История Великого мятежа

Глава XVIII (1645)

< Мы приближаемся к тому времени, описание коего не может понравиться читателю - ведь о слабостях и безрассудствах одной стороны ему предстоит теперь узнать ничуть не меньше, чем о злобе и порочности другой - и станет тяжелой и неблагодарной задачей для автора - ведь он должен будет дать суровую и нелицеприятную оценку характерам и поступкам самых разных людей: как тех, кто, чуждый мыслей об измене, желал королю всяческого блага, так и тех, кто с неистовым упорством стремился погубить и уничтожить корону. Именно тогда первоначальный запас любви, верности и мужества, побуждавших людей к борьбе, совершенно, по-видимому, истощился, и на смену им пришли нерадивость, лень и уныние; именно тогда особы, более других выставлявшие себя ревнителями общего блага и в самом деле желавшие, чтобы король сохранил всю свою власть, в конце концов пожертвовали благополучием государства и безопасностью государя собственным амбициям, страстям и обидам, а неблагоразумие и откровенная глупость людей, нимало не помышлявших о предательстве, причинили больше ущерба, чем это могли бы сделать прямое злодейство и преступление; именно тогда от собственной нерешительности и непостоянства, от несогласий и раздоров своих советников, неспособных предвидеть очевидное для остальных, страшившихся того, что не могло произойти, порой слишком долго размышлявших, прежде чем на что-либо решиться, а еще чаще принимавших решение без всякого обдумывания, и наконец, самое главное - никогда не осуществлявших с должной энергией того, что уже было обдумано и решено, - от всего этого король пострадал не меньше, чем от неутомимого усердия и непреодолимой мощи своих врагов.

Обо всем этом я и намерен рассказать со всевозможной обстоятельностью, честно и беспристрастно, чтобы читатель, ошеломленный великим множеством удивительных событий 1645 года и их прискорбными последствиями, не счел их причиной всеобщую нравственную порчу, будто бы поразившую английский народ, и не возложил вину на наш век (который произвел ничуть не меньше людей, беззаветно преданных короне, чем любая прежняя эпоха), но ясно понял, что все эти бедствия проистекали единственно лишь из безрассудства, дерзости, слабости, упрямства или гордыни определенных лиц. Равным образом, повествуя об этих событиях с подробностью, необходимой для верного их уразумения, невозможно будет избежать суждений о самом короле, которые, по-видимому, заставят иных усомниться в его мудрости и твердости, как если бы Его Величеству не хватило первой, чтобы предвидеть, а второй - чтобы предотвратить грозившие ему бедствия. Обескураженный и устрашенный подобными мыслями, я мог бы отказаться от должной свободы и откровенности при написании настоящей части моей Истории, удовлетвориться простым изложением случившегося и, не пытаясь найти подлинные причины тогдашних событий, представить их делом Промысла и следствием Божьего гнева - вместо того, чтобы показать, каким образом к этим последствиям привели слабости и ошибки людей, которых всемогущий Господь отнюдь не отдавал в полную волю их собственным беспорядочным страстям и безрассудным помышлениям.

Но я уже слишком далеко зашел в открытое море и до сих пор слишком чистосердечно повествовал о лицах и событиях, чтобы убояться теперь откровенного рассказа о том, что случилось в 1645 году. Я чувствую себя свободным от страстей, обыкновенно внушающих людям предубеждение против тех, о ком им приходится упоминать и чьи поступки они вольны судить. К особам, сыгравшим тогда самую скверную роль, я не питаю личной вражды и не испытываю ни малейшего недоброжелательства; напротив, многие лица, совершившие в ту пору самые прискорбные ошибки, были и остались моими друзьями, и впоследствии я никогда им не льстил, пытаясь извинить их прежние промахи и заблуждения. Непосредственный свидетель большей части того, о чем пойдет далее речь, я могу поручиться за истинность своих слов; о других же важных событиях, происходивших вдали от меня, я получал точные сведения из дневников и меморандумов Его Величества - даже тогда, когда король находился во власти врагов. Неизменно строгий и требовательный к себе, король не мог не понимать, что многие тогдашние несчастья впоследствии будут объяснять не только грубыми заблуждениями (чтобы не сказать хуже) людей, пользовавшихся его полным доверием, но и недостатком решительности в нем самом. А потому, приступая к этой части моего труда (предпринятого с одобрения и в защиту Его Величества), я хочу сделать очевидным для всего света, что из отчаянного положения, в котором оказался король, едва ли вообще существовал какой-либо выход, а с теми людьми и средствами, на которые он - с полным основанием - возлагал свои надежды, при сложившихся тогда обстоятельствах было, пожалуй, невозможно добиться большего успеха. Не отрицая его слабостей и ошибок, я рассчитываю показать, что этот государь отличался не только благочестием и добродетельностью, но и большим здравомыслием, а величайшие его неудачи объяснялись как раз тем, что, по природной своей скромности, он недостаточно доверял собственному разуму и часто следовал советам людей гораздо менее умных и проницательных, чем он сам.

Возвращаюсь к нашему повествованию. >

Несмотря на все надежды на то, что Ордонанс о самоотречении, прошедший после продолжительных споров через Палату общин, будет отклонен и отвергнут пэрами (и граф Эссекс таким образом останется главнокомандующим), прения по поводу Ордонанса отняли у Верхней палаты немного времени. Из Шотландии прибыл маркиз Аргайл; теперь он заседал в комитете вместе с комиссарами от этого королевства и оказывал на них большое влияние. В религиозных и церковных делах он был чистым пресвитерианином, но в вопросах государственных и военных выступал как совершеннейший индепендент. Самая мысль о мире и о сохранении за королем действительной власти была ему ненавистна, а к особе Его Величества, коему он был обязан величайшими милостями, маркиз питал глубоко укоренившуюся неприязнь. Аргайл успел крепко подружиться с сэром Генри Веном во время пребывания того в Шотландии, ведь каждому из них пришлись по вкусу политические принципы другого. С появлением же маркиза в Лондоне шотландские комиссары с меньшим, чем прежде, пылом противились ордонансу и планам преобразования армии, так что ордонанс о самоотречении — хотя он подразумевал отставку графа Эссекса, графа Манчестера, графа Уорвика и графа Денби (чьи влияние и авторитет, точнее, влияние, репутация и авторитет первых трех с самого начала войны управляли и руководили Верхней палатой) и лишение пэров права занимать какие-либо военные и гражданские должности — будучи передан в Палату пэров, встретил там весьма слабое сопротивление, а прежний довод (Палата общин сочла эту меру необходимой, и несогласие с ней обернется самыми пагубными последствиями) снова возымел действие.

Ордонанс прошел Палату пэров, и теперь графу Эссексу не оставалось ничего другого, как возвратить свой патент на звание главнокомандующего Парламенту, от которого он его некогда получил — каковое действие сочли нужным произвести с той же торжественностью, что и облечение графа соответствующими полномочиями несколькими годами ранее. Новым же главнокомандующим назначили и объявили Ферфакса, хотя граф Эссекс не спешил подавать в отставку, так что иные даже вообразили, будто он готов оспаривать решение Палат. Эссекс, однако, был неспособен на столь смелые действия, а к тому же всерьез полагал, что Парламенту еще понадобятся его услуги; единственной же причиной промедления с отставкой было желание графа получить точные сведения о всех необходимых формальностях этого акта. В конце концов решили, что он возвратит свой патент на совместной конференции Палат в Расписной палате, что и было им выполнено. Не обладая даром устного красноречия, он предпочел сделать это в письменной форме и вручил Палатам бумагу, в которой объявил, что служил им верно и преданно, часто рисковал ради них жизнью и готов был сложить голову у них на службе; но поскольку Парламент теперь решил, что с теми делами, которые он намерен совершить в будущем, лучше справится какой-то другой человек, то он, Эссекс, повинуется воле Палат и возвращает им свой патент. Завершалась же эта бумага словами, из коих явствовало, что граф недоволен тем, как с ним обошлись, и не считает, что эта перемена принесет Палатам пользу. Затем Эссекс покинул Парламент и отправился к себе домой — куда на другой день явились обе Палаты, дабы в самых лестных и восторженных выражениях, какие они только могли придумать, засвидетельствовать графу свою признательность и выразить благодарность за великие услуги, оказанные им королевству.

Согласно Ордонансу о самоотречении, вместе с графом Эссексом лишались своих постов граф Манчестер, сэр Уильям Уоллер, граф Денби и генерал-майор Масси; отрешению от прежней должности подлежал, разумеется, и Кромвель. Но тотчас же по принятии Ордонанса и еще до отставки Эссекса заправлявшая в Парламенте партия добилась того, что Кромвеля во главе кавалерийского полка отправили на запад деблокировать Таунтон — с тем, чтобы он находился в отсутствии в тот самый момент, когда прочие офицеры будут возвращать Палатам свои патенты. Приказ этот был сразу же исполнен, после чего вышло еще одно распоряжение, согласно которому новый главнокомандующий должен был послать с отрядом на запад другого офицера, а Кромвель — явиться в Парламент к точно установленному дню. Затем был назначен общий сбор армии, дабы главнокомандующий устроил смотр войскам и назначил новых офицеров вместо тех, кто лишился своих постов в соответствии с Ордонансом или не пожелал служить в армии Нового образца (а таких среди лучших командиров оказалось немало). С этого сбора главнокомандующий отправил письмо Парламенту с просьбой разрешить генерал-лейтенанту Кромвелю остаться при нем еще на несколько дней и ввести его в курс дел, без чего он, Ферфакс, просто не сможет выполнить возложенные на него задачи. Желание это казалось весьма разумным, и поскольку речь шла о чрезвычайно кратком сроке, оно не встретило особых возражений. Но уже вскоре от главнокомандующего пришло еще одно письмо, с настойчивым требованием оставить Кромвеля на службе вплоть до завершения кампании. Так индепенденты с полным успехом осуществили свой замысел, избавившись от всех тех, чьи взгляды и симпатии не совпадали с их собственными, и сохранив пост за Кромвелем — который, действуя именем Ферфакса, преобразовал армию, назначил офицеров, известных лишь ему и никому другому, и, как это вскоре станет совершенно очевидным, управлял отныне всеми военными делами, о чем мы еще расскажем более обстоятельно и пространно.

Хотя принятие Ордонанса о самоотречении и последующая реформа армии, потребовавшие немало времени, чрезвычайно замедлили подготовку неприятеля к открытию кампании, и король таким образом получил более продолжительную передышку, чем мог рассчитывать, однако все надежды на пополнение войск к началу военных действий зависели от усердия тех, кому был поручен набор солдат, так что нам не представится особых поводов упоминать о происходившем в Оксфорде до того момента, когда время года вынудило Его Величество покинуть этот город и выступить с армией в поход. А до той поры ареной всех событий служил запад, где принц Уэльский, едва прибыв в Бристоль, обнаружил, что его ожидает гораздо больше дел (от участия в коих он просто не сможет уклониться), чем думали прежде. Одной из важных целей приезда принца на запад (помимо другой, важнейшей и уже упомянутой выше) было, опираясь на его власть и авторитет и пользуясь его личным присутствием, уладить ссоры и устранить несогласия между знатными и влиятельными особами в тех краях (равно преданными королю, но причинявшими его интересам немалый ущерб прискорбными своими распрями и раздорами) и объединить усилия всех сторонников Его Величества в борьбе за общее дело, от успехов и торжества коего всецело зависели благополучие и безопасность каждого из них. Для достижения этой цели требовалось (помимо непосредственного участия принца и всяческой поддержки с его стороны), чтобы окружавшие его люди, коим было поручено ведение этих дел, выказывали величайшее усердие и действовали чрезвычайно умело. Но уже вскоре Его Высочество столкнулся с иной, совершенно неожиданной задачей и обнаружил, что ему предстоит бороться со злом гораздо более трудноискоренимым, которое, если вовремя с ним не покончить, неизбежно повлечет за собой куда более прискорбные последствия, нежели зло, упомянутое выше. Я веду речь о честолюбии, соперничестве и взаимной зависти армейских офицеров, из-за чего их войска забыли о всякой дисциплине, а жители тех краев страдали от грабежей и насилий, как будто оказались под властью неприятеля — и это в то самое время, когда в западных графствах со дня на день ожидали вражеского вторжения. Чтобы лучше это все понять, нам необходимо будет предварить дальнейший рассказ точным описанием состояния западных графств к моменту прибытия в Бристоль принца Уэльского.

Еще до отъезда принца на запад Его Величество отправил в Гемпшир лорда Горинга, выделив ему, по его же просьбе и для осуществления его собственного плана, отряд пехоты, кавалерии и драгун с пушками. Из Гемпшира Горинг замышлял двинуться в Сассекс, где, как он уверял, многие благонамеренные особы, с которыми он имел тесные сношения, обещали подняться и выступить за короля; такое же восстание, утверждал Горинг, произойдет в Кенте. В итоге он был назначен генерал-лейтенантом Гемпшира, Сассекса, Суррея и Кента; при этом король вовсе не желал, чтобы Горинг находился рядом с принцем, и даже не мог себе представить, что такое окажется возможным. Вначале Горинг попытался взять Крайстчерч, неукрепленный рыбацкий городок в Гемпшире, но был отбит с уроном и отступил к Солсбери, где его кавалеристы, не разбирая друзей и врагов, принялись творить те же самые бесчинства, какими они уже отличились в Гемпшире, так что этот край, прежде хранивший верность королю, а ныне истерзанный насилиями Горинга, с радостью встретил бы любую армию, которая избавила бы его от этих страданий. Пока лорд Горинг без всякой пользы стоял в тех местах, мимо него, не встретив ни малейшего противодействия, проследовал отряд кавалерии и драгун под началом немца Вандруска — он шел деблокировать Таунтон (осажденный полковником Уайндемом и находившийся в довольно тяжелом положении) и с успехом выполнил свою задачу. Примерно тогда же сэр Уильям Гастингс, комендант Портленда, с помощью сэра Уильяма Дайвса, командовавшего в Дорсетшире в должности генерал-лейтенанта, внезапным ударом взял Уэймут и захватил форты вместе с верхним городом; мятежники отступили в нижний город, отделенный от верхнего морским заливом и не имевший ни крупного гарнизона, ни сильных укреплений, почему им и рассчитывали овладеть скоро и без труда. Но для того, чтобы вражеские войска, освободившие от осады Таунтон (а их полагали гораздо более многочисленными, чем они были в действительности), не смогли помешать полному захвату Уэймута, и чтобы поскорее это дело завершить, туда по приказу из Оксфорда послали лорда Горинга — который сам того пожелал, ибо его друзья в Сассексе и Кенте, как он теперь заявлял, оказались не готовы к выступлению. Посредством этой меры надеялись быстро справиться с врагом как в Уэймуте, так и в Таунтоне. В итоге лорд Гоптон — а именно ему как фельдмаршалу Запада по праву принадлежало командование в этих графствах, куда он был отправлен королем для наведения порядка и улаживания раздоров — был особым приказом отозван в Бристоль, во избежание споров о старшинстве между ним и лордом Горингом, ведь один из них был генералом артиллерии, а другой — кавалерийским генералом, однако Гоптон являлся еще и фельдмаршалом Запада, где лорд Горинг никаких полномочий не имел.

Вскоре по прибытии к Уэймуту лорда Горинга с отрядом в три тысячи кавалеристов, полторы тысячи пехотинцев (не считая тех, кто его там встретил), драгунами и артиллерией из-за чьей-то вопиющей нерадивости и бездеятельности (чтобы не сказать хуже) этот чрезвычайно важный пункт вновь оказался в руках той самой жалкой горстки неприятелей, которых совсем недавно выбили из верхнего города в нижний и на которых смотрели уже как на пленников, находящихся по существу в полной власти осаждающих. Тайну этой роковой неудачи никогда не пытались раскрыть, но глас народный прямо и решительно возложил вину за случившееся на недостаток бдительности, свойственный генералу Горингу, который со всем своим воинством удалился после этого в Сомерсетшир. Прибыв в Бристоль, Его Высочество нашел запад в следующем положении: мятежники полностью овладели Дорсетширом, за исключением того, что мог защитить своим маленьким шерборнским гарнизоном сэр Льюис Дайвс, а также острова Портленд, не способного обеспечить себя продовольствием; гарнизон Таунтона, вместе с освободившим его от осады отрядом кавалерии и драгун, держал в подчинении обширную соседнюю область и беспокоил другие части Сомерсетшира; Девоншир, всецело занятый блокадой Плимута, был открыт с одной стороны вылазкам из Лайма, а с другой подвергался нападениям из Таунтона; королевским гарнизонам во всех трех графствах при отражении вражеского удара пришлось бы полагаться скорее на мощь укреплений (строительство коих, впрочем, нигде еще не было завершено, а в некоторых местах едва началось), нежели на число солдат и наличие необходимых запасов — а в это самое время войска лорда Горинга, не предпринимая никаких действий против мятежников, подвергали неслыханным грабежам границы Дорсета, Сомерсета и Девона. Правда, Корнуолл полностью находился во власти короля, но поскольку все его силы предназначались для блокады Плимута, он уже не мог ни послать подкрепления для какого-либо другого предприятия, ни должным образом подготовить собственные гарнизоны к защите от вражеского вторжения.

Около этого времени сэр Уильям Уоллер и Кромвель вместе выступили на запад и, проходя через Уилтшир, разгромили и пленили целый кавалерийский полк полковника Лонга, уилтширского шерифа, выказавшего в этом деле прискорбный недостаток мужества и воинского искусства; после чего, как можно было подумать, Уоллер и Кромвель вознамерились атаковать генерала Горинга, который был настолько встревожен доносившимся издали шумом, что отвел свои войска на запад от Таунтона — и так далеко на запад, что Вандруск сумел спокойно уйти восвояси во главе отряда кавалеристов и драгун, с которым он несколько ранее деблокировал Таунтон. Пока королевские войска бездействовали на границах Девоншира, сам лорд Горинг и почти все его старшие офицеры воспользовались возможностью как следует отдохнуть в Эксетере, где несколько дней подряд предавались возмутительному разгулу; кавалерия же Горинга, жившая по большей части вольным постоем, грабила местность вплоть до самых ворот Эксетера, и народ уже в начале года смог получить зловещее предзнаменование того, чего ему следует ожидать в будущем. Убедившись, однако, что сэр Уильям Уоллер, вопреки его прежним опасениям, на запад не спешит, и, прихватив с собой всю кавалерию и пехоту, какую только можно было взять из эксетерского гарнизона, Горинг возвратился к Таунтону и представил Его Высочеству отчет о своих действиях.

Между тем принц Уэльский, приняв в Бристоле сомерсетширских комиссаров, обнаружил, что они так ничего и не сделали, не исполнив ни одного из обещаний, данных ими в Оксфорде. Из кавалерийской и пехотной гвардии принца — а комиссары уверяли, что приходившаяся на их графство часть этого отряда будет готова к моменту его прибытия — не имелось в наличии ни единого солдата и ни одной лошади. Из денежных сумм, которые полагалось выделить на содержание Его Высочества (из расчета 100 фунтов в неделю) не поступило ни единого пенни, и так далее. В итоге принц, чтобы покупать себе хлеб, принужден был брать деньги взаймы у лорда Гоптона. И, что еще хуже, мы теперь ясно поняли, что за всем тем, что нам столь обстоятельно описывали и так твердо гарантировали в Оксфорде, стоят по существу лишь несколько человек, руководимых сэром Джоном Стоуэллом и м-ром Фаунтейном, но не пользующихся поддержкой остальных комиссаров Сомерсетшира или какого-либо другого из трех ассоциированных графств; и что люди, прежде столь самоуверенные в своих замыслах, не строят и не осуществляют действительных планов по набору людей и поиску денежных средств, но занимаются лишь тем, что выдвигают всевозможные возражения, выражают недовольство, враждуют между собой и сводят личные счеты. Каждый день они являлись с жалобами на того или иного начальника гарнизона; на дерзости и бесчинства солдат лорда Горинга; на то, что людей, живущих по соседству с Шерборном и Бриджуотером, заставляют работать на строительстве укреплений, и на многие другие вещи, в тогдашних обстоятельствах — и это отлично понимали сами жалобщики — по большей части попросту неизбежные, а порой и совершенно необходимые. Принц, однако, всячески пытался поддержать и ободрить этих людей; он говорил им, что все те безобразия, на которые они жалуются, его глубоко возмущают и он непременно с ними покончит, как только это будет в его силах; что войска лорда Горинга представляют собой отдельную армию, которая пришла в эти края прежде, чем прибыл сюда он, принц, и находится здесь для защиты их от Уоллера (уже готового вторгнуться в западные графства) и от таунтонского гарнизона, опустошающего, как это признают и сами жалобщики, весь Сомерсетшир; что ему самому очень хочется, чтобы армия Горинга, как только западные графства окажутся в состоянии обезопасить себя от врага собственными силами, поскорее ушла на восток; он просил растолковать ему, каким образом можно было бы завершить строительство городских укреплений, не прибегая к чрезвычайным мерам, то есть без привлечения местных жителей, и указать наиболее подходящий способ, изъявляя полную готовность поддержать их предложения; наконец, он призывал их продолжать набор людей и сбор денег в согласии с их собственными планами, обещая им всяческую помощь и содействие со своей стороны. Но как бы ни поступал и что бы ни говорил принц, комиссары ни с чем не соглашались, а сами не выдвигали никаких разумных предложений, способных послужить успеху общего дела.

Несколько ранее сэр Уильям Уоллер подошел со своими кавалеристами и драгунами к Бату, надеясь затем (как уже говорилось выше) неожиданно захватить Бристоль, воспользовавшись изменой в самом городе; но его расчеты не оправдались, и теперь, то есть в конце марта, он отступил в прилегавшие к графству Сомерсет области Дорсетшира, где его поджидал Кромвель; между тем лорд Горинг внезапно атаковал один из отрядов Кромвеля, квартировавший близ Дорчестера, захватил пленных и лошадей, а прочих неприятелей рассеял. Из-за раздоров с Уоллером (или выполняя приказ) Кромвель отступил к Ридингу на соединение с сэром Томасом Ферфаксом; сэр же Уильям остался в тех краях с намерением продолжить действия на западе, но наступать не спешил, ожидая подкрепления пехотой, которое ему должны были доставить морем в Уэймут. Лорд Горинг отошел к Бату и дал знать принцу, что хотел бы на следующий день встретиться в Уэллсе с двумя членами его совета, дабы сообща избрать наилучший образ действий. Соответственно, лорды Кейпл и Колпеппер прибыли на другой день к его светлости в Уэллс, где, после долгого обсуждения состояния западных графств в целом и признания огромной важности скорейшего взятия Таунтона (без чего от Сомерсетшира не будет большой пользы), лорд Горинг выдвинул и собственноручно письменно изложил свой замысел, указав во всех подробностях цели и предполагаемый порядок своих действий. Большую часть кавалерии, вместе с двумя сотнями посаженных на лошадей пехотинцев, он намеревался оставить в удобном месте у границ Дорсетшира и Уилтшира, откуда, если бы неприятель предпринял против них мощное и энергичное наступление, они могли бы отойти к главным силам; сам же Горинг, со всей пехотой, артиллерией и той частью кавалерии, которая окажется необходимой, должен был захватить или сжечь Таунтон. Чтобы обеспечить осуществление этого плана, Горинг просил Его Высочество отправить категорический приказ сэру Ричарду Гренвиллу (который, несмотря на уже посланные ему принцем распоряжения, а также приказания самого короля, не обнаружил в своих действиях той быстроты, какую можно было с основанием ожидать) выступить в поход самому и обязать сомерсетширских комиссаров лично участвовать в этом предприятии, а пока — позаботиться о создании достаточных запасов провианта для солдат. Узнав о желаниях генерала Горинга, Его Высочество уже на другой день в точности их все исполнил.

Однако несколько дней спустя, еще до того, как таунтонское предприятие удалось подготовить вполне, стали одно за другим приходить известия о приближении Уоллера с крупными силами кавалерии и драгун и отрядом пехоты; по этой причине план взятия Таунтона был на время отложен, а лорд Горинг настойчиво попросил принца отдать приказ сэру Ричарду Гренвиллу (который, имея 800 кавалеристов и более 2000 пехотинцев, не считая саперов, уже подошел к Таунтону) как можно скорее идти на соединение с ним, Горингом, дабы он мог затем либо спокойно ожидать неприятеля, если тот решится атаковать, либо принудить неприятеля к сражению, если тот предпочтет остаться на прежнем месте, т.е. в укрепленных лагерях близ Шефтсбери и Гиллингема. Соответственно, принц послал Гренвиллу прямой приказ выступить на соединение с лордом Горингом и в дальнейшем повиноваться всем распоряжениям его светлости. Однако сэр Ричард столь же прямо и недвусмысленно известил принца, что его солдаты не двинутся с места; что сам он твердо обещал девонширским и корнуолльским комиссарам не идти дальше Таунтона до взятия этого последнего; но если ему, Гренвиллу, не будут мешать, то уже вскоре он, вне всякого сомнения, сможет доложить о захвате города. Между тем лорд Горинг в течение недели произвел две чрезвычайно доблестные и удачные ночные атаки на лагеря сэра Уильяма, перебив и взяв в плен столько неприятельских солдат, что армия Уоллера после этих стычек уменьшилась, по общему мнению, почти на тысячу человек. Лорд Горинг по-прежнему утверждал, что без пехоты Гренвилла он не сможет ни развить свой нынешний успех, ни вступить в бой с главными силами мятежников; сэр же Ричард, несмотря на все распоряжения, столь же категорически отказывался выступать, заявляя, со своей стороны, что если бы он получил в подкрепление 600 солдат, то был бы в Таунтоне через шесть дней.

В это самое время сэр Уильям Уоллер, крайне ослабленный последними неудачами (а к тому же помнивший, что совсем скоро ему следует подать в отставку), повернул на восток и, совершая ночные марши, успел отойти вплоть до Солсбери прежде, чем лорду Горингу стало известно о его передвижениях. Тогда Его Высочество, приняв в расчет, что Уоллера уже не догнать (это признавал в своих письмах принцу сам генерал Горинг) и что войска под начальством Гренвилла, как и другие местные отряды, невозможно будет заставить драться до завершения таунтонского предприятия (неудачный исход коего и разрушил все наши надежды найти солдат и деньги в обширном графстве Сомерсет) и, с другой стороны, учитывая, что взятие Таунтона (а ведь сэр Ричард Гренвилл обещал управиться с ним за шесть дней, да и прочие люди, внимательно осмотревшие город, не думали, что перед ним придется задержаться надолго) не только внушит страх соседям, но и освободит армию в четыре тысячи человек кавалерии и пять тысяч человек пехоты, которую можно будет затем послать в любом направлении; что лорд Горинг, получив необходимое пополнение пехотой, сможет, в соответствии со своими полномочиями, вернуться к осуществлению прежнего замысла в Сассексе и Кенте, а Его Высочество уже в скором времени окажется во главе довольно сильной армии, набранной в четырех графствах ассоциации, которая либо овладеет теми немногими городами на западе, где еще стоят гарнизоны мятежников, либо сразу же двинется на соединение с Его Величеством, — в общем, приняв в соображение все эти обстоятельства, принц (с ведома и согласия принца Руперта, который находился тогда в Бристоле, участвовал во всех совещаниях и выступал в роли главного советника) написал 11 апреля лорду Горингу, стоявшему тогда близ Уэллса, что, по его мнению, кавалерии и драгунам его светлости следовало бы покинуть те места, где квартируют они ныне (к великому ущербу для обывателей) и расположиться на постой в Дорсетшире или Уилтшире, либо в обоих графствах сразу; пехоте же и артиллерии — в соответствии с планом, предложенным некогда его светлостью, — следует двинуться прямо к Таунтону; принц предоставил самому Горингу решать, останется ли он с кавалерией или выступит с пехотой, и выразил желание узнать его мнение и суждение обо всем этом замысле, ведь предложенные меры не предполагали каких-либо действий в течение ближайших двух дней. Письмо это Горингу отправили с полковником Уайндемом, который явился в тот день к принцу из лагеря под Таунтоном от сэра Ричарда Гренвилла и мог со знанием дела рассказать о силе неприятеля и о состоянии войск самого сэра Ричарда.

На другой день полковник Уайндем вернулся с коротким и сердитым письмом, в котором Горинг извещал принца, что, исполняя его приказ, он послал пехоту и артиллерию к Таунтону, а кавалерию — в другое место; сам же, поскольку теперь у него не осталось других дел, намерен отправиться в Бат для поправления здоровья.

Находясь в Бате, Горинг в частных беседах жаловался, что у него отобрали войска в тот самый момент, когда он собирался идти в погоню за Уоллером и имел возможность учинить неприятелю полный разгром; вдобавок Горинг поносил членов состоявшего при особе принца совета, которые-де послали ему приказ, оказавшийся чрезвычайно пагубным для дела короля. Между тем речь шла вовсе не о приказе, но всего лишь о мнении, которое основывалось на прежних предложениях самого же Горинга и о котором его просили теперь высказать свое суждение, и Горинг, если план принца показался ему неудачным, обязан был явиться к нему лично (поездка в Бристоль заняла бы полдня) или хотя бы послать Его Высочеству свои соображения на сей счет. Но после нескольких дней, весело проведенных в Бате, Горинг вернулся в прежнее расположение духа; когда же он наконец посетил принца в Бристоле и услышал, что у него нет причин опасаться нелюбезного к себе отношения, генерал удовлетворился этими словами, и все недоразумения, как можно было подумать, были благополучно устранены.

Когда пехоту и артиллерию лорда Горинга неожиданно отправили к Таунтону под начальством сэра Джозефа Уэгстаффа, принц, желая предотвратить любые ошибки и споры о старшинстве, послал туда же лордов Кейпла и Колпеппера, дабы те на месте улаживали могущие возникнуть ссоры и побуждали жителей графства всячески содействовать взятию Таунтона. Мера эта оказалась чрезвычайно удачной, ибо в самый день прибытия лордов сэр Ричард Гренвилл, приказав своим войскам подойти к Таунтону на расстояние мушкетного выстрела, отправился осматривать Уиллингтон-хаус, усадьбу в пяти милях от города, где мятежники держали гарнизон. Когда же выпущенная из окна пуля угодила ему в бедро и он упал, рану его сочли смертельной. Теперь, однако, никто не решался притязать на командование, ведь люди Гренвилла, хотя среди них и не было опытного офицера, чья репутация соответствовала бы важности столь высокого поста, превосходили своим числом отряд из армии Горинга и не желали подчиняться сэру Джозефу Уэгстаффу, и если бы не присутствие лордов, так вовремя оказавшихся под Таунтоном, то оба эти отряда пехоты, каждый из которых был слишком слаб, чтобы штурмовать город самостоятельно, могли бы рассеяться или, в лучшем случае, отойти на прежние квартиры, предоставив таунтонскому гарнизону полную свободу действовать так, как он сочтет нужным. Но поскольку лорды были под Таунтоном, а к ним, чтобы сообщить о положении дел в Девоншире, прибыл как раз сэр Джон Беркли, то Кейпл и Колпеппер убедили его принять на себя командование и продолжить осуществление плана по взятию Таунтона. Все офицеры обеих отрядов в свое время уже находились в подчинении у Беркли и теперь изъявили готовность повиноваться, пока не станет известна воля принца. При этом офицеры сэра Ричарда Гренвилла немедленно отправили в Бристоль нарочного, чтобы просить лорда Гоптона взять их под свою команду. Но его светлость не собирался вступать в бой во главе лишенной единства армии, но желал дождаться того момента, когда с уходом лорда Горинга он будет полностью восстановлен по решению лордов. За несколько дней сэр Джон добился немалых успехов и штурмом взял Уиллингтон-хаус (где был ранен Гренвилл). Здесь я не могу умолчать о том, что когда лорды явились к Гренвиллу (его как раз укладывали на носилки и готовились везти в Эксетер) и сообщили о военных мерах, которые они считали нужным предпринять, а он, как можно было подумать, полностью одобрил их планы, они попросили его подозвать своих офицеров (а большинство старших офицеров находилось в тот момент рядом с ним) и приказать им бодро и энергично продолжать начатое дело, теперь уже под командованием сэра Джона Беркли. Гренвилл пообещал им это сделать и тотчас же что-то сказал своим офицерам, стоявшим у носилок. Лорды решили, что сэр Ричард исполнил свое обещание, но впоследствии выяснилось, что дело обстояло не так, а скорее всего — совершенно иначе, ибо все то время, когда после отъезда Гренвилла под Таунтоном командовал сэр Джон Беркли, солдаты и офицеры уклонялись от выполнения своего долга.

Принц обнаружил, что усилия сомерсетширских комиссаров не приносят никакой пользы общему делу, а предложенный ими с такой самоуверенностью план ассоциации, хотя его осуществление нисколько не продвигается, служит тем не менее помехой и препятствием для всех прочих предприятий, ведь те, кто с самого начала и не собирался ничего делать, могли теперь найти для себя оправдание в очевидной неисполнимости этого замысла; другие же, первыми предложившие этот план, считали своим долгом не соглашаться ни на какие перемены в нем. Между тем один джентльмен (которого принц тотчас же по своем прибытии в Бристоль отправил в два самых западных графства, поручив ему настойчиво добиваться исполнения всех обещаний на предмет создания Ассоциации) сообщил, что графства Девон и Корнуолл всецело преданы Его Высочеству и готовы сделать для него все, что он им предложит. Этот джентльмен считал целесообразным созвать комиссаров ассоциированных графств, чтобы они, встретившись с принцем в каком-нибудь удобном месте и все основательно с ним обсудив, могли бы принять решения, способные наилучшим образом подвинуть вперед уже начатые предприятия — осаду Таунтона и набор солдат для полевой армии. Если бы этот совет был дан раньше, сразу же по приезде принца в Бристоль, когда Его Высочество увидел, что сомерсетширские джентльмены до крайности самоуверенны, но бестолковы и бездеятельны, и ясно убедился, что от них не стоит ждать никакой пользы до тех пор, пока энергия и единодушие западных графств их не расшевелят и не вынудят, оставив прежнее мрачное упрямство, делать то, что необходимо делать, то подобный план можно было бы с легкостью осуществить. Но уже вскоре по приезде Его Высочества в Бристоль мысль о его перемещении еще дальше на запад возбудила (бог весть почему) глубокую тревогу в Оксфорде, и оттуда поступило указание, что принц может покидать Бристоль не иначе, как по какой-то чрезвычайно веской причине, и не прежде, чем о ней известят Его Величество — тогда как, согласно полученным принцем инструкциям, ему следовало находиться там, где, по мнению его советников, это было бы всего полезнее для дела. Тем не менее необходимость встречи со всеми комиссарами была совершенно очевидной, Бристоль же, как полагали, отстоял слишком далеко от западных графств, и вдобавок в нем все сильнее свирепствовала чума, а потому принц, желая прежде всего поддержать предприятие под Таунтоном (тесно тогда обложенным сэром Джоном Беркли), решил отправиться на несколько дней в Бриджуотер и вызвать туда же комиссаров. Соответственно, он послал им письма с приказом явиться к нему в Бриджуотер в среду 12 апреля. Король в этот момент находился в Оксфорде и готовился к походу, принц Руперт занимался набором рекрутов в Вустере; мятежники же в Лондоне пребывали в известном замешательстве и растерянности из-за своего Нового образца, ведь они только что отрешили от военных должностей графа Эссекса, графа Манчестера, графа Денби и сэра Уильяма Уоллера и назначили главнокомандующим сэра Томаса Ферфакса, коему предстояло теперь создать новую армию из расстроенных и почти распавшихся частей; успехи же, достигнутые им на сем поприще, пока не слишком обнадеживали.

В назначенный день принц приехал в Бриджуотер. В этот город, находившийся почти в самом центре Сомерсетшира, прибыло много комиссаров от этого обширного графства; дорсетширские джентльмены отрядили в Бриджуотер сэра Джона Стренгвейза, м-ра Анкетилла Грея и м-ра Райвза; из Девоншира явились сэр Питер Болл, сэр Джордж Перри, м-р Сент-Хилл и м-р Маддифорд; из Корнуолла — сэр Генри Киллигрю, м-р Коритон, м-р Сквен и м-р Роскоррот. На следующее утро все эти люди явились к принцу и услышали, что Его Высочество прибыл в Бриджуотер, чтобы получить от них совет и оказать им помощь в том, что могло бы послужить миру и благоденствию каждого графства в отдельности и успехам дела короля в целом; что если план Ассоциации, некогда ими предложенный, теперь, по причине случившихся с тех пор событий и вновь возникших обстоятельств (а с того времени, как они впервые выступили с этим замыслом, и в самом деле произошли важные перемены), уже не кажется ими осуществимым в прежнем виде, то он, принц, готов согласиться на все изменения, какие они сочтут нужным предложить, и одобрить любые иные меры, а потому он желает, чтобы комиссары провели между собой совещание, определили наилучший образ действий и представили ему свои предложения, каковые он охотно примет. Несколько дней комиссары обсуждали эти вопросы в своем кругу, после чего все они (кроме сэра Джона Стоуэлла, который, противореча остальным и не слушая ничьих доводов, продолжал упорно требовать всеобщего восстания и не соглашался на что-либо меньшее) пришли к единодушному мнению, что первоначальный замысел следует пока отложить в сторону, заменив его другим планом, а именно: в чрезвычайно краткий срок (насколько я помню, речь шла самое большее о месяце) западные графства, действуя сообразно силам и возможностям каждого из них, должны будут набрать и вооружить 6 тысяч пехотинцев (помимо личной гвардии принца, то есть еще двух тысяч человек), не считая полуторатысячного отряда лорда Горинга, но включая пехоту сэра Джона Беркли и сэра Ричарда Гренвилла, стоявшую тогда под Таунтоном, коим все рассчитывали овладеть менее чем за месяц. Принц одобрил предложения комиссаров, были согласованы все подробности этого плана, определены дни сбора новобранцев, назначены офицеры, которым предстояло ими командовать, изданы соответствующие распоряжения, приняты все необходимые меры для захвата Таунтона — в общем, все обстоятельства складывались как нельзя лучше, внушая твердую надежду, что уже в самом скором времени удастся взять этот город и создать новую армию.

< Но пребывание принца в Бриджуотере имело не только благие последствия. До отъезда из Оксфорда он почти не занимался государственными делами и был совершенно в них несведущ; теперь же его убедили лично присутствовать на заседаниях Совета, внимательно следить за обсуждением различных вопросов, учиться говорить самому и оценивать чужие речи - чтобы таким образом постепенно набраться опыта и войти в курс дел. Однако по прибытии в Бриджуотер принц подпал под влияние бывшей своей кормилицы миссии Уайндем (к которой всегда питал самые теплые чувства), и эта вздорная и недалекая женщина отбила у него охоту к серьезным занятиям. Вдобавок принцу нередко приходилось слышать, как она с пренебрежением отзывается о членах Совета, и хотя сам он на первых порах сохранял к ним должное уважение, однако другие люди, следуя ее дурному примеру, стали позволять себе подобные же вольности, что обернулось впоследствии немалым ущербом для авторитета Его Высочества и никак не способствовало успеху его предприятий. Помышляя единственно лишь о выгодах и интересах собственного семейства, миссис Уайндем упорно домогалась земельных пожалований в пользу своего мужа; когда же принц отказался удовлетворить ее претензии без согласия членов Совета, раздосадованная интриганка попыталась, и не без успеха, внести раздоры в среду этих последних, а также, воспользовавшись обидами некоторых особ из окружения Его Высочества, якобы не получивших обещанных когда-то должностей, восстановить их против Совета.

Так образовалась партия недовольных, и по мере того, как она мало-помалу набирала силу, члены Совета постепенно теряли влияние на принца. Наконец, будучи женщиной дурно воспитанной и невероятно тщеславной, миссис Уайндем стремилась показать своим сомерсетширским соседям, какой властью над принцем она теперь обладает; во всяком собрании, при большом стечении народа она вела себя с Его Высочеством до крайности развязно и фамильярно и, что всего хуже, допускала пренебрежительные высказывания об особе короля. Именно по этой причине Его Величество, давно знакомый с характером миссис Уайндем, и не хотел, чтобы его сын покидал Бристоль (ведь по пути на запад он не мог миновать Бриджуотер).

Тогда же с полной ясностью обнаружилось, что лорд Горинг не строит никаких серьезных планов относительно Кента или Сассекса, но преследует совсем другую цель - стать главнокомандующим на западе. Едва прибыв в эти края, он принялся усердно обхаживать комиссаров Сомерсета и Девона, особенно тех из них, кто был расположен к лорду Гоптону. Пытаясь выставить в дурном свете действия последнего, Горинг утверждал, будто Гоптон неразумно расходует денежные средства западных графств, и обещал всюду навести должный порядок - если принц предоставит ему соответствующие полномочия. Явившись из Бата в Бриджуотер - якобы для того, чтобы посетить затем лагерь под Таунтоном и проверить, как идут осадные работы, - Горинг попытался привлечь на свою сторону собравшихся в Бриджуотере комиссаров. Усилия его не остались тщетными, и в предложения, поданные принцу, попал пункт о назначении Горинга главнокомандующим. Даже иные члены Совета, не питавшие к Горингу ни малейших симпатий, склонялись в пользу этой меры, как единственного, по их мнению, средства обеспечить единоначалие на западе. Сразу же осуществить свой замысел Горингу не удалось, и он решил действовать по-другому. Следует, впрочем, отметить, что ему твердо пообещали пополнение из нового набора, которое должно было довести численность его пехоты до трех тысяч человек; что же до высшего командования, то он по сути уже тогда им обладал, поскольку лорд Гоптон не вмешивался в дела армии.

Наблюдая за поведением Горинга с момента его прибытия на запад, все пришли к выводу, что он твердо решил остаться при особе принца, дабы никогда более не служить под началом Руперта. Подозревали также, что Горинг умышленно позволил Вандруску деблокировать Таунтон, а жалкой горстке мятежников вновь овладеть Уэймутом. Ведь если бы Таунтон был взят,то и сам Горинг стал бы не нужен на западе, и ему пришлось бы либо вновь приняться за осуществление прежнего плана касательно Сассекса, чего он никогда всерьез не собирался делать, либо возвратиться с армией к королю, чего ему хотелось еще меньше. Как-то раз (еще до окончания аксбриджских переговоров) не сдержанный на язык Горинг с досадой сказал на одной из пирушек, что когда-то королева Франции дурно обошлась с ним и с его отцом, но он надеется уже вскоре достигнуть такого положения, что король сочтет за благо относитьcя к них обоим гораздо уважительнее. Между тем король, по ходатайству самого Горинга, назначил его отца капитаном гвардии алебардщиков и возвел в достоинство графа Нориджа, после чего Горинг стал зваться лордом - титул, чрезвычайно тешивший его самолюбие. А во время одного из кутежей в Эксетере его брат Портер (командующий кавалерией) доверительно сообщил некоторым знатным особам, что Горинг полон решимости стать главнокомандующим у принца - либо, в противном случае, дать почувствовать свое крайнее недовольство. Столь откровенные речи, как и дерзкие поступки Горинга, внушали членам Совета в Бристоле горячее желание сделать все, чтобы не допустить осуществления подобного замысла.

Когда на совещании в Бриджуотере были улажены общие дела четырех графств, комиссары от Девоншира пожаловались Его Высочеству на сэра Ричарда Гренвилла. Последний, рассказали комиссары, твердо пообещал взять Плимут к Рождеству и, получив в Девоншире и Корнуолле все затребованные им средства, обязался набрать 1200 кавалеристов и 600 пехотинцев, а также приобрести для них оружие и амуницию. В действительности же Гренвилл купил не более 20 бочек пороха, оружия не приобрел вовсе (а заимствовал его из магазинов графств) и набрал лишь половину того числа солдат, какое обязан был выставить и содержать. Когда же ему приказали идти к Таунтону, он созвал posse comitatus[38] и привел безоружных людей в Эксетер, где снабжать их всем необходимым пришлось уже местным комиссарам. Под Плимутом Гренвилл оставил 2000 пехотинцев и 400 кавалеристов, но продолжал взимать контрибуции в прежнем объеме, как будто там все еще стояла армия из 6000 человек пехоты и 1200 человек кавалерии, получая таким образом для блокады Плимута больше денег, чем расходовалось их тогда на содержание гарнизонов Эксетера, Дартмута, Барнстейпла и Тивертона,а также на строительство укреплений.Упомянув наконец о том, что Горинг беспрестанно вмешивается в дела местных властей, враждует с сэром Джоном Беркли и сеет вокруг распри и раздоры, к великому ущербу для интересов короля, комиссары просили Его Высочество установить ясные границы полномочий сэра Ричарда и запретить ему взимать денежные суммы сверх того, что необходимо для содержания оставшихся под Плимутом войск.

Всё это звучало весьма убедительно, и для улаживания споров принц послал в Эксетер лордов Кейпла и Колпеппера,а также канцлера Казначейства, поручив им расследовать на месте жалобы комиссаров и разграничить юрисдикцию сэра Джона Беркли и сэра Ричарда Гренвилла.

Прибыв в Эксетер, лорды сразу же посетили сэра Ричарда Гренвилла (не вполне оправившись после ранения, он все еще был прикован к постели). Рассматривая свое посещение как визит вежливости, они не стали отвечать на жестокие упреки, с которыми Гренвилл обрушился на Беркли. Явившись к нему на другой день, лорды услышали все ту же брань по адресу сэра Джона, но когда они предложили Гренвиллу указать причины своего недовольства, он упомянул лишь о каких-то дерзких словах Беркли, а также о том, что последний не позволил ему арестовать некоторых особ. Выяснилось, что некоего м-ра Симса, мирового судью графства (богатого человека и дряхлого старика), Гренвилл обвинил в пособничестве мятежникам. Названный джентльмен настаивал на своей невиновности и требовал законного суда, но сэр Ричард объявил Симса изменником и дал ему три дня на уплату тысячи фунтов выкупа, угрожая, что в противном случае с ним поступят по-другому. Симс обратился за помощью к сэру Джону Беркли, и тот, воспрепятствовав немедленному аресту несчастного людьми Гренвилла, отправил сэру Ричарду весьма учтивое послание, в котором пытался убедить адресата, что забирать из дому больного старика было бы слишком жестоко, тем более что самые уважаемые джентльмены графства ручаются, что он явится в суд по первому же требованию. Посчитав себя ограбленным на тысячу фунтов, Гренвилл ответил Беркли безобразно грубым письмом - там же пожаловался на обиду и решительно отказался, несмотря на все наши доводы, признать очевидную незаконность своих действий. Со своей стороны, сэр Джон Беркли жаловался в своих письмах на то, что приведенные Гренвиллом под Таунтон солдаты либо уходят из лагеря, либо уклоняются от выполнения воинского долга (как он полагает - по наущению своего бывшего командира); что вопреки прямому запрету причинять какой-либо ущерб Уиллингтон-хаусу (где по овладении Таунтоном можно было бы поставить гарнизон), один из офицеров Гренвилла сжег усадьбу; и что сам сэр Ричард по-прежнему взимает незаконные поборы и рассылает противоправные распоряжения.

Гренвилл все эти обвинения отверг, хотя, насколько можно было судить, покидавшие осадный лагерь под Таунтоном солдаты возвращались к нему, встречая самый любезный прием, а подполковник Робинсон, получивший от Беркли приказ не трогать Уиллингтон-хаус, велел спалить усадьбу тотчас же после того, как съездил в Эксетер к Гренвиллу.

Внимательно затем рассмотрев соответствующие документы, лорды обнаружили, что полномочия Гренвилла и Беркли во многом совпадают; именно это и создавало почву для соперничества, тем более неизбежного между столь нерасположенными друг к другу особами. Когда же они спросили у сэра Ричарда, сколько войск, по его мнению, нужно оставить для блокады Плимута, и каким должно быть их содержание, он ответил им, и довольно разумно, после чего заявил, что ему наскучило сидеть под Плимутом, и он надеется, что принц позволит ему присоединиться к полевой армии, где он мог бы принести гораздо больше пользы. Лорды ответили, что принц был бы чрезвычайно доволен, если бы сэр Ричард принял участие в создании новой армии, набор в которую уже начался, и готов доверить ему второй по старшинству пост - но в таком случае возникнет вопрос о начальстве над войсками, блокирующими Плимут.

Обрадованный предложением Его Высочества, Гренвилл тут же объявил, что с этой задачей лучше всех справится сэр Джон Беркли.

Выполнив таким образом свое поручение и уладив все споры, лорды возвратились к принцу в Бристоль, и только канцлер Казначейства задержался на некоторое время в Эксетере, чтобы согласовать с комиссарами западных графств порядок сбора и распределения средств, необходимых для содержания войск, оставшихся под Плимутом, а также гарнизонов Эксетера, Дартмута, Барнстейпла и Тивертона. >

Как только Его Высочество вернулся в Бристоль (а было это в последний день апреля), король велел Горингу идти с кавалерией и драгунами к Оксфорду — таким образом Его Величество рассчитывал устранить угрозу со стороны Кромвеля, который с сильным отрядом конницы и драгун выжидал удобного момента, чтобы помешать королю соединиться под Вустером с принцем Рупертом. Горингу, пусть и крайне раздосадованному этим приказом, не оставалось ничего другого, как повиноваться. Не теряя времени, он выступил навстречу королю, а по пути (дело было вечером, накануне дня его прибытия в Оксфорд) внезапно атаковал один из лагерей кромвелевской кавалерии, а также отряд конницы Ферфакса, который пытался переправиться через реку Айсис, — и атаковал столь удачно, что разбил и рассеял неприятеля, причинив ему большой урон, чем снискал себе громкую славу и обеспечил чрезвычайно радушный прием в Оксфорде. Разгромить и привести в полной расстройство подобный отряд, да еще на заре создания Нового образца, и в самом деле значило добиться весьма своевременного успеха, ведь Горинг таким образом разрушил прежние планы Парламента и вынудил Ферфакса назначить новое место сбора своей формирующейся армии, еще дальше от главных сил короля.

Между тем принц Руперт, почти не встречавший теперь возражений в Совете, всю зиму убеждал короля двинуть войска на север и обрушиться на шотландскую армию в Йоркшире прежде, чем Ферфакс успеет по-настоящему подготовить армию Нового образца к выступлению в поход. Подобный замысел нельзя назвать неразумным, как невозможно порицать принца за то, что ему не терпелось взять реванш у шотландцев за случившееся в прошлом году; сделать же это теперь, когда они действовали отдельно от англичан (которые по существу и одержали победу над принцем), было бы, по его мнению, не так уж трудно. С походом на север не следовало медлить еще и потому, что по пути можно было бы деблокировать тесно обложенный неприятелем Честер, а затем быстро выйти к Понтефракту, под которым стояла шотландская армия; и если бы ее удалось разбить, то король вновь сделался бы владыкой едва ли не всего севера; и многие полагали, что добиться этого теперь, ввиду творимых шотландцами бесчинств и их неприязни к армии Нового образца, было бы легче, чем когда-либо прежде. На следующий день по прибытия Горинга в Оксфорд устроили общий сбор армии. Она состояла тогда из пяти тысяч пехотинцев и шести тысяч кавалеристов, и уменьшать ее численность перед самым началом кампании, в которой королю предстояли большие и трудные дела, было бы неразумно. Весьма вероятно, что если бы все эти силы продолжали действовать вместе, то летняя кампания имела бы иной, лучший исход.

Ферфакс стоял тогда близ Ньюбери, еще не готовый к выступлению; впрочем, степень его неготовности сильно преувеличивалась. Поговаривали, что он намерен бросить всю свою армию на деблокаду Таунтона, находившегося тогда в почти безнадежном положении; сделав это, Ферфакс покрыл бы себя славой и обеспечил бы Парламенту едва ли не такое же влияние на западе, какое имел в ту пору король. Исходя из этого предположения, сочли разумным и, соответственно, предложили королю, чтобы он сам двинулся со своей армией на запад: таким образом Его Величество смог бы не только предотвратить деблокаду Таунтона, но и принудить к сражению Ферфакса прежде, чем тот успел бы соединиться с Кромвелем, все еще собиравшим свои войска. Это было общее мнение всех членов Совета, с которыми король обыкновенно обсуждал дела — за исключением принца Руперта и сэра Мармадьюка Лангдейла, командовавшего северными кавалеристами, коим не терпелось вернуться в родные края. И тут взаимное нерасположение принца Руперта и лорда Горинга начало обращать их усилия к одной цели. Принц понял, что Горинг — красноречивый человек и большой острослов — способен в любом споре склонить короля на свою сторону, и опасался, что, став близким приятелем лорда Дигби, Горинг быстро добьется такого влияния на короля, которое затмит его собственный авторитет в глазах Его Величества. А потому желание Руперта вновь спровадить Горинга на Запад было ничуть не менее сильным, чем нежелание Горинга оставаться там, где командовал принц. На этой почве между ними возникли чрезвычайно дружеские и доверительные отношения: Руперт выложил Горингу все, что ему откровенно говорили члены Совета еще в ту пору, когда сама мысль о пребывании Горинга рядом с принцем Уэльским была ненавистна Его Высочеству; а Горинг, со своей стороны, сообщал Руперту все, что, по его мнению, могло было настроить принца против королевских советников. А потому они решили сделать все возможное, чтобы подорвать авторитет и ослабить влияние Тайного совета. Короля настоятельно попросили выслушать доклад о положении дел на западе от самого Горинга, а недавний успех последнего, вместе с хитрыми уловками лорда Дигби, имели своим следствием то, что король слишком легко поверил сказанному. С чрезвычайной дерзостью и решительностью Горинг заявил королю, что если бы, по прямому приказу принца и вопреки его собственному мнению и совету, у него не отняли войска и не использовали их для осады Таунтона, то он, несомненно, уничтожил бы всю армию Уоллера и не допустил подхода тех неприятельских сил, которые доставили Его Величеству столько хлопот под Оксфордом; и что при всяком его появлении у принца с ним обходились весьма неуважительно, не призывая на заседания Совета и заставляя ждать за дверью, вместе с просителями низкого звания. Затем Горинг распространился о событиях в Бриджуотере, пытаясь при этом, бросив тень на других, выставить в наилучшем свете самого себя.

На самом же деле (а правдивую историю осады Таунтона мы изложили выше во всех подробностях) отступавший на восток Уоллер уже успел пройти Шефтсбери прежде, чем Горингу стало что-либо известно о его местонахождении; и Горинг сам тогда признал, что Уоллера уже не догнать; принц и Совет неизменно относились к Горингу с величайшим уважением, какое только могло быть оказано подданному; если он находился в Бристоле, его всегда приглашали и допускали на заседания Совета, когда же Горинг отсутствовал, Совет посылал ему свои суждения и соображения по всем вопросам, которые предлагал Горинг, и предоставлял ему полную свободу действовать на месте так, как он сам сочтет наиболее целесообразным. И однако Горинг добился такого влияния, что король в своем письме к принцу от 10 мая распорядился, чтобы генерала Горинга допускали ко всем прениям и обсуждениям, и спрашивали его мнение, как если бы он официально входил в состав Совета; чтобы — поскольку принц Руперт дал ему право назначения на командные должности в этой армии — все офицерские патенты утверждались генералом Горингом, и ни один подобный акт не совершался принцем от собственного имени (кроме как в случаях, относящихся единственно лишь до Ассоциации западных графств); чтобы Совет извещал Горинга о всех своих планах и соображениях, а Его Высочество и в мыслях не имел отдавать Горингу какие-либо прямые и обязательные к исполнению приказы — хотя, согласно инструкциям, которые принц привез с собой из Оксфорда, свои полномочия — и генералиссимуса, и главнокомандующего на западе — он должен был употреблять так, как сам сочтет наиболее удобным и разумным. С этими распоряжениями торжествующий лорд Горинг и возвратился на запад, где мы его теперь и оставим, а сами будем сопровождать Его Величество в злосчастном походе, пока у нас не появится достаточная причина оплакать роковое решение отпустить Горинга вместе с его войсками в тот самый момент, когда его присутствие (если бы только этот человек был рожден верным слугой отечества) могло бы принести великую пользу королю; ведь впоследствии такой возможности Горингу уже не представилось.

Когда Горинг отделился от главных сил короля, Его Величество выступил к Ившему, а по пути присоединил к своей армии гарнизон Кемден-хауса, который, не принося ни малейшей пользы общему делу, служил лишь орудием обогащения для распутного коменданта, подчинившего всю округу своему необузданному тиранству. Покидая Кемден-хаус, он без всякой разумной причины сжег эту великолепную усадьбу, где слишком долго квартировал и постройка которой обошлась не так давно более чем в тридцать тысяч фунтов. Через несколько дней по оставлении королем Ившема неприятель внезапно им овладел, или скорее взял штурмом, воспользовавшись малочисленностью защитников городских укреплений. Потеря Ившема в самом начале летней кампании стала дурным предзнаменованием, а к тому же прервала всякое сообщение между Вустером и Оксфордом, и ее не вполне возместил захват Хаксли-хауса в Вустершире — сильно укрепленной мятежниками усадьбы, которой войска короля овладели за два дня, взяв в плен коменданта и еще сто двадцать человек; их затем обменяли на попавших в плен в Ившеме. Так, медленными неспешными маршами армия продвигалась к Честеру, однако в Стаффордшире на встречу с королем прибыл сам честерский комендант лорд Байрон и сообщил, что мятежники, услыхав о приближении Его Величества, отступили. Теперь не оставалось ничего другого, как продолжать осуществление северного плана, и, в соответствии с этим замыслом, армия двинулась дальше, но тут пришло известие, что Ферфакс послал сильный отряд для деблокады Таунтона, а сам приступил к осаде Оксфорда. Это не могло не повлечь за собой некоторых изменений в прежних планах, во всяком случае их выполнение несколько замедлилось; хотя все знали, что Оксфорд отлично подготовлен к обороне и опасаться его падения не было ни малейших причин, зато имелись все основания желать, чтобы Ферфакс застрял под его стенами надолго. В итоге пришли к заключению, что лучшим способом отвлечь силы Ферфакса от Оксфорда была бы атака какого-нибудь пункта, находящегося в руках Парламента.

Поблизости от тех мест, где стоял тогда король, неприятель не имел города более важного, чем Лестер, занятый сильным гарнизоном под начальством сэра Роберта Пая; и принц Руперт, всегда готовый к смелым и решительным предприятиям, бодро взялся за дело и тотчас же выслал вперед сэра Мармадьюка Лангдейла с приказом окружить кавалерией этот город, занимавший весьма обширное пространство. На следующий день (а это был последний день мая), когда к Лестеру подтянулась вся армия, принц, внимательно его осмотрев, велел немедленно установить батарею с южной его стороны, напротив высокой каменной стены, впрочем, довольно ветхой, что, благодаря неотлучному присутствию Руперта, было выполнено с изумительной быстротой. Затем принц послал коменданту ультиматум о сдаче, когда же тот дал на него неудовлетворительный ответ, батарея открыла огонь и за несколько часов пробила в стене столь обширную брешь, что общий приступ, с участием всей армии, решено было устроить в ту же ночь и сразу в нескольких местах, нанося главный удар через уже проделанную брешь. Неприятель, однако, защищал ее чрезвычайно храбро и упорно, и войска короля, дважды после жестокого кровопролития с большим уроном отбитые, пали духом и уже готовы были отступить — когда другой отряд, атаковавший с противоположной стороны и поддержанный кавалеристами (которые только что подоспели из Ньюарка, спешились и пошли в бой с палашами и пистолетами в руках), ворвался в Лестер, проложив путь для своих товарищей, так что к рассвету (а штурм продолжался всю ночь) вся королевская армия находилась внутри городских укреплений. Тогда комендант, а с ним все офицеры и солдаты гарнизона, общим число тысяча двести человек, положили оружие и сдались в плен, а победители, развивая свой успех, с обыкновенной в подобных случаях разнузданностью устремились за добычей и подвергли ужасному разграблению весь город, не разбирая ни лиц, ни мест. Жертвой разъяренных и жадных солдат стали тогда не только частные дома, но также церкви и больницы — к великому прискорбию короля, который отлично знал, что в Лестере, несмотря на крайнюю враждебность большинства его жителей, оставалось немало тех, кто сохранил ему верность, и кого он искренне желал уберечь от постигшей остальных судьбы; но при подобных обстоятельствах проводить различия между людьми невозможно. Хотя штурм Лестера оказался успешным — уже потому, что завершился взятием города и занял немного времени — он стоил королевской армии значительных потерь: в ходе приступа легло на месте около двухсот солдат и немало офицеров (в том числе полковник Сент-Джордж и другие видные особы); кроме того, многие получили ранения и увечья. Комендантом Лестера король тотчас назначил лорда Логборо (младшего сына графа Гентингдона), доблестно ему служившего с самого начала войны, а заместителем коменданта — сэра Мэтью Эплйарда, смелого и опытного солдата.

То, что Лестер, главный город графства, пал, как только король подступил к его стенам, и то, что взят он был исключительно благодаря величайшей храбрости штурмующих, покрыло славой королевскую армию и вселило необыкновенный ужас в сердца людей, заседавших в Вестминстере, которые вновь задумались об условиях мира, предложенных им в Аксбридже и ими тогда отвергнутых. И вот эти люди принялись поносить свою армию Нового образца и осыпать упреками тех, кто убедил их выказать черную неблагодарность и прогнать старого главнокомандующего (всячески теперь разжигавшего их недовольство). С того времени, как армия короля выступила в поход, твердили они, не прошло и трех недель, но за столь краткий срок она овладела двумя сильно укрепленными пунктами, Хаксли-хаусом в Вустершире и городом Лестер, принудив их гарнизоны сдаться без всяких условий — а в это время их новый главнокомандующий Ферфакс лишь маневрировал на почтительном расстоянии от Оксфорда, в надежде, что гарнизон его, поддавшись уговорам перепуганных дам, в конце концов капитулирует, только бы их успокоить; а еще попытался взять находившуюся поблизости маленькую усадьбу Борстел-хаус, но, отбитый с чувствительным уроном, бесславно отступил и от нее, и от Оксфорда. Речи эти были так хорошо известны в Сити и производили столь сильное впечатление на обе Палаты, что их члены исполнились страстного желания мира и помышляли теперь лишь о том, как бы возобновить прерванные переговоры или устроить новые — но тут злой гений нашего королевства в одно мгновения совершенно изменил картину.

Лестер был таким местом, где король, со всяческим удобством и без малейшего ущерба для своей чести, мог бы преспокойно оставаться до тех пор, пока его армия не получит подкрепления и как следует не отдохнет. Полковник Джерард шел к нему из Уэльса с отрядом в три тысячи человек пехоты и кавалерии; и у короля были основания ожидать, что вскоре к нему присоединится со своей конницей лорд Горинг, ведь уже по прошествии четырех или пяти дней с того момента, как Горинг, получив упомянутые выше (и так обрадовавшие его самого) приказы, покинул короля, у Его Величества появились причины пожалеть о подобном разделении сил, и он послал Горингу новое распоряжение — как можно скорее возвращаться назад. Но преследовавший короля злой рок, вместе с непостоянством и нерешительностью, столь характерными для окружавших его людей, подтолкнули Его Величество к мерам, при тогдашних его обстоятельствах не оправданным. Король не знал, что Ферфакс уже отступил от Оксфорда, согласно же сообщениям, будто бы посланным оттуда некоторыми особами, Оксфорд находился в отчаянном положении. Между тем в Оксфорде оставался герцог Йоркский, там были члены Совета, множество лордов и дам (посылавших известия своим друзьям), а также все военные запасы, и если бы всё это попало в руки неприятеля, то Лестер уже не мог бы возместить такую потерю. На эти обстоятельства весьма некстати, но чрезвычайно настойчиво указывали люди, которые, уж верно, не могли иметь в мыслях ничего дурного, и король решил идти прямо к Оксфорду, для чего, пять дней спустя по взятии Лестера, назначил общий сбор своей армии. Смотр этот мог бы дать королю разумные основания для отказа от нового плана, ибо с полной ясностью показал, до какой степени ослабили его армию лестерское дело и последующие события — я имею в виду потери убитыми и ранеными в ходе самого штурма; войска, оставленные в качестве гарнизонов; и, наконец, множество солдат, бежавших с награбленным добром; впрочем, их возвращения можно было ожидать уже через несколько дней. Так или иначе, численность оставшейся с королем пехоты не превышала трех с половиной тысяч человек — слишком мало для решительной битвы за корону. Вдобавок все кавалеристы с Севера, надеявшиеся, как и обещал им король, возвратиться домой, были настолько раздосадованы новым замыслом, что удержать их под знаменами удалось лишь с великим трудом, и хотя этих кавалеристов в конце концов уговорили выступить в поход, они еще не пришли в прежнее расположение духа, чтобы полагаться на них в том случае, если бы армия неожиданно вступила в бой.

Несмотря на всё это, марш продолжился, а на следующий день, когда король был в Харборо, стало известно, что Ферфакс отступил от Оксфорда, не рискнув приблизиться к нему настолько, чтобы произвести хоть один выстрел из пушки; что при штурме Борстел-хауса он был отбит, потеряв немало солдат и офицеров, после чего удалился со всей своей армией к Бекингему. Но эти новости еще сильнее разожгли всеобщее желание сразиться с Ферфаксом. Конечно, доводов в пользу похода на север теперь поубавилось, ибо в таком случае войска короля (и это была действительная опасность) могли бы столкнуться лицом к лицу с шотландской армией, имея у себя в тылу Ферфакса. Но ведь для короля по-прежнему оставался открытым еще один, столь же разумный образ действий — отход к Лестеру или к Вустеру, где он мог бы рассчитывать на подкрепления (и наверняка получил бы их), тогда как неприятель, которому в таком случае пришлось бы самому искать противника, неизбежно оказался бы в невыгодном положении. Эти аргументы, однако, не были приняты в расчет, ибо всем казалось, что войска Ферфакса, потерпев неудачу в первых же своих предприятиях, пали духом; что парламентский главнокомандующий намерен уклоняться от встречи с противником до тех пор, пока его солдаты вновь не обретут мужество и не окажутся способны выдержать бой с армией столь грозной, какова теперь победоносная армия короля; и что по этой самой причине было бы всего разумнее найти врага и сразиться с ним уже сейчас, пока он еще не избавился от своих страхов — в общем, каждый тогда считал за истину то, чему сам хотел верить. Итак, армия двинулась к Девентри в Нортгемптоншире, где, из-за отсутствия каких-либо сведений о местонахождении и планах неприятеля, король оставался в бездействии в продолжение пяти дней.

13 июня король получил известие, что Ферфакс движется к Нортгемптону с сильной армией — гораздо более многочисленной, чем сообщали ему ранее. По этой причине Его Величество отошел на следующий день к Харборо, с намерением возвратиться затем в Лестер, чтобы пополнить свою армию пехотой из Ньюарка и действовать оборонительно, пока не подоспеют другие части, на скорый подход которых он мог тогда рассчитывать. Но той же ночью в Харборо пришло тревожное известие: в десяти милях уже стоит сам Ферфакс. Немедленно созвали военный совет, прежний план мгновенно отбросили и тут же приняли новое решение — «Драться!»; это непреодолимое желание охватывало королевскую армию всякий раз, когда неприятель оказывался поблизости. Оставаться на месте и ждать его подхода участники совета не захотели, но предпочли повернуть назад и прежним путем двинуться ему навстречу. В итоге, ранним утром, в субботу 14 июня, вся королевская армия расположилась на поднимавшейся в гору местности к югу от Харборо (имея его у себя за спиной). На этой чрезвычайно выгодной позиции войска построились в боевой порядок, готовые как нанести удар, так и встретить вражескую атаку. Главными силами пехоты, примерно в 2500 человек, командовал лорд Астли (которого король совсем недавно сделал бароном); правое крыло кавалерии, около 2000 бойцов, находилось под начальством принца Руперта; на левом фланге, состоявшем из северной и ньюаркской кавалерии, общим числом не более 1600 человек, распоряжался сэр Мармадьюк Лангдейл; в резерве оставались лейб-гвардия короля под командой графа Линдси и пехотный полк принца Руперта, в общей сложности — чуть более 800 человек, а также конная гвардия короля под начальством лорда Бернарда Стюарта (только что возведенного в достоинство графа Личфилда), насчитывавшая в тот день около 500 всадников.

Построенная в превосходном порядке армия оставалась на этой позиции в ожидании неприятеля. Но примерно в 8 часов утра вдруг возникли сомнения в точности уже полученных о нем известий, и командира отряда разведчиков послали раздобыть новые сведения. Тот (забравшись, по-видимому, не слишком далеко) вскорости вернулся и объявил, что, проехав на три или четыре мили вперед, он нигде не встретил неприятеля и ничего о нем не услышал. По армии мгновенно разнеслась весть: «Враг отступает». Тогда принц, взяв с собой отряд кавалерии и мушкетеров, сам отправился на разведку, рассчитывая отыскать противника и принудить его к битве; главные же силы оставались на том же месте в прежнем положении. Не успев удалиться даже на милю, Его Высочество получил достоверные сведения о приближении неприятеля, а вскоре сам увидел авангард парламентской армии — но, кажется; не очень отчетливо, ибо он решил, что враг отступает. Тогда Руперт со своими кавалеристами приблизился к неприятелю, остальной же армии велел поскорее следовать за ним. «Принц требует, чтобы вы не теряли времени!» — объявил гонец, доставивший его приказ. После чего отличная позиция была покинута, превосходный боевой порядок нарушен, и армия со всей поспешностью устремилась навстречу врагу. Когда же она прошла примерно полторы мили, обнаружилось, что вражеская кавалерия стоит на высоком холме близ Незби — с которого неприятель мог ясно видеть марширующую по открытой местности армию короля, имея при этом полную возможность и достаточно времени, чтобы построить собственные войска самым выгодным и удобным образом. От природы пылкий и нетерпеливый принц не способен был ни долго и хладнокровно наблюдать за находившимся у него в виду неприятелем, ни поверить, что тому достанет мужества выдержать его удар. В итоге армия вступила в бой, не успев развернуть пушки и выбрать подходящее место для сражения, и теперь, когда искусство ее командиров потерпело полный крах, оставалось уповать лишь на храбрость ее солдат.

Битва началась около 10 часов. Первый удар, во главе собственного эскадрона и эскадрона своего брата принца Морица, нанес принц Руперт; он атаковал с обычной своей энергией и, великолепно поддержанный другими эскадронами, сломил перед собой всякое сопротивление и овладел шестью лучшими орудиями мятежников. Лорд Астли со своей пехотой, хотя ей пришлось подниматься в гору, двинулся против пехоты Парламента, которая открыла огонь из пушек, но с перелетом. Не лучше стреляли вражеские мушкетеры, ведь пехотинцы обеих сторон смогли ясно увидеть друг друга, лишь оказавшись на расстоянии выстрела из карабина. Тогда пехота короля бросилась в атаку и, действуя, по своему обыкновению, шпагами и прикладами мушкетов, причинила неприятелю большой урон и привела его в величайшее расстройство и замешательство. Конница правого крыла и пехота имели, таким образом, успех, и наступали; на левом же фланге с не меньшей решимостью двинулись вперед пять кавалерийских отрядов сэра Мармадьюка Лангдейла. Встретил их командовавший вражеской конницей правого крыла Кромвель. Имея целых семь отрядов, притом более сильных, чем подразделения Лангдейла, он превосходил противника числом и вдобавок занимал более выгодную позицию, ведь кавалеристам короля, прежде чем они смогли бы атаковать, нужно было подняться на возвышенность. Тем не менее они попытались выполнить свой долг, насколько это им позволяли условия местности и численное преимущество врага. Однако, еще не успев добраться до вершины холма, кавалеристы Лангдейла были обойдены и атакованы с обоих флангов парламентской конницей, после чего, не выдержав столь мощного натиска, дрогнули и бежали с поля боя — быстрее и дальше, чем подобало таким людям. Четыре из неприятельских отрядов, отлично сохраняя сомкнутый строй, устремились в погоню за беглецами, чтобы помешать им привести себя в порядок и вновь соединиться (чего те, впрочем, даже не попытались сделать); остальные же обрушились на королевскую пехоту, до сих пор явно бравшую верх над парламентской; а в это время принц Руперт со своим правым крылом преследовал разбитые и расстроенные им эскадроны.

Конный резерв короля, состоявший из его собственной гвардии и с ним самим во главе, уже готовился атаковать кавалерию, преследовавшую разгромленное левое крыло, когда гвардейцами внезапно овладела столь сильная паника, что они обратились в бегство и проскакали, не останавливаясь, четверть мили. Причиной тому стало удивительнейшее происшествие, какие случаются чрезвычайно редко и могут смутить и обескуражить даже самых стойких бойцов, к числу коих относились эти, лучшие в армии Его Величества, кавалеристы. Как было сказано, король во главе собственной гвардии уже готов был ударить по врагу, когда скакавший рядом с ним граф Картворт (чьих советов, хотя этого человека никогда не подозревали в измене, король при подобных обстоятельствах не стал бы слушать) вдруг схватил под уздцы лошадь короля и, отпустив пару крепких шотландских ругательств (а он принадлежал к этой нации), воскликнул: «Вы что, хотите через мгновение погибнуть?» — и, прежде чем Его Величество сообразил, что намеревается сделать граф, повернул его лошадь в сторону. «Приказано двигаться вправо!» — тут же пронеслось по рядам. После этого маневра гвардейцы уже не могли ни атаковать неприятеля, ни помочь своим товарищам; и тогда они повернули лошадей и во весь опор помчались прочь, как если бы каждый помышлял теперь лишь о собственном спасении.

Правда, когда вдогонку им послали более мужественный приказ «Остановиться!», многие из них возвратились к королю, и все же первое роковое слово стоило ему потери большего числа бойцов. К этому времени вернулся принц Руперт с сильным отрядом кавалерии, который ранее совершил успешную атаку на правом фланге; но этих всадников, полагавших, что свое дело они уже сделали, невозможно было теперь ни вновь построить в боевой порядок, ни заставить атаковать неприятеля. Это различие в выучке и дисциплине между, с одной стороны, конницей короля, и с другой — кавалерией Ферфакса и Кромвеля (именно Ферфакса и Кромвеля, поскольку в войсках Эссекса и Уоллера ничего подобного не наблюдалось) давало о себе знать постоянно, ведь королевские эскадроны, даже если они успешно атаковали и брали верх над неприятелем, редко удавалось собрать вновь и побудить к повторной атаке (почему они и не одержали под Эджхиллом полной и решительной победы), тогда как вражеские кавалеристы, побеждали ли они или терпели поражение, быстро восстанавливали строй и в полном порядке ожидали дальнейших приказаний. Король и принц, несколько раз и с явным риском для жизни, пытались собрать свои разбитые, но еще достаточно многочисленные войска, рассеявшиеся по полю сражения, однако все их усилия оказались тщетными. В конце концов, король вынужден был покинуть поле битвы, оставив в руках Ферфакса всю свою пехоту, артиллерию и обоз, в том числе собственный кабинет, где хранились секретнейшие бумаги, а также его переписка с королевой, чем Парламент с присущей ему варварской дикостью не преминул вскорости воспользоваться и распорядился предать печати эти письма — вернее, те из них, которые, как ему казалось, могли опорочить Их Величества и усилить уже внушенное народу предубеждение против монаршей четы; зато другую часть переписки, способную очистить короля и королеву от многих клевет, на них возводимых, Палаты решили утаить.

Было бы не вполне уместно называть здесь поименно всех благородных особ, которые погибли в этой битве — битве, обрекшей на гибель короля и королевство, хотя тогда легло на месте свыше ста пятидесяти офицеров и родовитых джентльменов, память о коих нам следует навсегда сохранить. В тот день враги не останавливались даже перед самой зверской жестокостью и во время преследования истребили более ста женщин, среди которых оказались и жены знатных офицеров. Той же ночью король и принц Руперт отступили со своими разбитыми войсками через Лестер к Ашби-де-ла-Зуш, а на следующий день — к Личфилду. Продолжив марш, они прибыли через два дня в Бьюдли в Вустершире, где сутки отдыхали, после чего двинулись к Герифорду, в смутной надежде, что королю, когда к нему подоспеют войска Джерарда — который командовал в Южном Уэльсе и действительно шел на соединение с Его Величеством во главе отряда в 2000 человек пехоты и кавалерии — удастся собрать новую армию. Но прежде чем в Герифорде успели принять определенное решение о том, каковы должны быть ближайшие действия Его Величества, принц Руперт покинул короля и спешно отбыл в Бристоль, чтобы подготовить к обороне этот город, под стенами которого, с основанием полагал принц, уже в скором времени появится сильный и победоносный неприятель.

Всего поразительнее здесь то, что король тешил себя надеждами на создание новой армии в графствах, измученных и озлобленных бесчинствами его собственных войск и разнузданным поведением назначенных им самим комендантов, — вместо того, чтобы немедленно направиться на запад, где он имел уже сформированную армию, а также народ, в большинстве своем готовый верно ему служить, и куда его разбитые войска, вместе с частями генерала Джерарда успели бы дойти раньше, чем Ферфакс (коему требовалось завершить еще одно дело, прежде чем он смог бы выступить в указанном направлении) оказался бы в состоянии им помешать. Ниже, когда мы вновь посетим запад, у нас появится слишком много поводов для более пространного рассказа об этой злосчастной ошибке.

Глава XIX (1645)

Поразившая Бристоль зараза (думали, что это чума) вынудила принца Уэльского уехать оттуда, и теперь самым удобным для него местопребыванием сочли Барнстейпл, приятный город в северной части Девоншира, имевший сильные укрепления и довольно многочисленный гарнизон, командовал коим сэр Аллен Ап ели. На пути в Барнстейпл Его Высочество смог познакомиться с распоряжениями, которых лорд Горинг, уже возвратившийся на Запад, сумел добиться в Оксфорде от короля, и которые, тотчас же по своем прибытии, он не преминул переслать Его Высочеству. Одновременно лорд Колпеппер получил еще одно письмо от лорда Дигби, отправленное спустя четыре дня после упомянутых распоряжений. Королю угодно, сообщал лорд Дигби, чтобы лорд Горинг принял на себя главное командование войсками, сэр Ричард Гренвилл стал генерал-майором всей армии, сэр Джон Беркли, как генерал-полковник Девоншира и Корнуолла, руководил блокадой Плимута, лорд Гоптон, в качестве начальника артиллерии, вернулся к исполнению своих военных обязанностей — а принц утвердил все эти назначения. На сей счет Его Величество собственной рукой написал лорду Гоптону особое письмо, в котором говорилось, что принцу не следует бывать в армии, ибо он должен оставаться в каком-то безопасном и хорошо охраняемом месте и оттуда, по указаниям своего Совета, ведать и управлять делами на западе, а также готовить резервы и пополнения для армии. При этом король дал понять, что наиболее удобным местопребыванием для принца он считает расположенную неподалеку от Бристоля усадьбу м-ра Смита.

Принц и Совет были до крайности изумлены новыми приказами и решениями, столь отличными от прежних, а потому почли за благо ничего о них не сообщать до той поры, пока они не доведут до сведения Его Величества истинное положение дел в этих краях и не представят ему собственные соображения. Им было совершенно ясно, что если бы местные жители пришли к мысли, что полномочия принца хоть в какой-то своей части упразднены или ограничены, то (не говоря уже о прочих дурных последствиях) начатый после совещания в Бриджуотере набор солдат, с которым связывали такие надежды, в одно мгновение прекратился бы, ибо джентльмены, коим предстояло формировать новые полки, открыто заявляли, что офицерские патенты они примут от Его Высочества и ни от кого другого. Но как бы усердно ни старались они скрыть содержание этих писем и поскорее отослать королю донесение со своими мыслями на сей счет, лорд Горинг с не меньшим усердием делал все для их обнародования, и с этого момента начал выказывать всяческое презрение к членам состоявшего при особе принца Совета. Но уже через три дня произошла новая перемена, ибо лорд Дигби (тогда же отправивший недвусмысленное королевское распоряжение на сей счет самому лорду Горингу) в своих письмах к лордам Совета от 19 мая, то есть спустя пять дней после предыдущего послания, сообщил: Его Величеству угодно, чтобы лорд Горинг со всеми войсками, без которых можно обойтись на западе, немедленно выступил к Нортгемптону, а принц оставался в Данстер-касле и всячески содействовал набору рекрутов — при дворе, насколько я понимаю, не знали, что чума, изгнавшая принца из Бристоля, с не меньшей силой свирепствовала и в Данстер-тауне, расположенном у самых стен означенного замка. Одновременно в своем письме к лорду Гоптону король приказал этому последнему принять начальство над войсками, состоявшими под верховным командованием принца. Как говорилось выше, принц находился тогда на пути в Барнстейпл. 500 человек из собственной гвардии он оставил для охраны форта в Бристоле, поскольку тамошний гарнизон был чрезвычайно ослаблен изъятием из него множества солдат, отправленных под Таунтон.

По возвращении от короля генерал Горинг обнаружил, что Таунтон деблокирован сильным отрядом из двух тысяч кавалеристов и трех тысяч пехотинцев, подоспевших, к несчастью, в тот самый момент, когда Таунтон вот-вот должен был пасть, ведь линия его укреплений уже была прорвана, а треть города сожжена. Благодаря столь своевременной помощи осада была снята; осаждающие, впрочем, отступили без потерь, а деблокирующий корпус, сделав свое дело и оставив в городе часть пехоты, со всей поспешностью начал отходить на восток. Но тут Горинг, улучив удобный момент, обрушился на него и крепко потрепал, после чего решил, что расстроенный им неприятель, надежно теперь запертый в узких дефиле, уже не сможет ни вернуться в Таунтон, ни продолжить марш на восток. И действительно, никто из людей, хорошо знавших эти места, не сомневался, что Горинг находился тогда в чрезвычайно выгодном положении и имел на своей стороне все преимущества. Но по причине крайне скверного руководства войсками и по отсутствию ясных и точных приказов (о чем уже тогда многие говорили без всякого стеснения) два отряда (под начальством полковника Торнхилла и сэра Уильяма Кортни, офицеров дисциплинированных и толковых), посланные Горингом по разным дорогам, чтобы обрушиться затем на неприятеля с двух сторон у Петбертон-бриджа, атаковали друг друга, и прежде чем роковая ошибка обнаружилась, многие солдаты погибли, оба командира получили тяжелые ранения, а один из них попал в плен. Неприятель этим воспользовался и без потерь вышел к Таунтону, расположившись в самом городе и его окрестностях. Несмотря на столь досадную неудачу, генерал Горинг был (или казался) совершенно уверен, что быстро управится с врагом; что полученное гарнизоном подкрепление лишь приблизит взятие города и что уже через несколько дней осажденные окажутся в полной его власти.

Происходило это в середине мая, когда, в твердом расчете на скорое завершение таунтонского предприятия, принимались все мыслимые (и весьма действенные) меры, чтобы обеспечить Горинга провиантом, и когда под Таунтон отправляли всех новобранцев и даже солдат из личной гвардии Его Высочества. В итоге уже через несколько дней Горинг имел под своей командой целый корпус из пяти тысяч человек пехоты и четырех тысяч человек конницы — который он расквартировал (для спокойной жизни, а не для войны) в самых удобных местах. Под предлогом защиты обывателей от грабежа и с твердым обещанием поддерживать в войсках образцовую дисциплину он издал приказ о сборе средств для армии (из расчета шести пенсов в день на одного кавалериста). Комиссары одобрили эту меру, и Горингу, хотя бесчинства его солдат нисколько не уменьшились, удалось заполучить огромные суммы. При этом он продолжал искать популярности в народе, для чего рассылал самые привлекательные с виду распоряжения и декларации о наведении порядка в войсках — и даже требовал, чтобы во всех церквах паства возносила за него молитвы и просила Господа благословить успехом начатое им предприятие. Усиленно и непрестанно обхаживая комиссаров (коим он без обиняков заявил, что именно ему — под верховной властью принца, но совершенно независимо от членов его Совета — должно принадлежать или даже действительно принадлежит безусловное начальство в западных графствах), Го-ринг, благодаря своим обещаниям, прокламациям и льстивым речам, вкупе с насмешками над особами, вызывавшими у комиссаров неприязнь, в конце концов добился значительного влияния и популярности — и лишь впоследствии комиссары уразумели, что Горинг попросту дурачил их своими обещаниями и распоряжениями и что в то время, когда Горинг, как можно было подумать, потешался вместе с ними над другими людьми, он употреблял их самих в качестве орудий для достижения собственных целей.

При таких обстоятельствах к Горингу и пришло письмо короля с приказом идти в Нортгемтоншир. Ответ свой он послал с курьером, даже не испросив на сей счет указаний принца, хотя и не преминул добиться согласия Его Высочества на отсрочку марша. Впрочем, Горинг твердо обещал справиться с вражескими силами в Таунтоне за несколько дней, выступление же в поход до их разгрома отдало бы весь запад во власть мятежников; наконец, существовала опасность того, что неприятельский корпус двинется из Таунтона вслед за Горингом и своим прибытием усилит армию Парламента ничуть не меньше, чем Горинг — армию короля (если только Горинг не приведет с собой также части, уже взятые им из различных гарнизонов) — по всем этим причинам мысль о необходимости повременить с выполнением королевского приказа, пока Его Величество не получит полного и точного представления и положении дел на западе, казалась разумной; соответственно, Его Высочество также отправил гонца к королю. Между тем генерал Горинг не только не добился никаких успехов под Таунтоном, но стал еще более дерзко, чем прежде, пренебрегать своими обязанностями: он позволял неприятелю прямо через расположение осаждающих доставлять в город огромное количество съестных припасов: он совершенно не заботился о своих пехотинцах, отчего павшие духом солдаты разбегались из-под Таунтона быстрее, чем туда присылали пополнение; наконец, он всецело предался беспутству, так что его по три-четыре дня кряду вообще не видели в войсках. Тут пришло известие о катастрофе под Незби, избавившей Горинга от всяких опасений насчет возможного отзыва с запада, но он и не подумал чем-либо обеспокоить неприятеля, находившегося тогда в большой крайности; напротив, по вине Горинга караульную службу стали нести еще беспечнее, почему враг, даже средь бела дня, часто атаковал и громил его квартиры. А в это время старшие офицеры, в том числе генерал-полковник Портер, с его дозволения несколько раз вступали в переговоры с офицерами мятежников, к величайшему возмущению всех остальных, не понимавших, что все это значит, — тем более, что сам Горинг с крайним пренебрежением отзывался об особе короля и при всяком удобном случае выказывал бешеную ненависть к членам Совета, состоявшего при Его Высочестве. В итоге, после почти шестинедельного стояния под Таунтоном, гарнизон коего (точнее, подоспевшие на выручку гарнизону войска) он грозился уничтожить за несколько дней, Горинг сам вынужден был отступить, позволив таким образом осажденным соединиться с сэром Ферфаксом, который в начале июля выступил в поход на запад.

Хотя принц по прибытии своем в Барнстейпл крайне редко получал от Горинга какие-либо донесения о происходящем, несколько уважаемых лиц сообщили Его Высочеству, что Горинг весьма недоволен и горько жалуется на непочтительное и нелюбезное к себе отношение. Эти же особы предложили поискать средства к восстановлению доброго согласия с Горингом, чтобы побудить его таким образом к энергичным действиям, коих властно требовали тогдашние обстоятельства; и когда Горинг дал знать, что такого-то числа намерен быть в Тавистоке, принц послал туда сэра Джона Беркли, сэра Хью Полларда и полковника Ашбурнема, поручив им провести совещание с Горингом и выяснить, чего он, собственно, хочет, — ведь принц ни разу не отказал Горингу в помощи, принимал все его предложения и удовлетворял любые его желания. На встрече в Тавистоке Горинг держался вызывающе; он твердил лишь о том, что Совет принца пренебрегает его нуждами; что король обещал назначить его командующим на западе, но Совет этому воспрепятствовал, за каковую обиду он требует удовлетворения и, пока не получит его, не станет что-либо предпринимать против неприятеля. Речи эти изобиловали жестокой бранью по адресу отдельных особ, иные из которых, как рассказал ему в свое время принц Руперт, полагали его, Горинга, человеком, не заслуживающим доверия. В самом деле, когда-то эти люди откровенно говорили на сей счет с Его Высочеством — после того, как о Горинге с большой откровенностью высказался сам принц. Когда же все трое настойчиво попросили Горинга сообщить им, как друзьям, какие именно условия его удовлетворят, он объявил, что если его немедленно назначат генерал-лейтенантом у принца, сделают членом его Совета, пообещают при первой же возможности ввести в состав Тайного совета и пожалуют ему звание постельничего при дворе Его Высочества, то он быстро и решительно возьмется за дело — в противном же случае пусть сами члены Совета и выполняют всю эту работу. Дать разумный ответ на столь сумасбродные речи представлялось совершенно невозможным, тем более что все это было сказано посланцам принца как друзьям, а не отправлено Его Высочеству в виде прямых требований.

Как только у принца возникли опасения на счет возможного скорого похода сэра Томаса Ферфакса на запад, он настоятельно посоветовал лорду Горингу позаботиться о надлежащем снабжении гарнизонов, расположенных неподалеку от Бриджуотера, и в особенности — гарнизона Ленгпорта, который имел чрезвычайно важное значение и, будучи обеспечен всем необходимым, мог бы надежно защитить Бриджуотер и всю прилегающую к нему часть графства. Войска в Ленгпорт ввел еще лорд Гоптон, когда в первый раз подступил к Таунтону, иначе говоря, после того, как Вандурск вынудил снять блокаду Таунтона, установленную полковником Уайндемом. Он же убедил принять начальство над новым гарнизоном сэра Фрэнсиса Макворта (который прежде был генерал-майором у маркиза Ньюкасла, а после роспуска этой армии решил, с дозволения Его Величества, возвратиться на службу в Нидерланды), в предположении, что с прибытием в эти края принца тот получит более высокий пост; и еще до появления под Таунтоном лорда Горинга сэр Фрэнсис успел неплохо укрепить Ленгпорт. О ленгпортском гарнизоне с самого начала прескверно отзывался полковник Уайндем, не желавший иметь в такой от себя близости еще одного коменданта, коему перепадала бы часть тех поступлений, которые полковник уже привык считать исключительным своим достоянием, хотя предназначались они вовсе не ему; впоследствии из-за какой-то размолвки между сэром Джоном Стоуэллом и сэром Фрэнсисом Маквортом гарнизон Ленгпорта стали поносить еще яростнее, так что принцу, когда он приехал в Бристоль, приходилось посвящать большую часть времени разбору жалоб сэра Джона Стоуэлла на этот гарнизон и на его начальника, который-де заставлял местных жителей работать на строительстве ленгпортских укреплений и вносить деньги на их сооружение. Лорд же Горинг, желая по прибытии своем под Таунтон сделать приятное Бриджуотеру и угодить всем джентльменам, по каким-то пустым и вздорным поводам сердитым на лорда Гоптона (а также из-за старой своей неприязни к сэру Фрэнсису Макворту, вызванной ссорами, имевшими между ними место еще тогда, когда оба они занимали генеральские должности на Севере), держал этот гарнизон в черном теле и всячески его притеснял и ущемлял. Он не только давал ход любым жалобам против него, но и отнимал (в пользу собственной армии) все военные налоги, предназначавшиеся на его содержание, и прямо запрещал ленгпортцам принудительно собирать суммы, которые должны были взиматься на их нужды по решению самого принца. Мало того, когда местные дубинщики, собравшись в большом числе и захватив в плен нескольких солдат и офицеров ленгпортского гарнизона (которые лишь потребовали полагавшиеся им по праву денежные суммы и съестные припасы), подступили к стенам Ленгпорта и стали палить из мушкетов по городским укреплениям, а сэр Фрэнсис Макворт со своими кавалеристами их атаковал, нескольких уложил на месте, а остальных обратил в бегство — лорд Горинг отправил ему по этому поводу чрезвычайно строгое внушение, категорически приказав впредь так не поступать и ни в коем случае этих людей не беспокоить и не обижать. Все это привело ленгпортский гарнизон в столь жалкое состояние, что в тот самый момент, когда он мог бы спасти всю армию, у него не оставалось провианта даже на два дня. Между тем сэра Фрэнсиса Макворта призвали к особе принца — что было сделано как по его собственному желанию (видя, как скверно к нему относятся, он заключил, что причиной тому — известное предубеждение против него лично, которое оборачивается дурными последствиями для гарнизона), так и по совету принца Руперта, который, оставив принца в Барнстейпле, посетив Горинга и побывав в Бриджуотере, пообещал уладить дело и назначить начальником ленгпортского гарнизона полковника Уайндема.

Я не могу не сказать здесь несколько слов о дубинщиках, которые начали во множестве появляться в разных частях Сомерсетшира около того времени, когда принц, переезжавший из Бата в Барнстейпл, был на пути к Бриджуотеру. 2 июня Его Высочество ночевал в Уэллсе. Там ему была вручена петиция, составленная в Маршалс-Элмсе, где собралось от пяти до шести тысяч человек, в большинстве своем вооруженных. Подателям петиции велено было явиться за ответом на следующий день в Бриджуотер. Хотя в качестве причин недовольства открыто заявлялись грабежи, притеснения и бесчинства, совершаемые кавалеристами Горинга, было очевидно, что выступление дубинщиков поддерживают многие джентльмены графства: иные из них видели в нем удобное средство к исправлению нравов в армии; другие же надеялись, что оно принесет пользу королю и разрастется до размеров ассоциации «всех и каждого» (какой она и мыслилась поначалу). А потому в сходках дубинщиков деятельно участвовали некоторые из ближайших единомышленников сэра Джона Стоуэлла, а сам он упорно хлопотал о милостивом ответе на их петицию — чего добивались также и другие особы, включая священников, имевших репутацию людей честных и всецело преданных королю. Принц выразил искреннее сочувствие составителям петиции, страдавшим из-за своевольства солдат, и пообещал сделать все, чтобы навести в армии порядок (с каковой целью он написал немало строгих писем лорду Горингу). При этом, однако, Его Высочество указал дубинщикам, что их беззаконные сходбища и самоуправные деяния грозят обернуться пагубными последствиями, ибо хотя многие из них имеют благие намерения, в их среду могут проникнуть подосланные мятежниками люди, которые, вначале склонив их к своего рода нейтралитету и внушив им равнодушие к делу короля, затем — чрезвычайно быстро и вопреки их собственным добрым помышлениям — окажутся способны использовать их против короля. По этим причинам принц строго запретил дубинщикам впредь собираться подобным манером — разве что они завербуются в полки королевской армии и выберут себе командиров из числа местных джентльменов (коим Его Высочество изъявил полную готовность выдать соответствующие офицерские патенты).

Казалось, этот ответ удовлетворил тех, кто представлял петиционеров; затем, однако, некоторые джентльмены убедили их не подчиняться решению принца, так что дубинщики продолжали собираться толпами, а многие младшие офицеры покидали свои части и присоединялись к ним, еще сильнее разжигая их недовольство. Принц же, отправляясь в Барнстейпл, предупредил Го-ринга, что своевольства этих людей могут иметь самые опасные последствия, и потому настойчиво посоветовал генералу, с одной стороны, искоренить и пресечь возмутительные бесчинства армии, восстановив в ней строгую дисциплину и сурово покарав злостных нарушителей закона, а с другой — как можно скорее наказать дубинщиков и не допускать впредь их сборищ, которые в противном случае превратятся для него со временем в угрозу ничуть не меньшую, чем любые отряды мятежников. Но — для того ли, чтобы дать почувствовать собственное могущество, а также снискать популярность покровительством тому, чего не одобрял принц, или же в искреннем убеждении, что ему удастся использовать дубинщиков в собственных интересах и уговорить их присоединиться к его армии — Горинг относился к ним со всевозможной снисходительностью и не позволил употребить против них силу. В итоге сами дубинщики усилились настолько, что сумели затруднить доставку провианта в армию и гарнизоны; когда же, с появлением на Западе сэра Томаса Ферфакса, Горинг отступил от Таунтона, они перебили множество его солдат, причинив ему больше вреда, чем все войска мятежников.

Прибыв в Барнстейпл, принц благодаря слухам, а также торжествам в честь победы, устроенным в тех краях мятежниками, узнал о роковой битве при Незби, хотя никаких обстоятельных известий или сообщений на сей счет из Оксфорда или от заслуживающих доверия особ он не получал, почему и оставалась слабая надежда, что новость эта неверна или по крайней мере верна не настолько, как это утверждали враги Его Величества. Тем не менее принц должен был готовиться к худшему и еще усерднее приводить западные графства в такое состояние, чтобы они могли возместить ущерб, нанесенный королю в других местах, чего можно было добиться, лишь положив конец злобным раздорам и взаимным подозрениям отдельных лиц и объединив всех, кто объявлял себя сторонником короля и искренне желал успеха его делу — коему создавала серьезные препятствия и даже грозила полным крахом безмерная гордыня неисправимых смутьянов. Вопреки упомянутым выше распоряжениям девонширских комиссаров, касавшимся распределения взимаемых с графства военных налогов и предусматривавшим, что блокирующие Плимут войска должны получать столько, сколько сам же сэр Ричард Гренвилл счел в свое время достаточным для их содержания, он продолжал забирать себе все эти поступления целиком, как будто по-прежнему имел под своим началом 6000 пехотинцев и 1200 кавалеристов. На иной порядок расходования этих средств или на сокращение собственной доли Гренвилл не соглашался, ибо, твердил он, для уплаты его солдатам под Таунтоном никаких сумм отпущено не было, и теперь у них ничего не остается. Возражая Гренвиллу, комиссары указывали, что его солдаты составляют ныне часть единой армии и содержатся так же, как и их товарищи по оружию; что со времени своего появления под Таунтоном никаких денег от него, Гренвилла, они не получали, но жили, как и вся армия, вольным постоем; что еженедельная выплата жалованья только его солдатам повлечет за собой дурные последствия и вызовет мятеж, ведь ни на западе, ни в других частях Англии королевские войска жалованья не получают; что если Гренвилл примет в расчет общее положение дел, то он не сможет не признать разумным такой порядок распределения средств, ибо нельзя ожидать, что жители какого-либо графства согласятся расходовать причитающиеся с них суммы военного налога на оплату войск в других графствах — в то самое время, когда их собственные гарнизоны, призванные защищать родное им графство, уже находятся по причине безденежья на грани бунта или распада. Но если Гренвилл, продолжали комиссары, полагает, что штаты его частей можно сократить или обеспечить их снабжение каким-то иным способом, то они не станут возражать, если образовавшимися излишками он будет распоряжаться по собственному усмотрению. Ни на один из этих доводов Гренвилл не ответил, но решительно объявил, что из ассигнованных ему прежде сумм он ничего не отдаст — хотя комиссары могли взять их теперь себе с точно таким же правом, с каким ранее отпускали их сэру Ричарду, и хотя средства эти были выделены на содержание более крупной армии и с тем непременным условием, что Гренвилл (собственноручно подписавший соответствующее обязательство) возьмет Плимут еще до Рождества.

Когда о переговорах с Гренвиллом доложили принцу, он почел за нужное одобрить и утвердить предложения комиссаров, как единственно возможный способ обеспечить снабжение западных гарнизонов; однако формальное решение по этому делу Его Высочество отложил до своего прибытия в Барнстейпл, куда намеревался в самом скором времени отправиться. Он также велел явиться к нему в Барнстейпл комиссарам Девоншира и Корнуолла, что они (вместе с сэром Джоном Беркли и сэром Ричардом Гренвиллом) и сделали спустя несколько дней после его приезда в этот город.

Девонширские комиссары настойчиво потребовали, во-первых, утвердить предложенный ранее порядок взимания и распределения военных налогов и, во-вторых, ограничить безмерную власть сэра Ричарда Гренвилла, который собирал с местных жителей столько денег, сколько хотел, и сажал под стражу всех, кого хотел. С гневными жалобами на творимые Гренвиллом дикие беззакония и жестокости выступили, от имени своего графства, и корнуолльские комиссары. Многих честных и состоятельных людей, а также всех констеблей восточной части графства он заключил в лидфордскую тюрьму в Девоншире — не за какие-либо преступления, но чтобы принудить их к уплате выкупа за свое освобождение.

Войска Гренвилла совершали столь чудовищные насилия, что комиссарам пришлось даже выступить против него судебным порядком, постановив, что если сэр Ричард опять пошлет в Корнуолл своих солдат и те вновь начнут бесчинствовать, то обыватели будут вправе подняться против них с оружием в руках и изгнать их за пределы графства. Эта декларация, подписанная всеми комиссарами из числа самых преданных и ревностных сторонников короля, означала по сути не что иное, как объявление войны Гренвиллу, и уполномоченные от Корнуолла, представив ее принцу, указали в свое оправдание, что это была вынужденная мера, ибо только так можно было успокоить народ, который бы в противном случае немедленно восстал и вырезал солдат Гренвилла всех до единого. А потому всякий, кто пожелал бы судить о происходящем на основании того, что он мог услышать от комиссаров Девоншира и Корнуолла, непременно пришел бы к заключению, что сэр Ричард Гренвилл вызывает в обоих графствах глубочайшую и вполне заслуженную ненависть. В самом деле, он, вне всякого сомнения, вел себя чрезвычайно высокомерно и деспотически по отношению к комиссарам, однако строгая дисциплина, которую установил сэр Ричард в своих войсках под Плимутом, где солдатам не дозволялось своевольничать и причинять малейший ущерб обывателям (чего, если учесть отпускавшиеся ему крупные суммы, а также немногочисленность его войска, было не так уж трудно добиться) снискала ему уважение местных жителей, так долго страдавших от бесчинств армии принца Морица, а народная молва разнесла добрую славу Гренвилла еще дальше.

Уже сказанного выше более чем достаточно, чтобы ясно себе представить нрав и характер этого джентльмена, однако течение настоящего повествования делает для нас абсолютно необходимым упоминание многих других обстоятельств, которые едва ли не всюду доставляли принцу массу тревог, совершенно расстраивая весь ход дел в Девоншире и Корнуолле, а следственно, и на всем западе. Одно из таких происшествий вызвало особенно шумные толки. Вскоре после того, как Гренвилл (по причине ранения м-ра Дигби) был назначен командовать войсками под Плимутом, некто Брабант, юрист по профессии, который жил в тех краях и всегда честно исполнял свой долг по отношению к королю (и который вел некогда против сэра Ричарда важное дело в Звездной палате, защищая интересы его супруги и графа Саффолка), отлично, по-видимому, зная, что за человек Гренвилл, решил больше не рисковать, оставаясь на подчиненной его власти территории, и потому задумал перебраться в места более безопасные. В охотничьей шапке и под чужим именем Брабант пустился в путь, но был схвачен поджидавшими его в засаде людьми сэра Ричарда, доставлен к нему и по его приказу, без всякого военного трибунала, немедленно повешен — как переодетый шпион. История эта казалась столь дикой и невероятной, что один из членов Совета спросил Гренвилла, верна ли она, и тот невозмутимо ответил, что он действительно повесил Брабанта как изменника и врага короля, а еще схватил его брата, которого также мог бы повесить, но позволил обменять. Ему известно, продолжал Гренвилл, что в округе толкуют, будто он повесил Брабанта из мести, ибо тот вел некогда против него судебное дело, однако истинная причина была другая; хотя, с усмешкой добавил сэр Ричард, человек этот поступил с ним в свое время самым подлым образом, и он, Гренвилл, был весьма доволен, когда у него появилось законное основание покарать негодяя.

Принцу, слушавшему гневные жалобы комиссаров обоих графств, очень не хотелось входить в слишком подробный их разбор, ибо в таком случае он оказался бы вынужден сурово осудить или подвергнуть порицанию действия сэра Ричарда Гренвилла — все еще способного, по мнению принца, принести немало пользы на службе королю. А потому Его Высочество, следуя прежнему плану, решил поручить блокаду Плимута сэру Джону Беркли, который мог бы, не бросая тени на Гренвилла, выпустить на свободу людей, достаточно долго находившихся под стражей, и который не требовал для своих солдат больше денег, чем выделяли ему комиссары; а сэра Ричарда Гренвилла, в согласии с его собственным недавним предложением, — побудить к участию в полевой кампании, для чего, и как нельзя более вовремя, представилась благоприятная возможность. Дело в том, что лорд Горинг написал принцу письмо, в котором сообщал, что множество солдат сэра Ричарда Гренвилла бежало из-под Таунтона, почему из 2200 бойцов, приведенных им туда в свое время, осталось теперь не более 600; указывал, что ни вернуть беглецов под знамена, ни ускорить набор новых рекрутов без личного присутствия Гренвилла в этой армии будет невозможно; и просил Его Высочество принять в соображение эти обстоятельства и направить сэра Ричарда Гренвилла под Таунтон, поручив ему начальство над находящимися там войсками в качестве фельдмаршала. На сей счет Горинг написал и самому Гренвиллу, убеждая его устроить свою главную квартиру близ Лайма и принять на себя всю военную власть в этих краях. Так между ними завязались весьма тесные сношения. В итоге Гренвилл получил патент на должность фельдмаршала армии ассоциации, с указанием, что ему следует подчиняться лорду Горингу; последний же передал ему соответствующие полномочия. Правда, Гренвилл захотел оставить за собой командование под Плимутом < in commendam >[39], дабы осуществлять его через своего генерал-майора, но ему ответили, что этот вопрос — по его собственному предложению и совету — решен по-другому, и тут уже ничего нельзя изменить (ведь попытка это сделать означала бы, что жалобы двух графств останутся без удовлетворения). Затем Гренвилл принялся пылко рассуждать о скверном порядке распределения военных налогов и даже объявил, что не может и не станет командовать войсками, которым не платят. Впрочем, отведя душу в резких выпадах по поводу бездеятельности и своевольства комендантов, а также бестолкового расходования денежных средств на бесполезные гарнизоны, и выяснив, что его собственную армию предполагается содержать за счет Сомерсетшира и Дорсетшира, он попрощался с принцем и со своим фельдмаршальским патентом отбыл к лорду Горингу под Таунтон; к Плимуту же в это самое время был отправлен сэр Джон Беркли.

Около середины июля сэр Томас Ферфакс вступил в пределы Сомерсетшира, после чего генерал Горинг счел нужным отвести войска от Таунтона и, как можно было подумать, намеревался выступить навстречу Ферфаксу и дать ему бой. Он занял чрезвычайно удобные для обороны позиции вокруг Ленгпорта между двумя реками; причем и кавалерии, и пехоты у Горинга было лишь немногим меньше, чем у неприятеля, хотя, по крайней нерадивости генерала, его пехота за время сидения под Таунтоном сильно уменьшилась в числе из-за недостатка провианта и отсутствия должной заботы о ее нуждах — и это тогда, когда кавалерия получала всего вдоволь и даже с избытком. Уже через несколько дней неприятель средь бела дня внезапно атаковал часть его армии — тысячу кавалеристов под начальством генерал-лейтенанта Портера. Те стояли в низине и не могли не заметить по крайней мере с расстояния в полмили, спускавшегося с холма врага; тем не менее кавалеристы Портера были захвачены врасплох, и неприятель обрушился на них прежде, чем они успели сесть на лошадей (пасшихся в это время на соседнем лугу) — в итоге отряд был полностью разгромлен, и многие попали в плен. На следующий день другой корпус парламентской кавалерии и драгун — несмотря на все преимущества, которые имел Горинг благодаря узким дефиле и выгодным позициям, — атаковал всю его армию, обратил ее в бегство, захватил две пушки, преследовал солдат Горинга через Ленгпорт (гарнизон которого, если бы, о чем уже говорилось выше, его с таким усердием не притесняли и не держали в таком небрежении, сумел бы остановить врага и спасти армию Горинга) и гнал их до самых стен Бриджуотера, за которыми они в полном беспорядке и укрылись. Переночевав в Бриджуотере и оставив там всю артиллерию, амуницию, обоз и всех не пожелавших уходить из города солдат, Горинг на другой день столь же беспорядочно отступил в Девоншир; причем на марше ему не давали покоя местные дубинщики и крестьяне, безжалостно истреблявшие изнуренных или отставших солдат. После этого разгрома, означавшего по сути поражение всей Западной армии, лорд Горинг отошел в Барнстейпл (несколькими днями ранее принц выехал из этого города в Лонстон в Корнуолле) и оттуда написал лорду Дигби, что его солдаты были внезапно охвачены таким ужасом и смятениям, что в тот момент, как он совершенно уверен, никто бы не смог заставить их драться — даже с неприятелем, вдвое уступавшим им в числе. В том же письме (то есть через три дня после разгрома, когда многие отбившиеся от своих частей солдаты еще не успели вернуться) он сообщал, что имеет от трех до четырех тысяч пехоты (полк принца Руперта, состоявший из более чем пятисот бойцов, был оставлен в Бриджуотере, еще двести человек — в Барроу), а также двести пятьдесят кавалеристов, не считая полка сэра Льюиса Дайвса и всей западной конницы. Если так, и если учесть, что за два этих роковых дня не менее тысячи солдат погибли или попали в плен, многие бежали в Бристоль, а некоторые еще не успели возвратиться под его знамена — то выходит, что в момент снятия осады Таунтона Горинг располагал войском, численностью своей почти не уступавшим неприятельскому.

Сэр Томас Ферфакс не стал тогда продолжать преследование бегущего неприятеля, но дал ему достаточно времени, чтобы оправиться и восстановить силы, а сам решил овладеть Бриджуотером — чему все поначалу сильно удивились, хотя уже вскоре обнаружилось, что у Ферфакса были веские причины остановиться именно там. Между тем генерал Горинг проводил время в Барнстейпле и окрестностях, а его армия стояла на квартирах в Торрингтоне и по всему северному Девонширу, где его кавалеристы своим невыносимо дерзким и безобразным поведением сумели озлобить и восстановить против себя даже самых преданных сторонников короля. Горинг же, вместо того, чтобы попытаться пополнить войска и как следует подготовиться к вражескому наступлению, позволил всем, кто хотел, бросить службу и убраться восвояси, так что уже 27 июля он писал лорду Колпепперу, что у него осталось не более тысячи трехсот пехотинцев. В бытность свою в Барнстейпле Горинг, по своему обыкновению, часто напивался пьяным, после чего яростно поносил членов Совета при особе принца и грозил доказать, что в потере запада повинны именно они; в столь же непростительно грубых выражениях он отзывался об особе короля и беспрестанно разглагольствовал о том, как жестоко отомстит он своим обидчикам. Так он развлекался до конца июля, время от времени посылая членам Совета раздраженные письма. Он то сетовал на недостаток денег и просил Его Высочество помочь ему в этой нужде (хотя отлично знал, что принцу, не взявшему ни единого пенни из общественных пожертвований и военных сборов, не хватало средств даже на собственный стол), то требовал срочно отправить из Корнуолла в его распоряжение все гарнизоны и всех отбившихся от своих частей солдат, дабы он мог выступить против неприятеля, то — уже на следующий день — предлагал разместить по гарнизонам всю пехоту, как совершенно непригодную для полевых сражений — так что прежде чем Горингу успевали ответить на его последнее письмо, обыкновенно приходило новое, составленное в совершенно ином духе.

Еще одним источником затруднений и беспокойств, ничуть не меньшим, чем лорд Горинг, вновь стал сэр Ричард Гренвилл. Он оставил принца в Барнстейпле, чрезвычайно довольный своим фельдмаршальским патентом, а еще больше — единоличным командованием блокадой Лайма, каковое, по расчетам сэра Ричарда, сулило ему крупные денежные суммы. Согласно принятому ранее плану, известному числу солдат из гарнизонов Дартмута, Эксетера и Барнстейпла предстояло в назначенный день сосредоточиться в Тивертоне, где они должны были поступить под начало сэра Ричарда Гренвилла, а затем, соединившись с частями, которые Гренвилл приведет из армии лорда Горинга, расположиться на квартирах близ Лайма, и Его Высочество уже издал на сей счет надлежащие распоряжения. Солдаты из Эксетера, выполняя этот приказ, вовремя явились куда следует; бойцы же из Барнстейпла и Дартмута также выступили к Тивертону, более суток провели в марше, но затем, узнав, что лорд Горинг снял осаду Таунтона, остановились и послали гонца за новыми приказами к принцу, который, полагая, что с отходом Горинга от Таунтона прежний план устройства главной квартиры близ Лайма теряет смысл и что теперь нужно укреплять оборону его собственной резиденции, Барнстейпла, именно туда эти отряды и отозвал. Принц также послал письмо сэру Ричарду Гренвиллу, сообщив ему, почему гарнизоны Дартмута и Барнстейпла отправлены не в Тивертон, а в другое место — но при этом дал понять, что если прежний замысел остается в силе, то барнстейплский гарнизон вовремя прибудет туда, куда прикажет сэр Ричард.

Неявкой этих частей к назначенному сроку в Тивертон (хотя даже своевременное их прибытие уже ничем не могло помочь осуществлению первоначального плана) сэр Ричард Гренвилл воспользовался как предлогом для того, чтобы бурно вознегодовать против членов Совета, и уже на другой день в пакете, адресованном секретарю Совета м-ру Феншоу и не содержавшем в себе письма, возвратил выданный ему принцем фельдмаршальский патент. Несколько дней спустя, 5 июля, он послал лордам Совета чрезвычайно дерзкое письмо. В нем Гренвилл жаловался на бесчисленные и ничем не заслуженные оскорбления и поношения, которые ему якобы приходилось терпеть; намекал, что члены Совета оклеветали его в угоду сэру Джону Беркли; и утверждал, что лорды, уговаривая его передать начальство над войсками под Плимутом сэру Джону Беркли, пообещали ему верховное командование в армии принца — тогда как в действительности (о чем уже было сказано выше) Гренвилл сам изъявил готовность оставить свой пост и предложил назначить на его место сэра Джона Беркли как единственного достойного кандидата. Сэр Ричард также заявил, что до сих пор он служил королю за свой счет, расходуя собственное состояние и не получая никакой денежной помощи; что перед отъездом из Барнстейпла ему обещали юридическую гарантию и защиту его прав на усадьбу и прочее имущество, однако из соответствующей грамоты, доставленной ему впоследствии слугой, все статьи о льготах были исключены; и что в таком ограждении своих имущественных прав он не нуждается. В заключение Гренвилл выразил готовность продолжать службу простым волонтером до тех пор, пока ему не представится возможность поведать Его Величеству о своих бедствиях. И здесь, в связи с только что упомянутым документом об ограждении имущественных прав Гренвилла (отказ в котором так его возмутил) и его заявлении о службе королю за счет собственного состояния (аргумент, который сэр Ричард очень часто и весьма дерзко приводил как в своих письмах принцу, так и в беседах с ним), необходимо кое-что рассказать о его состоянии и о том скудном, как он уверял, вознаграждении, которое получил он от короля за свою службу.

Когда Гренвилл впервые появился в этих краях, он не занимал какой-либо командной должности, а располагал лишь полномочием на набор полка пехоты и полка кавалерии. Впрочем, сэр Ричард не выставил ни единого солдата или лошади вплоть до того времени, когда принял начальство над войсками под Плимутом, а произошло это гораздо позже. Никаких поместий Гренвилл не имел ни на западе, ни, насколько мне известно, где-либо еще. Правда, его жена владела несколькими поместьями близ Тавистока и в других частях Девоншира, приносившими около 500 фунтов годового дохода; но столь же верно и то, что еще до замужества она (как уже было сказано) передала их в доверительное управление друзьям, и несколько долгих процессов, которые велись по искам Гренвилла в суде лорд-канцлера и других палатах до войны, завершились вердиктами и постановлениями отнюдь не в его пользу. Таким образом, со времени ссоры с женой, то есть уже много лет, поместья эти не приносили Гренвиллу никаких выгод и преимуществ. А первым королевским благодеянием сэру Ричарду как раз и стало наложение в его пользу секвестра на все имущество супруги (находившейся тогда на занятой мятежниками территории); на этом основании он водворился в ее усадьбе близ Тавистока и, опять же, в силу королевского пожалования забрал себе весь скот и заставил держателей выплатить ему все долги по рентам, а точнее то, что он сам объявил их задолженностью — сумму весьма значительную. Когда же полковник Дигби получил злосчастное ранение, сделавшее его неспособным к исполнению прежних обязанностей, сэр Джон Беркли (и только он один) обратился к принцу Морицу с настойчивой просьбой назначить на этот пост сэра Ричарда Гренвилла, и хотя речь шла о графстве, где он сам, как генерал-полковник, был высшим воинским начальником, Беркли добился для Гренвилла патента на единоличное командование войсками под Плимутом, переслал или вручил его сэру Ричарду и с самого его прибытия на запад относился к нему с чрезвычайной любезностью.

Правда, Гренвиллу не удалось тогда долго покомандовать: в тот край явился граф Эссекс, и сэр Ричард принужден был снять блокаду Плимута, после чего присоединился к армии короля. Когда же войско Эссекса перестало существовать, Гренвилла вновь назначили на эту должность, а король, еще до оставления им западных графств, секвестровал в его пользу все девонширские имения графа Бедфорда и сэра Фрэнсиса Дрейка (таким образом Гренвилл заполучил Бакленд Монахорум, где находился во время блокады Плимута, и Уорринтон близ Лонстона), а также имения лорда Робертса в Корнуолле. Всеми ими, а также поместьями жены, Гренвилл распоряжался как секвестрованным имуществом в силу королевского указа и извлекал из них больше дохода, чем прежние владельцы в мирное время. Ведь он не только запретил взимать военные сборы с какой-либо части названных поместий (почему держатели весьма охотно и в полной мере вносили ему арендную плату), но и оставил за собой обширные земельные участки вокруг каждой усадьбы, обратив их в выгоны для скота, отнятого им у нарушителей закона. Хотя Гренвилл не позволял своим солдатам грабить, он сам был в ту войну величайшим из грабителей, ибо стоило кому-нибудь не выполнить его приказ, пренебречь его распоряжением или не явиться на < posse >[40] (которые, став шерифом Девоншира, сэр Ричард созывал чрезвычайно часто и с единственной целью — ради взимания штрафов с уклоняющихся), как он тут же посылал отряд кавалеристов схватить ослушников и очистить их пастбища. Взятые под стражу, те охотно соглашались отдать свою скотину в качестве выкупа, а чтобы они быстрее думали, Гренвилл время от времени вешал какого-нибудь констебля или другого бедолагу — за проступки, в коих повинны были сотни людей. Если же намеченные им жертвы, устрашившись подобного правосудия, где-нибудь прятались и избегали ареста, то требовать обратно свой скот они уже не осмеливались, так что разнообразное поголовье, которое собрал на своих землях сэр Ричард, оказалось самым многочисленным в западной Англии. А поскольку в тех краях не существовало должного надзора за порядком управления имуществом лиц, виновных перед законом, то Гренвилл благодаря упомянутым секвестрам завладел не только стадами на пастбищах, но и всей мебелью в нескольких усадьбах и принудил держателей уплатить ему все ренты, причитавшиеся с них со времени начала мятежа. Так он стал хозяином громадного поголовья скота, заполучил огромные денежные суммы и обзавелся обширным запасом великолепной домашней утвари — вполне достаточным, чтобы обставить все усадьбы, которые он уже считал своей законной собственностью. Вот что на самом деле представляло собой его состояние, пользуясь коим, Гренвилл, по его словам, и содержал себя без каких-либо пособий со стороны короля; и я уверен, что это состояние — даже без того, что приобрел сэр Ричард благодаря военным налогам (каковые он всегда взимал с чрезвычайной строгостью и в расчете на вдвое большее число солдат, чем находилось под его командой в действительности), а также прочим хитрым уловкам и грубым вымогательствам — превосходило в денежном выражении все пожалования, которые сделал король своим генералам и гражданским сановникам с самого начала мятежа. Это исчисление могло бы показаться слишком пристрастным и недоброжелательным, перейди я теперь к оценке его заслуг на воинском поприще, а потому основательное о них суждение и предоставляю другим людям (хотя вполне надежные свидетели утверждают, что, несмотря на громкое обещание взять Плимут за несколько дней, самые дальние аванпосты Гренвилла не продвинулись к городу ближе того места, где лорд Гоптон в первый день своего пребывания под Плимутом устроил свою главную квартиру).

И вот, когда сэр Ричард Гренвилл потребовал юридической защиты своих прав на усадьбы и поместья, многие сочли, что он опасается претензий со стороны владельцев уведенного им скота или же страшится, что его преемник войдет в слишком строгое расследования тех (задуманных ради общей пользы) мер, которые Гренвилл сумел обратить к личной своей выгоде. Так, после весьма настойчивых требований (и уверений, что от этого целиком зависит военный успех) он получил от девонширских комиссаров тысячу сосновых досок на устройство солдатских бараков, но использовал их для собственного удовольствия, при строительстве манежа в Бакленде. Впрочем, нетрудно было прийти к мысли, что столь жестокий и грозный человек, когда его сместят с должности, на которой он привык распоряжаться так самовластно, может совершить немало беззаконий, и как только Гренвилл обратился к принцу с упомянутой выше просьбой, тот пообещал ему соответствующую грамоту. После отъезда сэра Ричарда из Барнстейпла слуга привез ему готовый документ, предусматривавший освобождение всех поместий, переданных ему королем в порядке секвестра, от уплаты каких-либо военных сборов. Мера эта, однако, вызвала такое возмущение, что большинство влиятельных особ в Корнуолле, негодуя, последовали примеру Гренвилла и перестали вносить суммы, причитавшиеся с них по военному обложению. Принцу донесли о дурных последствиях его решения, указав, что ни один из членов Совета - а в него входили лица, занимавшие более высокие командные посты, чем Гренвилл, и заслуживавшие, по мнению прочих, не меньших привилегий — никогда не освобождался от обязанности платить военный сбор. В итоге скандальные статьи были исключены, принц подписал документ (который и после этого заключал в себе больше льгот, чем обычные грамоты об ограждении имущественных прав), а сэр Джон Беркли объявил, что не станет взимать военный сбор с имущества, которое принадлежало жене Гренвилла и которым последний распоряжался лишь в порядке секвестра. Вот что представляла собой грамота, отказ в которой так возмутил сэра Ричарда. Впрочем, ни до, ни после этой истории ни единого пенни военных налогов он с этих имуществ не заплатил; мало того — и это явилось с его стороны актом чистого произвола — он отказался внести полагавшуюся королю рентную плату с поместий графа Бедфорда (200 марок < per annum >[41]), хотя за ней к нему даже присылали особого чиновника.

Отправив сердитое письмо лордам и дерзко, без всяких объяснений, отказавшись от фельдмаршальского патента — и следовательно, уже не имея ни малейшего права вмешиваться в военные дела — Гренвилл со своей кавалерией и пехотой встал на постой близ Сент-Мари-Оттри в девяти или десяти милях от Эксетера, где хозяйничал с обычным своим самоуправством: собирал с обывателей столько денег, сколько хотел, и лишал свободы всех, кого ему было угодно. Когда же сэр Джон Беркли приказал констеблям приписанных к Плимуту сотен представить счета на уплаченные ими сэру Ричарду Гренвиллу суммы (желая лишь, как он сам заявил, точно установить размер задолженности и даже в мыслях не имея бросить тень на Гренвилла) последний велел обнародовать во всех церквах графства распоряжение (и кое-где оно действительно было оглашено), предписывавшее всем лицам, понесшим ущерб в деньгах или имуществе от грабежей со стороны сэра Джона Беркли или состоявших под его командой людей, сообщить ему, сэру Ричарду, точные сведения на сей счет; причем упомянутое распоряжение заключало в себе пункты, прямо порочащие репутацию Беркли. Как и следовало ожидать, эта выходка до крайности возмутила сэра Джона, так что девонширским комиссарам пришлось отправить гонца к принцу с убедительной просьбой принять срочные меры к обузданию яростной злобы обеих сторон — иначе, опасались комиссары, неприятель уже в скором времени воспользуется к своей выгоде этими раздорами и вторгнется в их графство еще раньше, чем сделал бы он это при иных обстоятельствах; к их письму прилагалось одно из распоряжений, которое сэр Ричард велел огласить в церквах, и, должен признать, более несусветного приказа мне не доводилось видеть.

Тогда принц велел Гренвиллу немедленно явиться к нему; тот прибыл в Лискерд, где Его Высочество сказал сэру Ричарду, что его отказ от фельдмаршальского патента, то, как это было сделано, равно как и дальнейшие его поступки, он, принц, воспринял как знак неуважения к нему лично; после чего принц спросил, по какому праву Гренвилл позволяет себе ныне командовать солдатами или обнародовать подобные распоряжения. Сэр Ричард ответил, что, будучи шерифом Девоншира, он, пользуясь связанными с этой должностью полномочиями, может выступать против любой вооруженной силы и входить в разбор любых жалоб, дабы, насколько это от него зависит, изыскивать средства для исправления соответствующих зол. Ему было указано, что в качестве шерифа он не вправе собирать или возглавлять людей иначе, как в порядке < posse commitatus >[42], каковую он также не вправе созывать по собственному почину, без распоряжения мировых судей; что в военное время он обязан подчиняться командующему королевскими войсками, который, в силу полученных им полномочий, вправе отдавать ему в случае необходимости приказы. Гренвилла спросили, как поступил бы он сам, если бы в пору его командования под Плимутом шериф Корнуолла велел огласить в церквах подобные распоряжения на его счет. Ничего по существу не ответив на эти вопросы, сэр Ричард начал с угрюмым видом превозносить свои заслуги и распространяться о своих страданиях. Тут Гренвилла стали порицать с большей, чем прежде, резкостью; ему было сказано, что, сколько бы он сейчас ни разглагольствовал о собственном состоянии, якобы израсходованном на нужды службы, всем отлично известно, что состоянием этим он обязан единственно лишь великой щедрости короля; что принц всегда относился к нему гораздо снисходительнее, чем сам Гренвилл вправе был рассчитывать; что он, сэр Ричард, отнюдь не отплатил принцу за эти милости подобающим образом — одним словом, если он намерен и далее служить Его Величеству, то должен делать это так, как ему предпишут; если же нет, то ему не следует, прикрываясь званием шерифа, ублажать свою гордыню и удовлетворять свои страсти. Затем укоры принца смягчились, и Гренвилл, после всех любезных к нему обращений со стороны Его Высочества, соизволил ответить, что будет служить принцу так, как ему велят. Отпущенный с миром, он возвратился в свою усадьбу в Уоррингтоне (находившуюся в его распоряжении по праву секвестра, но принадлежавшую сэру Фрэнсису Дрейку), где в продолжение двух недель или около того жил как частное лицо, не вмешиваясь в публичные дела. А теперь посмотрим, как эта трагедия разыгрывалась в других местах.

Король (мы оставили его в Герифорде) еще не решил, куда ему теперь следует направиться; принц же Руперт отбыл в Бристоль, затем нанес короткий визит принцу Уэльскому в Барнстейпле, чтобы сообщить, в сколь затруднительном положении оставил он короля, а оттуда отправился совещаться с Горингом и, что вызвало сильнейшее изумление, познакомившись с состоянием его войск (Горинг находился тогда под Таунтоном) и выяснив численность его кавалерии и пехоты (за каковыми сведениями, как все тогда считали, он к Горингу и ездил), принц не дал королю немедленно совет спешно выступать к Таунтону, но озаботился главным образом подготовкой к обороне Бристоля (защищать который он в ту пору, вне всякого сомнения, собирался всерьез), полагая, что зима придет вовремя и что тогда и можно будет подумать о дальнейших планах.

Вскоре король покинул Герифорд и отправился в Абергавени, главный город Монмутшира, на встречу с комиссарами Южного Уэльса. Будучи, как правило, самыми знатными и состоятельными особами в этих графствах, они с самого начала войны выказывали безусловную преданность и верность королю, отправив в его армию немало отличных полков, в коих служили их сыновья, братья и близкие родственники, многие из которых со славой пали в бою. Теперь, как и прежде, они дали весьма щедрые и далеко идущие обещания, по-видимому, искренне полагая, что сумеют в краткий срок набрать многочисленную армию пехоты, во главе которой король вновь сможет помериться силами с неприятелем; и, соответственно, договорились с Его Величеством о том, сколько солдат выставит каждое из графств. Оттуда король направился в Раглан-касл, великолепную усадьбу маркиза Вустера, в которой находился и сам маркиз, хорошо ее укрепивший и разместивший в ней гарнизон. Там король и решил оставаться до тех пор, пока комиссары не выполнят обширные обязательства, с такой уверенностью ими на себя взятые. Но уже вскоре он понял, что, по причине ли непрерывных и повсеместных успехов парламентской армии, подробные известия о которых жители Южного Уэльса получали от своих друзей; вследствие ли недавних побед врага в Монмутшире и Глостершире; или же из-за многочисленных тягот и обид, которые причиняло им присутствие коменданта, генерала Джерарда (человек вспыльчивый и необузданный, он никогда не умел использовать во благо королю верноподданнические настроения народа, но управлял им с крайней суровостью, равно грубо и бесцеремонно обращаясь как с местным джентри, так и с людьми простого звания), но ему вряд ли удастся набрать армию в этом краю, где во всех сердцах постепенно угасала преданность или, возможно, усиливался страх (что, впрочем, приводило к одним и тем же последствиям). Король оставался в Раглане, пока не пришло известие, что Ферфакс овладел Лестером (сумевшим продержаться не дольше, чем требовалось для того, чтобы добиться почетных условий капитуляции), а затем выступил на запад и разгромил войска Гренвилла при Ленгпорте; а шотландская армия, взяв штурмом одну крепость между Герифородом и Вустером и перебив весь ее маленький гарнизон, находится теперь на марше к Вустеру. Между тем принц Руперт послал приказ всем пехотинцам, уже набранным для новой армии, а также части пехоты генерала Джерарда, идти в Бристоль на подкрепление местному гарнизону, так что у Его Величества не осталось, по-видимому, иного выбора, кроме как переправиться через Северн в Бристоль, а оттуда двигаться к своей армии в западных графствах. Сделать это следовало еще раньше, но и теперь такой образ действий оставался разумным и возможным, и король избрал именно его. Предполагалось также, что кавалерия Джерарда и Лангдейла будет переправлена через Северн, после чего соединится с королем, где бы он в тот момент ни находился.

Обо всем этом было принято столь твердое решение, что король уже прибыл на берег Северна близ Чипстоу, где его ожидали корабли и куда на встречу с ним явился из Бристоля принц Руперт, весьма довольный принятым (хотя и без его участия) планом. Но тут обнаружилось новое препятствие, в очередной раз порожденное злосчастными раздорами среди придворных. Особам, недолюбливавшим принца Руперта и вызывавшим неприязнь у него, было невыносимо думать, что король окажется в полной его власти. Сам же Руперт отнюдь не настаивал на осуществлении Его Величеством замысла, который хотя и пользовался его, принца, одобрением, однако не был следствием его советов и возможный успех коего не мог бы по этой причине быть поставлен ему в заслугу. Король выказал в тот момент чрезмерную нерешительность, в итоге план действий снова переменили, и Его Величество двинулся в Кардифф, где уже вскоре узнал о потере Бриджуотера — после чего люди, отговорившие его от отплытия в Бристоль, обрадовались и возгордились, вообразив себя мудрыми советниками. В действительности, однако, даже тогда целесообразнее было бы держаться первоначального плана, ведь ничто не мешало королю отправиться в Эксетер и присоединиться к своим войскам, что создало бы для него гораздо лучшее положение, нежели те обстоятельства, в которых оказался он впоследствии. Впрочем, падение Бриджуотера, в неприступности которого короля успели убедить, не могло не произвести на него сильнейшего впечатления: король пришел к мысли, что его предали, и уже не знал, кому он может теперь доверять. В самом деле, событие это потрясло всех, к тому же здесь нельзя было отговариваться слабостью укреплений, якобы недостаточных для отпора столь грозной армии: город имел чрезвычайно удобное для обороны местоположение; то же, чего не получил он в этом отношении от природы, можно было восполнить необходимыми фортификациями; комендант его занимал свою должность более трех лет, получал все затребованные им средства и не раз уверял короля, что Бриджуотер устоит; а значит, ему не могло быть никакого оправдания после того, как город, способный продержаться самое меньшее неделю против сколь угодно сильной армии, капитулировал и оказался в руках Ферфакса еще до истечения этого срока.

Вовсе неудивительно, что этот громадный успех врага сломил дух многих сторонников короля и даже поверг их в отчаяние — по-настоящему странным кажется здесь то, что он мог кому-либо внушить надежду на мир. И, однако, пустая эта фантазия оказала столь пагубное влияние, что большинство людей, в уверенности, что предложение о переговорах будет принято и в конечном счете приведет к миру, перестали делать то, что было в их силах, для подготовки к борьбе с дерзким и могущественным неприятелем. Каждый был до такой степени убежден в своей правоте в этом вопросе, что утратил способность воспринимать любые разумные возражения. Комиссары всех графств — то есть самые родовитые джентльмены, безусловно преданные Его Величеству люди, которые, по расчетам короля, и должны были побуждать простой народ идти к нему на службу, — столь твердо держались этого мнения, что вместе со своими единомышленниками из числа офицеров начали плести интриги и искать средства к осуществлению подобных планов. Слишком многие из них уже устали честно исполнять свой долг (или же чувствовали сильнейший стыд оттого, что никогда этого не делали) и теперь уверяли окружающих, что хотят мира ничуть не меньше, чем остальные. Распространившись чрезвычайно широко, это настроение охватило даже принца Руперта, который послал свое мнение на сей счет герцогу Ричмонду, дабы тот познакомил с ним короля, и Его Величество воспользовался случаем, чтобы собственной рукой написать принцу нижеследующее письмо, выразившее его душу с такой живостью, с какой не могло бы это сделать иное перо, и достойное того, чтобы стать известным потомкам — как важная часть портрета этого превосходного человека, чей подлинный облик нередко подвергался искажениям в поддельных или неудачных копиях. Вот его полный текст.

Племянник,

Поводом к следующему ниже послужило ваше письмо, которое показал мне вчера вечером герцог Ричмонд. Во-первых, хочу вас уверить: я всегда старался и впредь буду стараться извещать вас о моих решениях тотчас же по их принятии; и если я велел хранить молчание о том, что не было тайной, то здесь нет моей вины, ибо я полагал, что это являлось тайной, и, я убежден, должно было оставаться тайной до сих пор. Что до мнения о моих делах и ваших советов на сей счет, то вы были бы вполне правы, если бы я вел борьбу не в защиту своей религии, своей короны и своих друзей. Обращаясь к вам исключительно как к солдату или государственному человеку, я признаю, что единственно вероятным исходом остается теперь моя гибель, но как христианину я должен вам сказать, что Бог не допустит торжества мятежников и поражения Своего святого дела; и какие бы кары ни было угодно Господу на меня обрушить, ничто не заставит меня возроптать, а тем более — отказаться от борьбы, каковую, по милости Божией, я твердо решил продолжать, чего бы это мне ни стоило, ибо я знаю, что совесть и честь не велят мне отступаться от Божьего дела, причинять ущерб моим преемникам и бросать моих друзей. Это правда: я не могу тешить себя надеждой на иной успех, кроме возможности окончить свои дни с честью и с чистой совестью, что обязывает меня по-прежнему прилагать усилия в борьбе и, не впадая в отчаяние, верить, что в надлежащее время Бог отмстит врагам Своего дела. Я, однако, вынужден со всей откровенностью сказать своим друзьям: тот, кто останется со мной теперь, должен решиться и быть готовым либо умереть за правое дело, либо, что еще горше, жить, храня ему верность, в самом жалком и несчастном положении, в какое только сможет его поставить злобная ярость дерзких мятежников. Честно и беспристрастно описав вам нынешние мои обстоятельства и ясно уведомив вас о моих твердых решениях, каковые, с Божьей помощью, я никогда не изменю, ибо принял их не вдруг и не в порыве легкомыслия, я настоятельно прошу вас не слушать никаких речей о переговорах. Уверяю вас: как бы тяжело мне сейчас ни было, я ни на йоту не отступлю от предложений, сделанных от моего имени в Аксбридже; хотя, должно признать, если бы Парламент внял тогда доводам разума, это сочли бы истинным чудом — ничуть не меньшим, чем то обстоятельство, что всего за месяц мое положение могло измениться и стать таким, каким было оно накануне битвы при Незби. А потому, ради Бога, не будем обольщаться пустыми химерами; поверьте мне: одна мысль, что вы желаете вступить в переговоры, ускорит мою гибель. И если вы меня любите, то — что бы ни делали вы до сих пор — отныне сообразуйте свои речи с моими решениями и планами. Что касается ирландцев, уверяю вас: им не удастся меня обмануть, хотя они могут в конце концов перехитрить самих себя, ибо, и вы можете в этом не сомневаться, я не намерен даровать ирландским мятежникам того, в чем отказал английским, так как доверяю подобным людям (к какой бы нации они ни принадлежали) лишь постольку, поскольку могу судить о них по их действиям. Вскоре я направлю Ормонду послание, которое наверняка удовлетворит и вас, и всех честных людей; копию с него вы получите при первой же удобной возможности. Наконец, твердо знайте: я не стал бы утруждать ни себя, ни вас настоящим письмом, если бы не питал к вам глубокого уважения и не был вполне уверен в ваших дружеских чувствах к вашему дяде.

Когда король прибыл в Кардифф, его встретили известием о том, что шотландская армия обложила Герифорд, и что если осаду не удастся снять в течение месяца, город непременно попадет в руки неприятеля. Не существовало лучшего средства этому воспрепятствовать, нежели отдать распоряжение шерифам соседних уэльских графств созвать у себя posse commitatus: королю внушили надежду, что подобная мера даст ему для предстоящего похода достаточное число пехотинцев, которые, присоединившись к его кавалерии, смогут затем предпринять против шотландцев самые решительные действия. Но вскоре обнаружилось, что мера эта возбудила дух непокорства, обуздать который было теперь непросто, ибо недовольные джентльмены уэльских графств, собрав на законных основаниях народ, не преминули напомнить своим землякам о несправедливостях и обидах, которые претерпели они по вине генерала Джерарда, и о жестоких поборах, которые уже легли на них невыносимым бременем, а в будущем, если Джерард сохранит свои полномочия, станут, вне всякого сомнения, еще тяжелее. Таким образом, вместо того, чтобы предоставить королю солдат для похода, джентльмены представили ему длинный список жалоб и, пока их самих не избавят о всех перечисленных в нем зол, не желали ничего предпринимать для избавления Герифорда от осады. Всего этого они домогались весьма решительно, а собранные ими толпы народа, числом никак не менее четырех тысяч человек, много дней подряд упорно отказывались расходиться — пока, можно сказать, не принудили короля сделать то, чего они всего настойчивее требовали, а именно лишить генерала Джерарда всякой власти над ними. На его место тут же назначили лорда Астли, к которому местные жители были чрезвычайно расположены и чьи приказы выполняли впоследствии так строго, насколько этого вообще можно было ожидать в смутное время раздоров, несогласий и беспрестанных неудач.

Но король — ибо такова была его жестокая судьба — никогда не мог получить того, что требовалось для службы его особе, не удовлетворив вначале прихоти и вожделения других людей. Джерард — а он тогда командовал по существу всеми войсками, на которые король мог рассчитывать в тех краях — был человеком слишком неистового нрава, чтобы повиноваться кому-либо из соображений благоразумия, совести или долга, и королю, в порядке возмещения за потерю прежнего поста, пришлось удовлетворить желание Джерарда и сделать его бароном. В истории этой присутствует одна чрезвычайно странная и прямо-таки фантастическая подробность. Когда-то жил в Англии человек по имени Чарльз Брандон, впоследствии возведенный в герцогское достоинство, и Джерард мечтал стать бароном Брандоном единственно для того, чтобы на свете появился еще один Чарльз Брандон, честолюбием своих помыслов не уступавший первому. При этом он вовсе не притязал на земли манора Брандон, находившиеся тогда в собственности и владении сэра Томаса Глемема, честного и достойного джентльмена, который в это самое время (и, как видим, весьма некстати) явился к королю в Кардифф во главе примерно двухсот пехотинцев. Он привел их с собой из Карлайла, где в продолжение одиннадцати месяцев держал оборону против Дэвида Лесли и сдался лишь после того, как гарнизон съел всех лошадей; причем ни один город еще не капитулировал на столь почетных условиях, как Карлайл. До Герифорда Глемема препроводил сам Дэвид Лесли, соединвшийся там с остальной шотландской армией, а сэр Томас (который по условиям капитуляции должен был отправиться туда, где находился король) прибыл к Его Величеству в Кардифф — в тот самый момент, когда титул его собственного поместья жаловали джентльмену из другой фамилии, который хотя и являлся особой благородного происхождения, обладал не столь обширным состоянием и, по мнению многих, отнюдь не превосходил Глемема своими достоинствами и заслугами. Жителей графств, от которых король ожидал помощи, несвоевременная эта милость рассердила тем сильнее, что накануне они обвинили Джерарда в преступлениях, заслуживавших, как им казалось, самой суровой кары, а теперь видели, как они требует себе награды — и его действительно жалуют высоким званием, какого он, не будь их обвинений, вероятно, никогда бы не смог получить. И тут, когда все его усилия в Южном Уэльсе оказались бесплодными, у короля возник новый замысел — пробраться в Шотландию к маркизу Монтрозу, совершившему в этой стране чудесные подвиги. Его Величество покинул Кардифф и, пройдя через горы Брекнока и Раднока, миновал квартиры шотландцев и прибыл в Ледлоу прежде чем неприятельская армия что-либо узнала о его марше.

Несколько ранее, едва появившись в Раглане, король послал к принцу гонца, дабы сообщить, что желает как можно скорее видеть у себя лорда Колпеппера и канцлера Казначейства. Путь к принцу был трудным и опасным, так что королевский курьер не скоро добрался до Его Высочества. Канцлер, страдавший тогда от подагры, пуститься в дорогу не смог; лорд же Колпеппер со всей поспешностью оставил Корнуолл, где находился тогда принц, и прибыл к Его Величеству в Кардифф, когда король покидал этот город. Колпеппер сопровождал короля до Брекнока, а оттуда был отправлен обратно к принцу с нижеследующим письмом, каковое, поскольку оно явилось первым из подобного рода распоряжений, сделанных королем, необходимо привести здесь в полном виде.

Карл,

Мне сейчас самое время готовиться к худшему, а потому сегодня утром я говорил о вас с Колпеппером. Считаю нужным представить вам нижеследующее за моей собственной подписью, дабы вы тем охотнее повиновались. Итак, знайте, что воля моя такова: где бы вы ни оказались в тот момент, когда опасность попасть в руки мятежников станет для вас очевидной, вам следует немедленно уехать во Францию и находиться там на попечении вашей матери, которая имеет полное и неограниченное право руководить вашим воспитанием во всем, исключая религию; в дела последней она не должна вмешиваться ни под каким видом, но всецело предоставить их заботам вашего учителя, епископа Солсберийского или же тех, кого назначит он вместо себя на время своего вынужденного отсутствия. Во исполнение сего я предписываю вам требовать помощи и повиновения от всех членов вашего Совета, а также, руководясь в подобных предметах их мнением, добиваться надлежащих услуг от всякого человека, которого вы и они сочтете нужным употребить в этом деле. Надеюсь, что воля моя будет таким образом исполнена (если обстоятельства потребуют ее исполнения) со всяческой покорностью и без малейшего ропота. Пока это все, что имеет сообщить

Лорд Горинг (мы оставили его в Барнстейпле) пребывал некоторое время в дурном настроении, а затем вошел в переписку с сэром Ричардом Гренвиллом, который, как ему было отлично известно, питал к членам Совета при особе принца такую же неприязнь, как и он сам. Убедившись, что противник предоставил ему передышку и ничем его не тревожит (армия Ферфакса участвовала тогда в другом важном деле), Горинг встретился с Гренвиллом и, поощренный добрым словом и деньгами последнего, написал весьма бодрое и чрезвычайно длинное письмо канцлеру. Датированное 1 августа, оно содержало ряд предложений, подготовленных, по словам Горинга, после совещания с сэром Ричардом Гренвиллом. С этими предложениями он просил познакомить принца, изъявляя готовность, если Его Высочество их примет и утвердит, ручаться собственной жизнью в том, что сумеет быстро собрать войско в десять или двенадцать тысяч человек, которое дисциплиной своей не уступит ни одной армии на свете и немедленно двинется туда, куда ему прикажут. Письмо свое Горинг заключил следующими словами: «У меня есть основания думать, что уже в самом скором времени я буду располагать превосходной армией; копию же настоящего письма я посылаю королю, с твердым заверением, что я готов лишиться жизни и чести, если мы (после того, как будут удовлетворены наши требования) не исполним наши обещания».

Письмо это, врученное Его Высочеству в Лонстоне, было встречено чрезвычайно милостиво, и уже на другой день, 2 августа, принц ответил Горингу полным согласием; тогда же он подписал все представленные ему статьи, а сверх того выразил твердую готовность одобрить (насколько позволят его собственные полномочия) все, что Горинг найдет нужным предложить дополнительно — одним словом, вновь появилась надежда, что тучи над западными графствами рассеются и королевская армия сможет смело смотреть в лицо врагу. На следующий день или около того сэр Ричард Гренвилл, пребывавший, казалось, в великолепном расположении духа, лично явился к принцу; тут же были утверждены все его предложения, и среди прочих такие: сэр Ричард Гренвилл получит для выплаты жалованья своим офицерам определенную долю военных налогов с Корнуолла, а также пять тысяч фунтов задолженности, после чего соберет всех солдат, которые, оставив свои части, возвратились в Корнуолл (то есть, по словам самого Гренвилла, до трех тысяч человек пехоты), а еще три тысячи пехотинцев наберет в Девоншире. Итак, сэр Ричард вновь взялся за дело: он рассылал приказы, вербовал солдат, взимал военные сборы (двести фунтов он ссудил лорду Горингу еще при первой их встрече), созывал < posse >[43] в разных частях Девоншира, уверяя, что с помощью этих мер сумеет быстро пополнить свою армию. Но уже в августе его дружба с лордом Горингом охладела. Заметив, что Горинг находится в лучших, чем он рассчитывал, отношениях с сэром Джоном Беркли, и услыхав, что о нем самом Горинг отзывается крайне пренебрежительно (что было правдой), Гренвилл написал ему чрезвычайно резкое письмо, в котором заявил, что больше не желает иметь с ним дела. Впрочем, сам сэр Ричард продолжал действовать с прежней энергией; он постоянно бывал то в Корнуолле, то в Девоншире, где распоряжался, не имея на то ни малейших полномочий, однако весьма своевременно подавил вспыхнувший близ Сент-Айвза мятеж, который в противном случае мог бы повлечь за собой роковые последствия. Наконец, без всякого военного суда он велел повесить несколько человек (как я полагаю, в достаточной степени виновных) и собрал с обывателей столько денег, сколько посчитал нужным, после чего вернулся в свое поместье в Уоррингтоне. Что же до лорда Горинга, то внезапная бодрость, пробудившаяся в нем недавно при известии о потере Шерборна, вновь угасла; теперь он только тем и занимался, что сетовал на нехватку денег и предлагал разместить все войска в гарнизонах — хотя неприятель ничем не мешал осуществлению их с Гренвиллом прежнего замысла, ведь армия Ферфакса действовала тогда под Бристолем.

Как только принц, находившийся тогда в Лонстоне, прочел письмо короля, которое привез ему лорд Колпеппер, он вернул его Колпепперу, велев хранить у себя, а о содержании его сообщить лордам Кейплу и Гоптону, а также канцлеру Казначейства. К несчастью, отношения прочих членов Совета с графом Беркширом (из-за кое-каких подозрений, ему внушенных) были не так хороши, как им хотелось. Дело в том, что по прибытии принца в Корнуолл иные из знатных особ, находившихся у него на службе — которые еще раньше, когда их не ввели в состав Совета, затаили обиду, странным образом истолковав это как умаление их достоинства, а после неудачи короля при Незби стали выражать свое недовольство уже без всякого стеснения — начали распускать слухи о существовании некоего плана увезти принца во Францию (не потому, что сами в это верили, а для того, чтобы навлечь ненависть и подозрения на членов Совета); подобные толки так сильно подействовали на графа Беркшира, что он, по-видимому, им поверил, а эти люди приобрели таким образом столь громадное влияние на него, что теперь граф рассказывал им обо всем, происходившем в Совете, почему и не было сочтено нужным сообщить о столь важном письме ни ему, ни графу Бентфорду, который хотя и питал искреннее расположение к четырем другим членам Совета и относился к ним со всей справедливостью, также имел кое-какие собственные подозрения, и вдобавок не умел хранить тайны. Письмо это глубоко встревожило членов Совета, но не потому, что заключало в себе приказ принцу покинуть королевство, ибо хотя прежде они никогда не открывали друг другу своих мыслей на сей счет, ныне ясно обнаружилась их общая твердая решимость увезти принца, если понадобится, в какой угодно уголок христианского мира, только бы не позволить мятежникам овладеть его особой; и для более удобного осуществления этого замысла они сразу же приняли необходимые меры к тому, чтобы в гавани Фалмута находилось в постоянной готовности особое судно. Беспокоило же их теперь другое — слишком категорический приказ короля отправить сына именно во Францию, против чего они могли выдвинуть множество возражений. К тому же один из постельничих принца, недавно возвратившийся из Франции, привез письмо графа Нориджа, тогдашнего английского посланника в этой стране, к одному из членов Совета, в котором, сообщив о ходивших в Париже слухах о скором приезде принца Уэльского, граф горячо высказался против этого шага как грозившего принцу верной гибелью. Члены Совета были тем более встревожены, что лорд Колпеппер, доставивший им письмо короля, заверил их, что он вовсе не имел с королем беседы на сей счет, ибо решительно от нее отказался, сочтя ее предмет слишком важным и высоким для своего разумения, так что теперь они не располагали ничем, кроме этого самого письма. Несколько раз собравшись и всерьез обсудив положение дел, члены Совета решили подготовить шифрованное письмо, дабы изложить в нем свои аргументы, а также полученные из Франции сведения, и просить Его Величество предоставить им выбор места эмиграции принца, либо назначить какое-нибудь другое место, не вызывающее стольких возражений; сами же они предлагали Ирландию (если там уже заключен мир) или Шотландию (если молва о великих победах маркиза Монтроза справедлива), заверив при этом короля, что в случае соответствующей угрозы они пойдут на любой риск и увезут принца в какую угодно страну, только бы не допустить, чтобы он попал в руки мятежников. Письмо это, после того, как о его содержании (а еще раньше — об их решениях) сообщили принцу, было немедленно отправлено с нарочным к королю.

Между тем лорд Горинг, и в тайных беседах, и в шумных разговорах в часы забав с неизменной злобой отзывавшийся о членах Совета при особе принца, как якобы главных виновниках всех его неудач, в конце августа послал к Его Высочеству лорда Уэнтворта с несколькими, как он выразился, требованиями — но с указанием: прежде чем вручать их принцу, познакомить с ними лорда Колпеппера или канцлера, дабы те посоветовали, каким образом было бы всего удобнее их представить.

Хотел же он буквально следующего: (1) Получить патент генерал-лейтенанта всех западных графств, чтобы командовать, подчиняясь единственно лишь принцу, всеми гарнизонами и полевыми войсками, а сверх того быть как можно скорее введенным в состав Совета. (2) Все патенты на офицерские должности, если Его Высочество на месте, должен вручать сам принц, однако подписывать он вправе только те, которые подготовит для него Горинг. (3) В отсутствие принца он, Горинг, подписывает и жалует все патенты; если же оказывается вакантной должность коменданта какого-либо из городов, он же получает исключительное полномочие предлагать кандидата на освободившийся пост — либо по меньшей мере абсолютное право вето. (4) Все важные планы должны обсуждаться в присутствии принца членами его Совета, а также теми армейскими офицерами, которых назначит им в помощь Горинг. (5) Численность личной гвардии принца следует сократить. За этими требованиями шло множество других, столь же неразумных и совершенно неподходящих для того, чтобы настаивать на них публично, и лорд Колпеппер принялся уговаривать лорда Уэнворта воздержаться на время от их вручения, тем более что канцлер, добавил Колпеппер, находится теперь в отсутствии (Его Высочество послал канцлера в Пенденнис-касл — якобы с инструкциями касательно взимания пошлин, на самом же деле поручив ему позаботиться о том, чтобы предназначенный для принца фрегат находился в готовности к отплытию, а также втайне подготовить запас провианта, который в случае необходимости можно будет тотчас же на него погрузить), а еще потому, что Его Высочество намерен все же отправиться в Эксетер, где, в присутствии самого лорда Горинга, обсуждать и рассматривать все эти вопросы было бы гораздо удобнее — с чем лорд Уэнтворт согласился.

Дело в том, что несколько ранее девонширские комиссары обратились к Его Высочеству с просьбой употребить власть, дабы навести порядок в армии и заставить ее наконец идти выручать Бристоль. Если все останется по-прежнему, жаловались комиссары, то уже в самом скором времени армия Горинга погубит и уничтожит графство и размещенные в нем гарнизоны с таким же успехом, с каким это могло бы сделать неприятельское вторжение, ибо вся его пехота кормится и довольствуется на принадлежащих гарнизонам складах, кавалеристы же, завладев другой частью Девоншира, не позволяют там ни везти на рынки провизию для пополнения гарнизонных запасов, ни выполнять распоряжения об уплате; сами же произвольно взимают деньги с обывателей и творят всякого рода насилия и бесчинства. А потому, когда королевская армия вынуждена была впоследствии отступить из Девоншира (а ранее — из Сомерсетшира), неприятель нашел огромные запасы продовольствия там, где солдаты Его Величества страдали от голода. Так, в окрестностях Таунтона имелось огромное количество зерна — в то само время, когда провиант для королевских войск велено было доставлять со складов в Бриджуотере и Эксетере, что отчасти объяснялось ленью и нерадивостью офицеров и солдат, не желавших себя утруждать обмолотом скирд и стогов, но прежде всего — особыми привилегиями кавалеристов, которые не дозволяли ничего вывозить из тех мест, где сами квартировали; те же из обывателей, кому удавалось доставить свой товар на рынок, могли быть уверены, что на обратном пути у них отберут вырученные за него деньги. Дошло до того, утверждали комиссары из Эксетера, что когда неприятель располагался не ближе, чем в десяти милях от их города, туда за две недели доставили меньше продовольствия, чем королевские кавалеристы потребляли за день, и единственной тому причиной было самоуправство этих последних. Генерал же Горинг, находившийся все это время в Эксетере, лишь отпускал остроты и хохотал в лицо всякому, кто являлся к нему с жалобами. Однажды, к примеру, некие рыбаки пожаловались, что когда они пришли на рынок, его кавалеристы их ограбили, забрав себе весь улов; Горинг же ответил, что отсюда они могут заключить, сколь несправедливы к его солдатам те, кто обвиняет их с страшном сквернословии, ибо будь они и вправду сквернословами, им не удалось бы поймать ни единой рыбешки.

По этим причинам, а также по настоятельной просьбе лорда Горинга комиссаров, принц в пятницу 29 августа отправился из Лонстона в Эксетер, предоставив сэру Ричарду Гренвиллу (пребывавшему тогда, казалось, в хорошем расположении духа) собирать беглых солдат в Корнуолле и проводить спешную вербовку рекрутов и в северном и западном Девоншире. А поскольку армия успела как следует отдохнуть (с начла июля и до конца августа она не двигалась с места и, так как неприятель ничем ее не тревожил, не участвовала даже в мелких стычках) и, как уверяли офицеры, почувствовала острый стыд за охватившую ее в свое время панику, то на военном совете в присутствии принца было единогласно решено, что пехота немедленно выступит к Тивертону, а кавалерия — к востоку от Эксетера; и что как только подоспеет со своими войсками сэр Ричард Гренвилл, все эти силы дружно двинутся освобождать от осады Бристоль, который, как тогда думали, находится в отличном положении: последний прибывший оттуда гонец заверил принца, сославшись на собственные слова Руперта, что город обеспечен всем необходимым на полгода.

Как уже было сказано, с момента прибытия принца в Корнуолл некоторые особы, недовольные членами Совета или почему-либо на них сердитые, распускали слух о тайном замысле увезти принца во Францию, что до крайности затрудняло осуществление всех предлагаемых Советом мер. Этими толками умело пользовался лорд Горинг в ущерб тем, к кому он хотел посеять недоверие, что в действительности и явилось одной из причин поездки в Эксетер Его Высочества, желавшего опровергнуть этот слух, который уже успел произвести столь сильное впечатление на джентльменов, искавших убежища в Эксетере, что они решили подать принцу петицию с просьбой выступить посредником между королем и Парламентом и направить Палатам послание с мирными предложениями. Джентльмены устраивали сходки, дабы определить, на каких именно условиях принц должен предложить мир, и каждый из них, принимая в соображение случившееся в Аксбридже, высказывал собственное мнение о том, на какие уступки следует пойти теперь в вопросах о церкви, милиции и Ирландии. Лорды же члены Совета, услыхав об этих совещаниях, устрашились ущерба, могущего воспоследовать для дела короля и репутации принца, который, уступи он теперь их требованиям и домогательствам, в случае успеха мирных переговоров не снискал бы себе чести и не удостоился бы благодарности. Вдобавок, если бы принц отправил какое-нибудь послание по их ходатайству, то они быстро присвоили бы себе право судить о его содержании и давать советы касательно последующих действий; а потому лорды решили приложить все усилия, дабы помешать и воспрепятствовать вручению Его Высочеству такого рода петиции, чего, хотя и с большим трудом, им в конце концов удалось добиться.

Вскоре по приезде принца в Эксетер лорд Горинг (он тогда хворал и проходил курс лечения) пожелал встретиться конфиденциальным образом с одним членом Совета, обещая в откровенном разговоре раскрыть свою душу и выложить все, что лежит у него на сердце. И вот, однажды утром названная им особа явилась (с ведома принца) в дом, где он тогда жил, после чего Горинг попросил всех удалиться, а слуге, чтобы им не мешали, велел никого не пускать. Оставшись с гостем наедине, Горинг заговорил вначале о неприязненных действиях, коих опасался он со стороны Совета, а особенно — нынешнего своего собеседника, однако признал, что был на сей счет обманут и введен в заблуждение лживыми речами; после чего заверил, что теперь он ясно понимает, какой громадный ущерб причинили государству раздоры, взаимные подозрения и ошибки отдельных лиц, и выразил желание, чтобы, если ему самому по неблагоразумию или в порыве гнева случилось сказать или совершить что-либо подобное, это было предано забвению, и все вокруг принялись бодро и энергично делать то, чего требует служба королю, наилучшим к чему поощрением для него, Горинга, стала бы уверенность в дружеских чувствах посетившей его ныне особы. Затем он долго распространялся о своих подозрениях насчет собственного брата Портера, много и с весьма откровенными подробностями говорил о его трусости и вероломстве, а в заключение объявил, что твердо намерен от него избавиться. Вся эта речь заняла два часа, причем вскользь был упомянут и отец Горинга, велевший ему попросить совета у гостя (касательно управления Пенденнисом); и тогда, как если бы он уже сказал все, что хотел сказать, Горинг небрежно, словно невзначай спросил, что думает его собеседник о требованиях, посланных им через лорда Уэнтворта, пылко при этом заверив, что он не заботится о себе самом, но имеет в виду лишь благо государства, к служению коему при нынешнем крайне затруднительном положении дел не считает себя в полной мере пригодным. Собеседник ответил, что его суждение об этих требованиях, каким бы оно ни было, значит не много, ибо представляет собой лишь один из голосов в Совете, общим и согласованным мнением коего, как он предполагает, принц и будет руководствоваться. Но если Горингу угодно, чтобы он высказался на сей счет как друг, то он покажет себя сейчас плохим придворным, прямо изложив собственное мнение, каковое — если Горинг не сумеет его переубедить — он объявит там, где его захотят услышать, и точно такого же мнения, даже если бы оно не было его собственным, будет, как он уверен, держаться большинство лордов. Затем он честно и откровенно сказал, что, по его убеждению, принц не должен принимать подобные требования, а Горингу не следовало их выдвигать, ведь его приказы и теперь выполняются, он пользуется всяческой поддержкой принца и обладает точно такими же публичными полномочиями, какие имел бы, занимая должность генерал-лейтенанта Его Высочества; что до сих пор принц не вмешивался в руководство армией, и потому со стороны Его Высочества было бы неуместным и несвоевременным брать на себя сейчас распределение командных постов — что он по сути и сделал бы, назначив Горинга генерал-лейтенантом; что поскольку предоставить должность генерал-лейтенанта лорду Гоптону принцу указал сам король, то им, лордам, не подобает склонять принца к мысли изменить это решение, не получив согласия Его Величества; наконец, он дал Горингу совет принять в соображение, что предложенные им перемены совершенно не являются необходимыми, но неизбежно вызовут большую смуту, и не настаивать на своих требованиях, отложив их до той поры, когда положение короля изменится к лучшему. Нимало не удовлетворенный таким советом, Горинг, однако, воздержался на время от дальнейших домогательств на сей счет.

Около середины сентября, когда принц все еще находился в Эксетере, пришло роковое известие о потере Бристоля; событие это, подобно всем тогдашним неудачам, повергло каждого в уныние, и от бодрой энергии, с какой еще недавно все готовились к походу, не осталось и следа. Впрочем, оставался в силе прежний план — стянуть войска к Тивертону, чтобы прикрыть переправы и помешать неприятелю вторгнуться в Девоншир. Для более удобного осуществления этого замысла, а еще для того, чтобы пополнить должным образом войска на случай приближения Ферфакса, принц возвратился в Лонстон, куда призвал милицию Корнуолла и где велел собираться всем прочим жителям графства. Те выступили весьма бодро и были, казалось, готовы идти к Тивертону. В армии между тем царили прежние нерадение и неустройство, а лорд Горинг все еще оставался в Эксетере, где продолжал вести беззаботную и распущенную жизнь, что до крайности возмущало обывателей и обескураживало солдат. Примерно в конце сентября его светлость написал письмо лорду Колпепперу, в котором напомнил о требованиях, посланных им ранее с лордом Уэнтвортом в Лонстон; пересказал — весьма пространно, но чрезвычайно неточно — разговор на сей счет, бывший у него с канцлером в Эксетере (клеветнически при этом приписав собеседнику такие ответы, которых тот не давал); выразил желание через посредство его светлости узнать со всей определенностью, на что он может теперь рассчитывать; а в заключение объявил, что, не получив желанного патента, он не сможет взять на себя ответственность за какие-либо бунты и беспорядки в своей армии. Тогда Его Высочество, приняв в расчет все пагубные последствия, угрожающие его делу в том случае, если он согласится с этим требованиями по существу или стерпит ту форму, в какой они были заявлены, велел известить Горинга, что в настоящее время он не намерен жаловать ему такого рода патент, и выразил желание, чтобы Горинг, исполняя прежние планы и решения, выступил наконец против неприятеля, тем более что в Корнуолле делается все необходимое для оказания ему помощи.

Для небольшой территории, остававшейся под властью короля, быстрая и внезапная потеря Бристоля явилась чем-то вроде нового землетрясения, расстроив все уже принятые меры и задуманные планы ничуть не меньше, чем это сделало поражение в битве при Незби. Чтобы шотландская армия уже не могла его настигнуть, король спешно покинул Ледлоу, прошел, почти не делая остановок, через Шропшир и Дербишир, и наконец прибыл в Уэлбек, нортгемптонширскую усадьбу маркиза Ньюкасла, занятую тогда гарнизоном Его Величества, где дал себе и войскам два дня отдыха. Король намеревался (поскольку вообще можно говорить о каких-либо определенных решениях, принятых в те дни) двинуться прямо в Шотландию на соединение с маркизом Монтрозом, успевшим подчинить себе едва ли не все это королевство. Но во время краткого пребывания Его Величества в Уэлбеке к нему явились комендант Ньюарка и комиссары от Ноттингемшира и Линкольншира, а также все йоркширские джентльмены, недавно защищавшие Понтефракт-касл (после долгой и мужественной обороны и единственно лишь из-за исчерпания всех запасов он только что капитулировал, притом на довольно выгодных условиях: все солдаты получили право возвратиться по домам и жить там, никем более не тревожимые). Упомянутые джентльмены заверили короля, что, как и прежде, готовы ему служить и, как только потребуется, исполнить его волю. И тогда — явилась ли тому причиной вечная нерешительность окружавших короля лиц или же надежда быстро собрать в этих краях корпус пехоты, внушенная рассказом йоркширских джентльменов (и сильно поощряемая всеобщим рвением джентльменов нескольких соседних графств) — короля убедили, что продолжать марш на соединение с Монтрозом с той стремительностью, с какой он намерен это делать, не волне целесообразно: лучше послать к маркизу гонца и условиться с ним о месте будущей встречи; пока же Его Величество мог бы дать отдых своим изнуренным войскам, а заодно набрать здесь целый пехотный корпус. В качестве удобного места, где можно было бы приступить к осуществлению этого замысла, был предложен Донкастер, куда и отправился король; упомянутые же джентльмены столь великолепно сдержали свое слово, что уже три дня спустя к королю явились ни много ни мало три тысячи пехотинцев, обещавшие через двадцать четыре часа прийти вооруженными и быть в полной готовности выступить с Его Величеством туда, куда он прикажет.

Но тут преследовавшая короля злая судьба лишила его этой возможности вновь привести себя в состояние, необходимое для успешного продолжения войны. В ту же ночь было получено известие, что в Ротерем, находившийся в десяти милях от Донкастера, прибыл со всей шотландской кавалерией Дэвид Лесли. Новость эта чрезвычайно всех смутила (что естественно, ибо разбитые и павшие духом войска не способны в краткое время вновь обрести достаточно мужества, чтобы смело смотреть в лицо неприятелю); решили, что Лесли преследует короля, а значит, продолжать поход на север нет больше смысла, и король, заботясь о собственной безопасности, должен поскорее отсюда удалиться. В итоге (не дождавшись обещанного пехотного пополнения) он спешно вернулся из Донкастера в Ньюарк, а оттуда решил идти прямо в Оксфорд. На самом же деле Дэвид Лесли ничего не знал о пребывании в этих местах короля, но неожиданно получил из Шотландии приказ взять с собой кавалерию и, не теряя времени, идти спасать собственную страну от угрозы быть полностью завоеванной и покоренной Монтрозом, уже успевшим к тому времени захватить Эдинбург. Как только эти распоряжения достигли шотландской армии под Герифордом, Лесли немедленно выступил в поход, совершенно не ожидая встретить на своем пути, вплоть до возвращения в Шотландию, какого-либо неприятеля; проделав в тот день очень длинный переход, он прибыл к ночи в Ротерем, до крайности усталый и с совершенно измученными войсками. Впоследствии он сам признавал, что если бы король решительно его атаковал (а это можно было сделать с легкостью), то он, Лесли, при тогдашнем состоянии своих войск, не смог бы оказать серьезного сопротивления, и Его Величество этим ударом наверняка бы спас Монтроза. Но внезапный отход короля позволил Лесли продолжить марш в Шотландию и обрушиться на Монтроза в тот момент, когда он не ждал встречи с подобным противником; воспрепятствовав таким образом дальнейшим триумфам Монтроза, Лесли нанес ему большой урон и вынудил вновь отступить в Хайленд, а сам успел достаточно быстро вернуться в Англию, чтобы выручить и спасти шотландскую армию после того, как ей пришлось снять осаду Герифорда.

Между тем король с большой поспешностью продолжал марш к Оксфорду — иногда, впрочем, останавливаясь, чтобы атаковать при случае лагерь какого-нибудь отряда кавалерии, только что набранной на службу Парламенту. В конце августа он прибыл в Оксфорд, но, задержавшись там лишь на два дня, вновь выступил оттуда к Вустеру, с намерением выручить Герифорд, гарнизон коего храбро оборонялся и частыми своими вылазками чрезвычайно ослабил шотландскую армию. Под Герифордом оставалось не более восьмисот изнуренных кавалеристов (прочих забрал с собой Лесли, когда двинулся в Шотландию), а потому снятие осады считали делом нетрудным; с этим намерением Его Величество и покинул Оксфорд уже на третий день после своего туда возвращения. Прибыв в Раглан, он получил достоверное известие о начале осады Бристоля Ферфаксом — никого, впрочем, не встревожившее, ибо все считали, что этот город хорошо укреплен, имеет сильный гарнизон и отлично снабжен провиантом; к тому же король получил чрезвычайно бодрое письмо от принца Руперта с твердым обещанием продержаться целых четыре месяца. А поскольку неприятель приступил к осаде в столь позднее время года, лишь в начале сентября, но были разумные основания надеяться, что его собственной армии конец придет прежде, чем она сможет взять город. По этим причинам король решил продолжить осуществление прежнего плана и по крайней мере попытаться деблокировать Герифорд. Находясь на марше туда, он был извещен, что шотландская армия, едва узнав о его намерении, тем же утром в большом беспорядке и замешательстве снялась с лагеря, предполагая отступать вдоль уэльского берега реки и таким образом пройти через Глостер. Новость эта настолько всех обрадовала, а Его Величество встретили в Герифорде с таким восторгом и ликованием, что он упустил отличную возможность если не полностью уничтожить, то, во всяком случае, крепко потрепать шотландскую армию, которая двигалась теперь через совершенно чуждый и незнакомый ей край, где всех шотландцев люто ненавидели. Вдобавок глостерский комендант отказывал шотландцам в дозволении пройти через город, пока те откровенно ему не объявили, что если им не дадут пройти через Глостер, то через Вустер их наверняка пропустят с великой радостью; каковой довод убедил коменданта; он разрешил им проследовать через город, и они таким образом продолжили марш на север. Но если бы все это время их настойчиво преследовала королевская кавалерия, то, приняв в расчет слабость их собственной конницы, едва ли можно сомневаться, что значительная, если не большая часть шотландской армии была бы истреблена.

Однако мысли короля были теперь столь всецело поглощены деблокадой Бристоля, что о других планах, способных хоть немного ее отсрочить, уже не думали. А потому из Герифорда король сообщил принцу Руперту, что названный город освобожден от осады, а шотландцы ушли на север; что он намерен в ближайшее время выручить Руперта, для чего уже приказал генералу Горингу собрать все, какие только сможет, войска на западе, и двигаться с ними к Бристолю со стороны Сомерсетшира; что сам будет вскоре располагать трехтысячным корпусом пехоты (взятой из нескольких здешних гарнизонов), который переправится через Северн на глостерширский берег близ Беркли-касла; а в это время его кавалерия (насчитывавшая тогда свыше трех тысяч человек) перейдет Северн вброд близ Глостера (что было вполне осуществимо) и соединится с пехотой; таким образом, тщательно согласовав свои действия, они смогут атаковать армию Ферфакса с двух сторон и рассчитывать на успех. Чтобы с большим удобством осуществить этот замысел, сам король во второй раз отправился в Раглан, поместье маркиза Вустера, а кавалерию послал в те места, где она должна была находиться в соответствии с принятым планом деблокады Бристоля.

Но по прибытии в Раглан король получил ужасное известие о сдаче Бристоля, которому, если бы не совершенно неопровержимые доказательства его истинности, он бы просто не поверил: столь мало опасался он тогда чего-либо подобного. Толковать и распространяться о том, в какое негодование привела короля эта новость и в какое уныние повергла, нет нужды — достаточно изложить полный текст письма, тогда же написанного королем Руперту, которое, если вспомнить его вечную и безмерную снисходительность к принцу, ясно показывает, насколько этот поступок разгневал его и возмутил. Впрочем, король некоторое время серьезно размышлял над случившимся, прежде чем позволил себе умерить, по отношению к принцу, обычное свое добросердечие. Получив это нежданное известие, король немедленно покинул Раглан и возвратился в Герифорд — место, которое избрал он для того, чтобы обдумать свое отчаянное положение и поразмыслить над новыми планами. С этой целью всем офицерам и их войскам, уже направленным в Шропшир, Вустершир и Южный Уэльс для подготовки к деблокаде Бристоля, он разослал приказы ожидать его там. Кроме того, прибыв в Герифорд, он сразу же послал к принцу Руперта гонца с нижеследующим письмом:

Племянник,

Хотя потеря Бристоля стала для меня тяжелым ударом, однако то, как именно вы его сдали, не только удручает меня до такой степени, что я забываю думать о самом городе, но и является величайшим из испытаний, коим до сих пор подвергалась моя стойкость. Ибо что вообще можно сделать, когда столь близкий мне по крови и по дружбе человек, как вы, позволяет себе столь низкий поступок (и это еще самое мягкое определение), поступок... Я должен сказать о нем так много, что больше ничего не стану говорить, разве только (если мне в данном случае нельзя поставить в вину слишком поспешное суждение) напомню вам о вашем письме от 12 августа, в котором вы меня заверили, что — если в Бристоле не произойдет никакого мятежа — вы продержитесь в нем четыре месяца. Продержались ли вы хотя бы четыре дня? Случилось ли там что-либо, похожее на мятеж? Можно было бы задать и другие вопросы, но теперь, признаю, в этом уже нет смысла; а потому заключаю. Я хочу, чтобы вы отправились куда-нибудь за море и там, пока Богу не будет угодно решить мою участь, искали себе средств к существованию; для чего и препровождаю вам при сем паспорт. Молю Бога, чтобы Он заставил вас почувствовать нынешнее ваше положение и дал вам средства возвратить потерянное, ибо даже величайшая победа не принесет мне такой радости, как хорошее основание не краснеть от стыда, уверяя вас, что я остаюсь вашим любящим дядей и преданным другом.

С этим же письмом король послал распоряжение о признании недействительными всех прежде выданных Руперту патентов и велел лордам Совета в Оксфорде, куда удалился из Бристоля со своими войсками принц, потребовать, чтобы он передал им лично в руки свой патент главнокомандующего. В самом ли деле король опасался, что принц может заупрямиться, не отдать патент и устроить в Оксфорде какие-нибудь беспорядки, или же он следовал чужим советам, но Его Величество тогда же отправил распоряжение немедленно взять под стражу оксфордского коменданта полковника Легга, который был в большом фаворе у принца и потому мог бы якобы послушно исполнить любой его приказ. Но из-за этой строгой меры первое решение, касавшееся принца, показалось слишком поспешным, и некоторые подумали, что Руперта карают в назидание прочим, дабы явить на нем первый пример монаршей суровости — хотя другие особы так и не были никогда призваны к ответу за множество тяжких проступков и неудач. Никому и в голову не приходило, будто принц способен нарушить долг верности и ослушаться воли короля; равным образом и полковника Легга все считали человеком безусловно преданным Его Величеству и стоящим в этом смысле выше любых искушений; а потому арест коменданта заставил подозревать, что и строгость в отношении принца объяснялась скорее влиянием каких-то его могущественных врагов, а не суровостью самого короля.

Когда принц Уэльский после потери Бристоля перебрался из Эксетера в Лонстон (около середины сентября), сочли нужным сосредоточить в Лонстоне всю корнуолльскую милицию, а тех ополченцев, которых удастся склонить к подобным действиям, двинуть на восток, ведь еще раньше в Эксетере было решено, что — если неприятель предоставит передышку — все силы обоих графств (исключая войска, необходимые для продолжения блокады Плимута) соберутся в Тивертоне и дадут мятежникам бой на переправе. Для более удобного осуществления этого плана сэру Ричарду Гренвиллу было приказано принять начальство над всей милицией Корнуолла, имеющей быть усиленной тремя его собственными полками, которые сэр Ричард привел в свое время под Таунтон. Впоследствии как офицеры, так и солдаты этих полков сочли себя (и с основанием) до такой степени оскорбленными дурным отношением со стороны лорда Горинга, что совершенно рассеялись, и вновь их собрать могла теперь лишь твердая уверенность в том, что их командиром станет сэр Ричард Гренвилл. Подобное положение, по-видимому, вполне устраивало Гренвилла, ведь он уже добился от принца всех знаков уважения, которых желал, и всей поддержки, какая только могла быть ему оказана, и теперь как будто не проявлял особого недовольства — если не считать писем, посылаемых им каждые два-три дня самому принцу, лордам или м-ру Феншоу, в которых, совершенно не стесняясь в выражениях, он восхвалял себя и жестоко бранил за грабежи кавалеристов лорда Горинга, а иногда и сэра Джона Беркли.

Когда принц еще находился в Эксетере, сэр Джон Беркли попросил Его Высочество принять во внимание необходимость его, сэра Джона, неотлучного пребывания в Эксетере (так как именно в эту сторону неприятель явно обращал свои взоры) и передать начальство над войсками под Плимутом другому человеку, который мог бы всецело посвятить себя выполнению порученной ему задачи. Все склонялись к тому, чтобы возвратить под Плимут сэра Ричарда Гренвилла, и он сам, безусловно, на это рассчитывал; однако прежде следовало обдумать три важных обстоятельства. Во-первых, на этот пост, с самого начала ему принадлежавший, претендовал генерал Дигби; и он сам, и граф Бристоль ожидали, что задуманная перемена будет иметь именно такое следствие, ведь Дигби уже достаточно поправил свое здоровье, чтобы выполнять обязанности командующего войсками под Плимутом. Далее, если бы эту должность предложили Гренвиллу, то он непременно потребовал бы себе столь значительную долю военных налогов, что содержание остальной армии и гарнизонов оказалось бы невозможным. И, наконец, самое главное: вся суть нынешнего плана заключалась в том, чтобы собрать в одном месте войско, способное дать бой неприятелю, чего нельзя было добиться без отрядов корнуолльской милиции, а также старых солдат, покинувших свои части; между тем ни те ни другие не выступили бы в поход без сэра Ричарда Гренвилла, а если бы он отправился под Плимут, то и старые его солдаты, вне всякого сомнения, пошли бы именно туда вслед за ним. Кроме того, считалось, что полевая армия, испытывавшая крайний недостаток в хороших офицерах, просто не сможет обойтись без опыта и энергии Гренвилла. А потому было решено, что генерал Дигби вновь займет свой прежний командный пост под Плимутом, однако при любых чрезвычайных обстоятельствах и в случае вражеского наступления он будет подчиняться сэру Ричарду Гренвиллу; и после того, как Гренвилл двинулся в Девоншир и устроил свою квартиру в Окингтоне, Дигби получил соответствующий приказ, который был им неукоснительно исполнен.

В начале октября, твердо пообещав навести порядок в войсках, карать солдат за любые бесчинства и открыть для обывателей доступ на рынки, лорд Горинг убедил девонширских комиссаров увеличить вдвое военный сбор с графства, а половину вырученных средств отпускать его армии. Заполучив таким образом огромные суммы, Горинг, однако, нисколько не умерил свои насилия и вымогательства; собранные же деньги, вместо того, чтобы регулярно выплачивать их солдатам, он отдавал тем особам, коих ему было угодно именовать в своих приказах. Но как только сэр Томас Ферфакс подступил к Калламптону, лорд Горинг оставил всякую мысль об обороне Девоншира и в письме от 11 октября к лорду Колпепперу сообщил, что всю кавалерию, за исключением тысячи всадников, он отослал под командой своего генерал-майора на запад, на соединение с готовившимися наступать корнуолльцами, а сам с тысячей кавалеристов и всей пехотой решил остаться в Эксетере, чтобы либо защищать этот город, если неприятель появится под его стенами, либо, если враг двинется на запад, беспокоить его с тыла; и попросил Его Высочество назначить по своему усмотрению начальника над его генерал-майором лордом Уэнтвортом, готовым строго исполнять приказы любого командира, которого поставит над ним принц вместо него, Горинга. Тогда принц велел сэру Ричарду Гренвиллу идти с корнуолльцами в Окингтон, а генерал-майору приказал быть у него в подчинении. Но к тому времени, когда тот и другой, действуя бодро и энергично, приготовились выполнить распоряжения принца, генерал Горинг снова изменил свои планы и уже четыре дня спустя после отправления упомянутого письма отступил со своей тысячей кавалеристов из Эксетера в Ньютон-Бушел, а затем, в письме к лорду Колпепперу, осведомился у принца, должен ли сэр Ричард Гренвилл подчиняться ему, Горингу; вызвался, собственными силами или вместе с сэром Ричардом, предпринять по указанию принца любые действия; и даже изъявил готовность, если его присутствие и командование, ввиду нерасположения к нему корнуолльцев, будут сочтены способными причинить какой-либо ущерб делу, передать начальство над войсками, на время замышляемого ныне похода, любому лицу, которое назначит принц, дав при этом понять, что если таким человеком станет лорд Гоптон, то лорд Уэнтворт охотно выполнит все его приказы. На другой день Его Высочество написал Горингу, что руководство всем этим предприятием поручено его светлости, а сэру Ричарду Гренвиллу, располагавшему тогда сильным отрядом корнуолльцев и наделенному правом, в случае надобности, взять с собой также часть солдат из-под Плимута, велено исполнять его приказы.

Король, как уже говорилось выше, находился тогда в постоянном движении, что не позволило гонцу, посланному к нему членами Совета, едва им стало известно о решении короля касательно отъезда принца во Францию, быстро доставить соответствующее письмо. А потому дальнейшие указания Его Величества они получили лишь в середине октября, когда тот же курьер привез лорду Колпепперу следующее письмо:

Я просмотрел и обдумал ваши депеши, но пока вам придется удовольствоваться конечными решениями без их обоснований, отыскивать каковые я предоставляю вам самим. Лорд Горинг со своей кавалерией должен прорываться к Оксфорду, а затем искать меня, выступив туда, где, по его разумению, я могу в тот момент находиться; наиболее же вероятным местом, как я теперь полагаю, будет район Ньюарка. Но еще более, а вернее, абсолютно необходимо, чтобы принц — самым удобным образом, в величайшей тайне и со всевозможной поспешностью — был перевезен во Францию, где его матери, и только ей одной, следует иметь о нем попечение во всем, кроме дел религии, каковые по-прежнему должны оставаться в ведении епископа Солсберийского. Ручаюсь, что его мать подчинится этому решению, о котором я сообщу ей следующим письмом. Засим остаюсь вашим преданнейшим другом,

Хотя письмо это было написано после потери Бристоля, к моменту его получения положение западных графств еще не считалось совершенно безнадежным, и лорды Совета твердо решили, что особа принца никогда не должна подвергаться риску быть внезапно захваченной мятежниками, однако увозить принца за пределы владений короля следует лишь в случае явной и очевидной необходимости, если возникнет прямая угроза его безопасности. Ведь даже простое предположение о возможности отъезда принца лорд Горинг и другие люди уже успели сделать предметом злонамеренных слухов, чем привели народ в величайшее уныние; и советники ясно понимали, что подобная мера неминуемо повлечет за собой потерю всего запада, гибель полевой армии и гарнизонов (не говоря уже о том, что преждевременная попытка увезти принца могла бы завершиться провалом), а потому решили, что король оправдает их и не обвинит в нарушении долга, если они сохранят за собой возможность повиноваться ему в будущем, не исполнив его волю тотчас же — тем более, что генерал Горинг не счел разумным подчиниться посланному ему тогда же приказу выступить на соединение с королем, не посоветовался с Его Высочеством на сей счет и даже не сообщил о получении подобного приказа; однако Его Высочество дал знать Горингу, что он будет чрезвычайно доволен, если тот прорвется со своей кавалерией к королю (что Горинг мог бы сделать).

Между тем неприятель, достигнув Тивертона, не спешил продвигаться на запад от Эксетера, но занимался укреплением усадеб с восточной стороны города, чему королевская армия нимало не препятствовала: лорд Горинг по своему обыкновению предавался веселым кутежам между Эксетером, Тотнесом и Дартмутом, а в самом Эксетере совершенно открыто говорили, что он намерен оставить армию и вскорости удалиться на континент, а генерал-лейтенант Портер решил перейти на сторону Парламента — говорили задолго до того, как о решении Горинга уехать во Францию принц хоть что-то узнал от самого генерала. 20 ноября его светлость написал из Эксетера принцу письмо (переданное через лорда Уэнтворта), в котором объявил, что неприятель и его светлость уже расположились на зимних квартирах (между тем как неприятель был как никогда деятелен), а потому он, Горинг, просит Его Высочество разрешить ему провести некоторое время во Франции ради поправления здоровья; Горинг также намекнул, что этой поездкой он надеется оказать Его Высочеству некую важную услугу, и выразил желание, чтобы вся армия оставалась под начальством лорда Уэнтворта вплоть до его возвращения, каковое состоится через два месяца (тогда как еще за две недели перед тем он писал, что лорд Уэнтворт готов получать приказы от лорда Гоптона). Отправив с этим письмом лорда Уэнтворта к принцу в Труро и не дожидаясь согласия или разрешения Его Высочества, Горинг в тот же день отбыл в Дартмут, где оставался не дольше, чем потребовалось ему, чтобы устроить переезд во Францию, куда он и отплыл с первым попутным ветром. А в это самое время генерал-лейтенант Портер отказался исполнять свои обязанности и успел получить от неприятеля несколько писем и посланий, а также пропуск для поездки в Лондон. Узнав об этом, генерал Горинг подписал приказ о взимании с графства двухсот фунтов для покрытия его расходов. Лорд же Уэнтворт, находившийся тогда в Труро, доверительно сообщил одному из своих близких друзей, что Горинг не намерен возвращаться ни в армию, ни в Англию, но возложил на него поручение удерживать кавалерию от участия в каких-либо боях, пока он, Горинг, не получит от Парламента разрешение отправить ее на службу какому-нибудь иноземному государю, что станет для офицеров-кавалеристов великой удачей. Впоследствии, уже в Лон-стоне, генерал-майор говорил, что не понимает истинных замыслов лорда Горинга, ведь накануне отъезда тот строго наказывал офицерам беречь свои полки, ибо он надеется выхлопотать дозволение на перевозку их за море — но уже спустя несколько дней по прибытии в Париж Горинг послал в Англию капитана Порриджа с поручением забрать всех его верховых и боевых лошадей, которые он будто бы должен кому-то подарить во Франции, хотя в то же самое время он уверял своих друзей, что скоро вернется с солдатами и оружием (чему после истории с лошадьми уже не верили).

С того времени, как генерал Горинг впервые обосновался на западе, народ отзывался о нем не слишком почтительно, особенно корнуолльцы, которых он в высшей степени неразумно восстановил против себя бесконечными издевками и оскорбительным пренебрежением. Так, устраивая под Таунтоном смотры своей пехоте, Горинг имел привычку хлопать по плечу какого-нибудь ирландца или одного из прибывших из Ирландии солдат (людей, несомненно хороших) и говорить ему при всех, что он стоит десяти корнуолльских трусов; а ведь эти самые корнуолльцы составляли тогда большую часть его армии, с ними были связаны все его надежды на будущие успехи, и многие из них имели основания думать о себе, что они ни в чем не уступают любым другим людям, находившимся на королевской службе. Когда же Горинг покинул армию и уехал во Францию, говорить о нем стали с еще большей вольностью. Утверждали, что он с самого начала находился в сговоре с мятежниками и, бесполезно истощив и израсходовав все посланные ему припасы, оставил теперь свою вконец разнуздавшуюся и ненавистную всем армию на милость врага — а также жителей графства, имевших гораздо больше, чем неприятель, справедливых оснований для гнева, а потому и менее склонных к милости. Потерю Уэймута — в виду его армии, после того, как город уже находился в его руках, и в условиях, когда ему принадлежало единоличное командование — ставили в связь со злосчастной стычкой у Петбертон-бриджа, когда два его отряда, исполняя полученные от него приказы, вступили в бой друг с другом, а неприятель преспокойно отступил и укрылся за своими укреплениями. Вспоминали, как своими дикими бесчинствами он сознательно возбуждал бешеную злобу местного населения; как он вредил ленгпортскому гарнизону и довел его до распада; как отнимал провиант у других гарнизонов; как он всячески обхаживал дубинщиков; как (заявив вначале, что враг будет у него в руках уже через шесть дней) простоял со всей своей армией под Таунтоном целых шесть недель; как в это самое время он позволял неприятелю доставлять в осажденный город (который он грозился заморить голодом за несколько дней), через расположение собственных войск, огромное количество продовольствия, а своему брату Портеру — тайно встречаться и беседовать со старшими офицерами мятежников; как во время сидения под Таунтоном он пренебрегал нуждами своей пехоты, отчего свыше двух тысяч человек разбежалось. Внезапное нападение на его главную квартиру, произведенное неприятелем средь бела дня накануне ленгпортского конфуза (за что ни единый человек не был призван к ответу), а также полный разгром армии под Ленгпортом и беспорядочное ее бегство причисляли к самым позорным из когда-либо случившихся поражений, объясняя их постыдной бездеятельностью командующего. Указывали, что и прежде, в затруднительных обстоятельствах или в случаях, требовавших серьезного обсуждения, он никогда не созывал военный совет, чтобы обдумать необходимые меры; что же до последнего, ленгпортского, дела, то он тогда находился так далеко от поля боя, что, в панике примчавшись в Бриджуотер, объявил о потере всей пехоты и артиллерии, которые в действительности были спасены — исключительно благодаря заботе и усердию лорда Уэнтворта и сэра Джозефа Уэгстаффа. Говорили о неслыханном равнодушии, с которым относился он к собственной армии по ее отходе в Бриджуотер, так что из трех или четырех тысяч солдат, которыми, по признанию самого же Горинга, располагал он после ленгпортского дела (а если он не преуменьшил свои потери, то их должно было быть гораздо больше), уже через шестнадцать дней не осталось и тысячи трехсот человек; да и впоследствии он сам не вернул под свои знамена ни единого бойца, подкрепления же получал исключительно усилиями и властью принца. Наконец, эти люди вспоминали, как, находясь в Девоншире с начала июля, со времени своего отступления из Ленгпорта, и до конца октября, когда он отбыл во Францию — иначе говоря, целых пять месяцев — и располагая армией из более чем четырех тысяч кавалерии и пехоты, Горинг только тем и занимался, что разорял графство, настраивая девонширцев против короля и его дела, не предприняв ни единой попытки дать бой неприятелю или хотя бы выступить ему навстречу — а за это время, ведя правильные осады, мятежники успели овладеть Бриджуотером, Шерборном, Бристолем и многими другими важными крепостями.

В целом же, сравнивая его слова и поступки, сводя воедино сделанное и не сделанное им, эти люди приходили к выводу, что если бы Горинг вступил в сговор с неприятелем и, подкупленный им, решил изменнически предать запад в руки Парламента, то он не смог бы придумать для достижения подобной цели более удачных средств, ведь по недостатку собственного влияния отдать западные графства во власть мятежников каким-нибудь явным и открытым действием он был не в силах. А потому те, кто об уме, мужестве и воинском искусстве Горинга держался более высокого мнения, нежели о его совести и честности, полагали, что погрешил он именно с этой последней стороны, к каковому заключению их еще сильнее склоняли слова «На Горинга мы можем положиться!», часто по неосторожности слетавшие с языков в неприятельском лагере, а также то обстоятельство, что после ленгпортского погрома сэр Томас Ферфакс занялся упомянутыми выше крепостями, совершенно не принимая в расчет и не пытаясь найти армию лорда Горинга, чья кавалерия — и этого он не мог не знать — равнялась по численности его собственной, а пехота — и этого он имел все основания опасаться — могла быть быстро пополнена в многолюдных графствах Девоншир и Корнуолл. Ферфакс, рассуждали эти люди, никогда бы не поступил столь легкомысленно и неосмотрительно, не будь он вполне уверен, что войска Горинга ничем его не обеспокоят (вдобавок Горинг, никем тогда не преследуемый, мог бы с легкостью прорваться на соединение с королем, что совершенно расстроило бы все неприятельские планы на Западе).

Другие же люди, не испытывавшие к лорду Горингу достаточной приязни, чтобы с охотой согласиться участвовать вместе с ним в каком-нибудь важном и ответственном деле, но при этом считавшие его совершенно неповинным в сговоре с врагом и в каких-либо изменнических замыслах, объясняли медленность действий Горинга по его прибытии на запад и неиспользование им ряда благоприятных возможностей желанием прочно и надолго утвердиться в новой должности — по этой-то причине он и не спешил, ведь если бы Горинг быстро сделал свое дело, его могли бы отозвать к королю, и ему пришлось бы покинуть эти края. В самом деле, хотя Горинг примирился с принцем Рупертом настолько, что поддержка и поощрение, какие получал он со стороны двора в ущерб власти принца Уэльского и авторитету его Совета, объяснялись исключительно влиянием Руперта, который в одном из своих писем к генералу, стоявшему тогда под Таунтоном, выразился так: «То, чего пожелали вы в письме от 22 мая, будет исполнено; можете быть уверены: принц Руперт всегда поддержит честь и власть генерала Горинга и скорее лишится жизни, нежели допустит, чтобы генерал Горинг пострадал из-за принца Руперта», каковое письмо (в отличие от любых других писем, приходивших к нему от Его Величества или государственных секретарей в шифрованном виде) он всегда показывал в часы дружеских застолий, — однако, говорю я, было совершенно ясно, что Горинг твердо решил больше никогда не служить в одной армии с принцем Рупертом и под его командой. Все непристойные и скандальные речи Горинга эти люди объясняли врожденной распущенностью, которую он никогда не пытался обуздать, а грубые ошибки и злосчастные промахи — природной ленью и нелюбовью к энергичной деятельности, ведь — таков уж был характер Горинга — у него лучше получалось использовать и развивать уже достигнутые успехи, нежели упорно бороться с трудностями и находить выход из тяжелых положений. Те же, кто мог наблюдать его вблизи, видели огромное различие между присутствием духа и бодрой решительностью, какие выказывал Горинг при внезапном изменении обстоятельств, даже в минуты чрезвычайной опасности, и его поведением в предприятиях, требовавших более основательного обдумывания, постоянного терпения и неизменной бдительности — как если бы этот человек был просто неспособен к длительному умственному напряжению. А потому замечали, что обыкновенно он прекращает игру раньше, нежели картежники, считавшиеся людьми более азартными. Многие другие слова и поступки Горинга следует объяснять бешеной ненавистью, которой воспылал он ко всем членам Совета, когда обнаружил, что они не намерены удовлетворять его желания, а также крайним его честолюбием; увлеченный же любой из этих страстей, честолюбием или мстительностью, он способен был перейти все границы. Но что он имел в виду, когда, прощаясь с офицерами, говорил о необходимости сохранить кавалерию для службы какому-нибудь иностранному государю, понять невозможно — если только не допустить, что Горинг действительно верил, что скоро вернется с корпусом пехоты, а потому и убеждал их не слишком рваться в бой с неприятелем; либо, твердо полагаясь на преданность своих офицеров, думал, что они всегда будут мечтать о службе под его командой.

Глава XX (1645―1646)

Когда сэр Ричард Гренвилл находился в Окингтоне, в голове его рождались совершенно удивительные планы, о которых он всякий раз письменно сообщал принцу или лордам; например, такой: выкопать глубокий ров протяженностью почти в сорок миль от Барнстейпла до Южного моря; с его помощью, уверял Гренвилл, он сможет защитить Корнуолл и западный Девоншир от всего остального мира, и много других несбыточных замыслов в подобном же роде, при знакомстве с которыми люди, сведущие в этих вещах, приходили к заключению, что сэр Ричард не в своем уме. Хотя корнуолльская милиция возвратилась домой (проведя, как и было условлено, месяц за пределами своего графства), сэр Ричард Гренвилл с тремя полками ветеранов оставался в Окингтоне, подступы к которому он укрепил: город этот имел чрезвычайную важность, ибо лишал неприятеля всякого сообщения с Плимутом. В самом деле, войско Гренвилла — в представлении врага более многочисленное, чем все, чем когда-либо располагал сэр Ричард в действительности, — самим своим присутствием в Окингтоне удерживало мятежников к востоку от Эксетера, что ясно обнаружилось впоследствии, когда по оставлении сэром Ричардом прежней позиции неприятель тотчас же двинулся вперед. Гренвилл сделал это в конце ноября, ничего не сообщив о своем намерении принцу и поступив вопреки ясно выраженному желанию находившихся тогда в Эксетере лордов Кейпла и Колпеппера, которые, услыхав о решении сэра Ричарда, убедительно просили его в своем письме оставаться на прежнем месте. Однако Гренвилл неожиданно отступил со своими тремя полками из Окингтона в Корнуолл, после чего сосредоточил их вдоль реки Тамар, отделявшей Корнуолл от Девоншира, и отдал им прямой приказ оборонять переправы, дабы не позволить войскам лорда Гренвилла под каким бы то ни было предлогом вступить в пределы Корнуолла. С этой целью он велел жителям графства идти укреплять мосты и переправы (а еще раньше самым неразумным образом собирал их на строительство фортификаций в Лонстоне), а также распорядился читать в церквах по всему Корнуоллу собственные прокламации и приказы, гласившие, что если какие-либо части лорда Горинга (коего в этих писаниях он с жестокой бранью обвинял в грабежах) дерзнут вторгнуться в Корнуолл, то его жителям следует бить в набат, а затем, поднявшись всем графством, гнать захватчиков со своей земли. Этими неслыханными и беззаконными действиями он внушил корнуолльцам такую ненависть к лорду Горингу и его войскам, что теперь они готовы были чуть ли вступить в союз с мятежниками и совершенно не помышляли о сопротивлении неприятелю; причем о решениях своих Гренвилл уведомлял принца лишь после того, как они уже приводились в исполнение.

В последнюю неделю ноября Гренвилл лично явился в Труро к принцу — в тот самый день, когда Его Высочество получил письма от лордов из Эксетера, извещавшие о чрезвычайно дурных последствиях отступления сэра Ричарда Гренвилла из Окингтона: ободренный этим отходом, сильный неприятельский отряд уже занял Киртон. Тогда Его Высочество послал за сэром Ричардом Гренвиллом, на заседании Совета познакомил его с этими письмами и другими сведениями о неприятеле, им полученными, и велел хорошенько подумать о том, что следует предпринять теперь. Однако на другой день, даже не потрудившись еще раз посетить Его Высочество, Гренвилл возвратился в свое поместье в Уоррингтоне, откуда послал м-ру Феншоу предлинное письмо со своими соображениями, каковые просил довести до сведения лордов. Советовал же он вот что: Его Высочеству следует направить Парламенту предложение о переговорах, изъявив, со своей стороны, готовность — если ему предоставят в пользование доходы от герцогства Корнуолл, не будут на него наступать и как-либо беспокоить в этом графстве — не предпринимать против Парламента никаких действий и позволить вести свободную торговлю во всех занятых парламентскими войсками корнуолльских портах, без каких-либо помех со стороны кораблей Его Величества. Попросту говоря, сэр Ричард предлагал принцу сидеть смирно и держаться нейтралитета в борьбе между королем и Парламентом, и это в то самое время, когда королевская кавалерия в западных графствах превосходила числом неприятельскую и сохранялась возможность собрать столь же крупный корпус пехоты, и когда в других частях Англии Его Величество не имел ничего похожего на армию. Письмо это чрезвычайно встревожило принца, тем более что сэр Ричард Гренвилл, как ему стало известно, завел дружеские связи с теми из находившихся на его службе особ, которые, как он имел основание думать, готовы были защищать честь и интересы короля с неменьшим, чем другие лица, рвением и упорством. Вдобавок он узнал, что Гренвилл всячески пытается внушить коменданту Пенденнис-касла мысль, будто принц намерен снять его с этой должности, передав ее лорду Гоптону, для чего сэр Ричард уже писал коменданту из Окингтона (когда лорд Гоптон и канцлер были посланы в Пенденнис, чтобы помочь в укреплении замка и снабжении его необходимыми припасами, без каковых мер он не смог бы впоследствии так долго продержаться), что лорд Гоптон получил-де полномочие сменить его на этом посту, но ему не следует безропотно терпеть подобное оскорбление, ибо он, Гренвилл, и все его друзья готовы решительно выступить в его защиту. На самом же деле мысль о назначении на эту должность другого человека никому тогда даже в голову не приходила.

Вскоре после этого письма, отправленного 27 ноября, сэр Ричард Гренвилл еще раз написал м-ру Феншоу, дабы выяснить, одобрены ли его предложения; и Феншоу, по указанию принца, ответил, что после их получения Совет еще не собирался в полном составе и обсудить их не было возможности, поскольку лорды Кейпл и Колпеппер еще не возвратились из Эксетера. Гренвилл между тем продолжал строительство укреплений в Корнуолле, а около середины декабря (принц все еще находился в Труро) отправил несколько писем джентльменам графства с предложением явиться к нему в Лонстон. Одно из этих писем, к полковнику Ричарду Арунделлу, я видел; в нем Гренвилл настоятельно просил Арунделла привести с собой как можно больше джентльменов и иных видных особ, притом из числа как благонамеренных, так и неблагонамеренных лиц, ибо он, Гренвилл, намерен сообщить им ряд предложений, ранее отправленных им принцу, каковые предложения, хотя у принца к ним не прислушались, придутся, он уверен, по вкусу его корнуолльским землякам; однако из-за неожиданного прибытия принца в Тависток замышлявшееся в Лонстоне собрание так и не состоялось.

Вскоре после отъезда лорда Горинга во Францию принц получил из Эксетера известие, что неприятель уже завершил строительство укреплений, делающих отныне невозможным оказание помощи городу с востока, и теперь сосредоточивает свои силы с западной его стороны, что в самом скором времени поставит Эксетер в отчаянное положение. Тогда Его Высочество счел нужным послать лордов Брентфорда, Кейпла, Гоптона и Колпеппера на совещание с лордом Уэнтвортом (стоявшим в ту пору в Аш-Буртоне, в шести милях от Тотнеса) и сэром Ричардом Гренвиллом (готовившимся двинуть часть своей пехоты в Девоншир) — дабы помочь названным особам прийти к такому взаимному согласию, которое позволило бы продолжить военные действия. Инструкциями, подписанными рукой Его Высочества, их светлостям вменялось в обязанность, по рассмотрении состояния войск и по совещании с лордом Уэнтвортом и сэром Ричардом Гренвиллом, определить, какие меры могут быть срочно приняты для спасения Эксетера (чтобы обеспечить этот город хлебом, принц тогда же выдал тысячу фунтов наличными двум эксетерским купцам); предполагалось, что тот и другой охотно выслушают мнения их милостей и с готовностью последуют их советам.

Местом встречи был назначен Тависток, куда явились все, кроме лорда Уэнтворта; ввиду его отсутствия лорды, дав необходимые указания сэру Ричарду Гренвиллу, сами отправились в Аш-Буртон (расположенный в двадцати милях далее) на главную квартиру лорда Уэнтворта, где провели день или два, но где им не было оказано то уважение, на которое они вправе были рассчитывать. Ревниво оберегавший полномочия, переданные ему генералом Горингом, и не желавший допустить их сокращения, его светлость в беседе с лордами часто выражался с излишней горячностью; он объявил, что не намерен подчиняться никому, кроме самого принца. Тогда, приняв также в соображение отчаянные мольбы о помощи из Эксетера, их светлости сочли совершенно необходимым личное присутствие принца в армии — чтобы собрать возможно большее число корнуолльцев (а без него на это нельзя было надеяться) и наиболее целесообразным образом устроить командование всеми имеющимися силами. Главной же целью (и пределом всех надежд) было тогда принудить неприятеля к битве, а чтобы ее выдержать, армии принца требовалось соединиться с довольно крупным отрядом пехоты, стоявшим в Эксетере. Нельзя было думать, что лорд Уэнтворт обладает достаточным авторитетом, опытом и репутацией для осуществления столь важного замысла, от успеха коего зависела ныне ни много ни мало судьба трех корон, и, однако, во избежание самомалейшего ущерба для его чести (или же для воображаемых полномочий, переданных ему генералом Горингом, а скорее — для того, чтобы ненужные перемены в командовании не повлекли за собой каких-либо опасных затруднений в ту минуту, когда солдат поведут в бой) были употреблены всевозможные старания. В итоге условились, что лорд Уэнтворт будет получать скорее рекомендации, а не распоряжения, если же он проявит должное хладнокровие и благоразумие, то все решения будут приниматься в Совете, после чего соответствующие приказы будут отдаваться от его имени.

На другой день после Рождества (погода стояла очень холодная) принц отправился из Труро в Бодмин, а на следующий день — в Тависток, куда прибыли лорды Совета; лорд Уэнтворт оставался в Аш-Буртоне, а его кавалерия рассредоточилась в той части графства, которая соседствовала с неприятелем. Сэр Ричард Гренвилл, также явившийся в Тависток, еще раньше отправил к Окингтону три пехотных полка, которые прикрывала кавалерийская бригада генерал-майора Уэба, квартировавшая неподалеку; через неделю должна была подойти корнуолльская милиция; генерал Дигби с двумя-тремя сотнями пехотинцев и шестьюстами кавалеристами продолжал блокаду Плимута, однако все военные налоги, предназначавшиеся для содержания его войск, забирала себе кавалерия лорда Уэнтворта, так что принцу приходилось снабжать солдат Дигби с провиантских складов, устроенных в Корнуолле в расчете на предстоящий поход армии, а собственную конную гвардию разместить у самых границ Корнуолла, поскольку найти для нее квартиры где-нибудь поближе к его особе было невозможно.

Около этого времени сэр Томас Ферфакс держал свою главную в усадьбе в двух милях к востоку от Эксетера; сэр Хардресс Уоллер с одной из бригад его армии располагался в Киртоне; другие же части армии Ферфакса успели овладеть Поудрам-хаусом с церковью, Халфорд-хаусом и еще несколькими укрепленными пунктами с западной стороны, так что провизия в город больше не поступала. В Тавистоке же, по прибытии туда принца, решили, что как только подоспеет корнуолльская пехота, Его Высочество — с нею, с собственной гвардией и с теми пехотными частями, которые можно будет без всякого ущерба взять из-под Плимута, заменив их кавалерией, — двинется к Тотнесу, где следует устроить склады для всей армии — за счет продовольствия, доставляемого морем из Корнуолла, а также съестных припасов, которые предполагалось закупить в больших количествах в Девоншире; о чем и были сделаны необходимые распоряжения. Считалось, что, выступив из Тотнеса, принц сумеет соединиться с войсками в Эксетере, если только между ним и Эксетером не сосредоточится вся армия мятежников; но в таком случае эксетерский гарнизон окажется в состоянии как освободить себя от блокады, так и беспокоить неприятеля с тыла, а принц сможет либо отступить, либо дать бой, смотря по тому, что он сочтет для себя более выгодным и удобным. Поскольку все планы были уже приняты, а прибытие корнуолльской пехоты в полном составе ожидалось лишь на следующей неделе, то принц решил отправиться в Тот-нес, где можно было договориться о всех необходимых мерах с лордом Уэнтвортом (имея свою главную квартиру в шести милях, он мог бы с легкостью прибыть на встречу с принцем) и отдать распоряжения касательно складов, деньги на устройство которых уже поступили из Корнуолла.

На другой день по прибытии принца в Тотнес туда явился лорд Уэнтворт; на заседании Совета ему сообщили о принятых в Тавистоке решениях, каковые он одобрил. Тогда принц пожелал увидеть список мест для постоя, дабы определить, как будет расквартирована армия, когда она соберется здесь в полном составе, для чего лорд Уэнворт привел с собой на следующий день генерал-квартирмейстера Пинкни (который, по сути, командовал им самим как хотел). На первом же заседании Совета лорд Уэнтворт сказал принцу, что, прежде чем приступить к делу, он, во избежание всяких недоразумений и двусмысленностей, должен объявить, что не станет получать приказы ни от каких других лиц, кроме Его Высочества, поскольку именно ему, Уэнтворту, генерал Горинг доверил этот пост, вручил соответствующий патент и дал необходимые инструкции. То же самое он часто повторял и на последующих заседаниях; когда же речь заходила о размещении войск, лорд Уэнтворт выражался крайне высокомерно и непочтительно, а однажды, будучи пьян, грубо оскорбил одного из членов Совета в присутствии принца. Решили, что более удобный момент для объявления о новом порядке командования наступит для принца лишь тогда, когда он соберет всю свою армию и будет иметь при себе собственную гвардию, а потому, хотя принц остался чрезвычайно недоволен поведением лорда Уэнтворта, он лишь сказал ему, что примет командование армией на себя и будет отдавать такие приказания, какие сам сочтет нужным; после чего, посетив порт и крепость Дартмут, приняв необходимые меры для обеспечения складов провиантом и уладив споры касательно мест постоя, принц возвратился в Тависток, полный решимости как можно скорее, согласно прежнему плану, выступить со всей пехотой к Тотнесу.

За день до отъезда в Тотнес принц получил от своего отца следующее письмо, датированное 7 ноября.

Карл,

Сообщать вам здешние новости, которые не настолько дурны, как, я уверен, попытались бы внушить вам мятежники, я предоставляю другим; сам же нахожу нужным объявить вам следующее. Я приказываю вам, как только опасность попасть в руки мятежников станет для вас вероятной, уехать в Данию и, приняв в случае подобной угрозы мое благословение, не задерживаться слишком долго на нашем острове, питая смутные и неопределенные надежды. Ибо, если я правильно представляю себе настоящее положение дел на западе, вам не следует медлить с отплытием ни единого часа; впрочем, на последнем пункте я не настаиваю. Но я совершенно убежден, что ваш отъезд на континент является для меня абсолютно необходимым, и потому категорически велю вам это сделать. Однако я не ограничиваю вас Данией, но дозволяю выбрать любую другую страну, только бы не оставаться здесь. Что же до Шотландии и Ирландии, то я запрещаю вам ехать в какую-либо из них, пока вам не станет доподлинно известно, что в первой заключен мир, а во второй дела графа Монтроза обстоят превосходно; в настоящее же время, верьте моему слову, это совсем не так. Да благословит вас Господь.

Хотя письмо это содержало настоятельные побуждения к немедленному отъезду, они не являлись прямыми приказаниями; в то время года состояние моря еще не могло запереть принца в Англии, и он все еще был волен сам выбирать срок отплытия; в его руках оставалось целое графство, а в соседнем — Эксетер и Барнстейпл с сильными гарнизонами (не говоря уже об осадном корпусе у Плимута); наконец, он имел армию. В общем, Совет пришел к мнению, что время для отъезда еще не наступило и следует продолжать осуществление прежнего плана — соединив кавалерию с корнуолльской пехотой, попытаться выручить Эксетер; для чего на другой день после Рождества принц и предпринял упомянутую выше поездку в Тависток. По возвращении же оттуда он получил еще одно письмо от короля.

Карл,

Я писал вам сего же числа прошлого месяца, а несколько дней спустя послал копию написанного. Теперь же основания для отданных мною тогда приказов умножились. Упомяну лишь одно, которое, уверен, станет достаточным объяснением того, чем намерен я ныне дополнить первое письмо. Итак, я решил предложить мятежникам переговоры, с моим личным участием, в Лондоне, куда уже отправлен трубач с просьбой об охранной грамоте для моих курьеров, имеющих эти предложения доставить. Если же эта просьба будет удовлетворена (а я полагаю, так и случится), то ваше пребывание в другой стране станет надежной гарантией моей безопасности, а также главным доводом (который говорит сам за себя, не нуждаясь в ораторе), способным заставить мятежников прислушаться к голосу разума. По этим причинам, хотя в последнем своем письме я предоставил вам право самому определять сроки, теперь я категорически вам приказываю усердно искать и, как только она будет найдена, сразу же использовать удобную возможность для переезда в Данию. Впрочем, я разрешаю и велю вам по получении настоящего письма немедленно отправиться в любую другую страну, только бы не оставаться в нашем королевстве — например, во Францию, Голландию и так далее, если туда можно добраться удобным и безопасным образом, ибо ни о чем другом теперь не следует заботиться. Мне нет нужды желать вам, чтобы, покидая Англию, вы находились в самом превосходном состоянии; это понятно само собой, как и то, что я всегда останусь вашим любящим отцом.

Внимательно прочитав это письмо (написанное, как и все прочие, шифром лорда Колпеппера и им же расшифрованное), Его Высочество, по своему обыкновению, тотчас же возвратил его в руки его светлости, с приказом тайно хранить у себя, а о его содержании сообщить трем членам Совета: доверяться здесь кому-либо еще было бы слишком рискованно. Письмо это чрезвычайно встревожило советников, ибо — не говоря уже о том, что оно застало их в разгар осуществления самого многообещающего из всех планов спасения Запада, какие только возникали со времени последних несчастий — если бы они попытались исполнить приказ короля, то внезапное, поспешное и ничем не оправданное оставление принцем армии ясно открыло бы дальнейшие его намерения и, вероятно, побудило бы народ и солдат (а они не испытывали бы недостатка ни в дополнительных разъяснениях, ни в подстрекательстве со стороны слуг самого принца, из числа коих лорды не могли бы положиться даже на троих) воспрепятствовать их осуществлению; тем более что армия, полная надежд на успех уже начатого предприятия, и слышать не желала о других планах, а в своем сопротивлении отъезду принца могла бы рассчитывать на помощь гарнизона Пенденниса, откуда Его Высочество и должен был отправиться на континент. Так что если бы принцу удалось уехать, то армия, обескураженная подобным ударом, непременно распалась бы, а если бы ему не удалось это сделать, то безуспешная попытка могла бы обернуться для него роковыми последствиями. Далее, хотя лорды Совета уже давно держали наготове в гавани особое судно, а к этому времени располагали еще и фрегатом м-ра Хасданкса, но поскольку приготовления велись в глубокой тайне, с ведома и при участии весьма немногих, то теперь они уже просто не успели бы быстро подготовить все необходимое для столь дальнего путешествия, как плавание в Данию, для которого, учитывая положение вверенной их попечению особы, потребовался бы по меньшей мере двухмесячный запас провианта. Но более всего смущало их самое утверждение, коим Его Величеству угодно было обосновать свой категорический приказ, ибо, по их разумению, из этой посылки следовал совсем иной вывод: отъезд Его Высочества из Англии (во всяком случае без прямой и настоятельной необходимости) оказался бы тогда в высшей степени несвоевременным, ведь если бы Его Величество, в надежде на переговоры, явился собственной королевской особой в Лондон и был там принят, а в этот самый момент особу Его Высочества увезли за пределы королевства по личному приказу Его Величества (утаить каковое обстоятельство оказалось бы невозможным), то разумно было думать, что не только мятежники охотно воспользовались бы этим событием как доводом против искренности намерений Его Величества, но и его собственный Совет, который и побудил его сделать мирные предложения и в помощи которого он постоянно нуждался, счел бы себя жестоко оскорбленным и утратил бы всякую веру в действенность своих будущих рекомендаций.

В конце концов, лорды пришли к единодушному мнению, что действия по деблокаде Эксетера следует продолжать по принятому ранее плану и что принц должен находиться при армии, после чего отправили к королю гонца с подписанной четырьмя доверенными лицами депешей (а на следующий день — еще одного курьера с ее копией), в которой ясно описали Его Величеству положение его войск; выразили надежду, что личное присутствие принца пойдет им на пользу; сообщили о состоянии Эксетера и о численности неприятельских сил (какой они ее себе тогда оно вообще возможно, было бы делом весьма затруднительным и нецелесообразным. Затем лорды уведомили Его Величество, что, как они ясно видят, все лица, находящиеся на службе принца, категорически не желают оставления Его Высочеством королевства, а его возможный отъезд во Францию возбуждает столь сильные подозрения, что, как они имеют веские основания думать, многие особы, безусловно преданные Его Высочеству и радеющие о его безопасности, предпочтут, чтобы принц оказался скорее в руках мятежников, но не в упомянутом королевстве — а потому, когда наступит время действовать (а чтобы его не упустить, заверили Его Величество лорды, они выкажут всевозможную бдительность и осторожность), будет, по их твердому убеждению, лучше оставить принца во владениях Его Величества, перевезя его на Силли или на Джерси, и уже там думать о дальнейших шагах. Лорды также представили королю свое скромное мнение о том, что если он вступит в личные переговоры в Лондоне (на что, полагали они, мятежники никогда не согласятся, не добившись прежде от Его Величества таких уступок, которые сведут на нет его власть и укрепят их собственную), будет в высшей степени нецелесообразно увозить принца из Англии (разве что при явной угрозе внезапного захвата его особы) еще до того, как сколько-нибудь прояснятся итоги этих переговоров, и без ведома тех советников, на которых он должен полагаться в этом деле. В заключение лорды заверили Его Величество, что отдать принца в руки Парламента не заставит их никакая сила на свете, кроме собственной воли Его Величества, которой не станут противиться ни они сами, находясь в его владениях, ни, как они полагают, никто другой, если принц окажется за их пределами.

Численность явившихся в Тависток войск оправдала ожидания: там собрались две тысячи четыреста бойцов милиции, весьма бодрых и готовых к скорому выступлению; кроме того, в Окингтоне находились восемьсот старых солдат под начальством генерал-майора Молсворта; пехоту лорда Уэнтворта (вместе с гвардией лорда Горинга, которая стояла в Дартмуте и должна была присоединиться к армии, когда та двинется вперед) оценивали в восемьсот человек; комендант Барнстейпла обещал прислать пятьсот солдат, еще по меньшей мере полторы тысячи ожидали из Эксетера — таким образом, можно было твердо рассчитывать, что всей пехоты, вместе с гвардией Его Высочества, наберется шесть тысяч. Кавалеристов было чуть меньше пяти тысяч, из коих около семисот составляла гвардия Его Высочества, так что если бы все эти силы удалось собрать и ввести в бой, то надежды на победу не казались бы призрачными. Пехоте приказано было выступить уже на следующий день — но тут стало известно, что неприятель двинулся перед и успешно атаковал в двух местах квартиры лорда Уэнтворта, а вскоре после этого известия явился, в крайнем смятении, и сам лорд Уэнтворт; о своих потерях он ничего толком не знал (и даже преувеличивал истинный урон), хотя в обоих пунктах враг и в самом деле захватил немало пленных, а еще больше — лошадей. Принц был полон решимости продолжить осуществление прежнего замысла и идти со всеми войсками к Тотнесу, однако лорд Уэнтворт не только предположил, что враг, скорее всего, уже овладел Тотнесом, но и заявил, что не надеется собрать и привести в порядок даже часть своих кавалеристов, пока им не дадут три-четыре дня отдыха. В действительности же весь этот погром учинили небольшие отряды неприятеля, которые, приблизившись средь бела дня к квартирам кавалерии Уэнворта, обнаружили, что охранение не выставлено, а все лошади стоят в конюшнях; в последующие два или три дня вся неприятельская армия оставалась на месте, успокоенная и ободренная, как полагали, паникой, охватившей эскадроны Уэнтворта. При таких обстоятельствах, а также ввиду абсолютной необходимости, из-за беспорядочного отхода кавалерии, снять блокаду Плимута, Тависток больше не мог служить местопребыванием принца, и Его Высочество, прислушавшись к мнению военного совета, удалился в Лонстон, куда стянули всю пехоту (кавалерии было приказано удерживать девонширский берег реки) и откуда он надеялся в скором времени вновь двинуться к Эксетеру.

Между тем король, как уже говорилось, оставался в Герифорде в крайней растерянности и нерешительности, не зная, куда ему следует направиться теперь. Сам он склонялся в пользу Вустера, пока его не уверили, что Пойнтз, собрав под своей командой все парламентские силы на севере, уже находится между Герифордом и Вустером во главе отряда в три с лишним тысячи кавалерии и драгун и с приказом бдительно следить на передвижениями короля; а потому Его Величеству будет чрезвычайно трудно пробиться к Вустеру — куда он собрался идти, когда вновь решил двигаться в Шотландию на соединение с Монтрозом (которому, как тогда думали, все еще сопутствует успех). Поскольку же встреча с Монтрозом и была единственной целью, то посчитали, что продолжать марш к нему через Вустер, рискуя таким образом столкнуться с Пойнтзом, неразумно, и лучше избрать более безопасную дорогу — через Северный Уэльс к Честеру, а уже оттуда, через Ланкашир и Камберленд, искать такой путь в Шотландию, на котором неприятель не смог бы создать помех. Совет этот понравился королю, и после четырехдневного марша по труднопроходимой местности он оказался на расстоянии половины дневного перехода от Честера, который нашел в положении более опасном, чем предполагал, ибо тремя днями ранее неприятельские части из соседних гарнизонов внезапным ударом овладели внешними укреплениями и предместьями Честера и даже попытались взять самый город, чем вселили великий ужас в его захваченных врасплох защитников. А потому в неожиданном прибытии Его Величества увидели знак Божьего промысла, обещавший спасение столь важной крепости; осаждавшие, придя в не меньшее изумление, считали свое дело проигранным, а королевские войска уже полагали их в полной своей власти.

Сэра Мармадьюка Лангдейла с большей частью кавалерии отправили через Холт-бридж на восточный берег реки Ди, а король с собственной гвардией, лордом Джерардом и остальными кавалеристами вошел прямо в Честер. Было решено, что на следующий день рано утром, когда все находящиеся в Честере войска устроят вылазку, сэр Мармадьюк Лангдейл обрушится на врага с тыла, и неприятель таким образом попадет в кольцо. Однако сэр Мармадьюк Лангдейл, расположивший в ту ночь своих людей на пустоши в двух милях от Честера, перехватил письмо от Пойнтза (который, узнав, куда направился король, двинулся в погоню гораздо более коротким путем) к командующему парламентскими силами под Честером, с извещением, что он, Пойнтз, уже прибыл на выручку осаждающим и настоятельно просит прислать ему немного пехоты в помощь против королевской кавалерии. На следующий день он действительно появился и, атакованный сэром Мармадьюком Лангдейлом, вынужден был отступить с уроном, однако по-прежнему держался достаточно близко, чтобы к нему могла подойти пехота из Честера. Осаждающие между тем начали покидать предместья с такой поспешностью, что в Честере решили, будто они готовятся к бегству, и большая часть находившихся в городе кавалеристов и пехотинцев получила приказ их преследовать. Но спешили они на соединение с Пойнтзом, что и сделали довольно быстро, а затем ударили на сэра Мармадьюка Лангдейла, который, сломленный численным превосходством неприятеля, был разбит и обращен в бегство; Пойнтз гнал его до самых ворот Честера. Там граф Личфилд с королевской гвардией и лорд Джерард с оставшейся кавалерией атаковали Пойнтза и заставили его отступить. Но паника, охватившая разбитую конницу Лангдейла, распространилась по узким дорогам, крайне неудобным для кавалерийского боя, настолько, что в конце концов вражеские мушкетеры вынудили королевскую кавалерию повернуть назад; одни бегущие эскадроны врезались в другие, приводя их в полное расстройство; офицеров же, пытавшихся их остановить, никто уже не слушал. В том бою погибло много джентльменов и опытных офицеров, и среди них — граф Личфилд, третий по счету из принадлежавших к знаменитой фамилии братьев, которые отдали жизнь в этой войне. Он был безупречный молодой человек чрезвычайно доброго, любезного и приветливого нрава, обладавший при этом твердым духом и непоколебимым мужеством, и его смерть, всеми искренне оплаканная, повергла короля в глубокую скорбь. Многие знатные особы попали в плен, в том числе сэр Филип Масгрейв, джентльмен из хорошей семьи, владевший обширными поместьями в Камберленде и Вестморленде; впоследствии он вновь сражался за то же дело и выказал ту же преданность; претерпев великие страдания, он дожил до реставрации монархии. После этого поражения престал существовать отряд кавалеристов, которые сопровождали короля со времени битвы при Незби, а теперь, думая лишь о собственном спасении, мчались куда глаза глядят; они рассеялись так далеко, как это могло случиться лишь после самого полного и сокрушительного разгрома.

Плану похода на север пришел теперь конец — и, можно сказать, к счастью, ведь примерно тогда же Дэвид Лесли разбил Монтроза, и если бы король двинулся дальше (что он и решил сделать на другой день по прибытии в Честер), то отступить и вернуться назад он бы уже не смог. После этой катастрофы король провел в Честере только одну ночь, а затем, сопровождаемый всего лишь пятью сотнями всадников, возвратился прежним путем в Денби-касл в Северном Уэльсе, где задержался на три дня, чтобы немного отдохнуть и собрать те эскадроны, которые не успели ускакать слишком далеко. Вскоре он имел под своим началом уже две тысячи четыреста кавалеристов, но решить, куда с ними следует двигаться теперь, было по-прежнему трудно. Некоторые предлагали Англси, как остров достаточно изобильный, чтобы прокормить его войска, которые в зимнюю пору отразили бы там любое нападение, и как безопасное место, откуда король мог бы без труда переправиться в Ирландию или Шотландию. Те же, кто не одобрял эту идею (а против нее и в самом деле можно было выдвинуть немало возражений), считали, что Его Величество мог бы с удобством устроить на зиму свою главную квартиру в Вустере и, разместив войска вдоль Северна, между Бриджнортом и Вустером, оставаться начеку; а если бы к нему подошли подкрепления, то он даже оказался бы в силах дать бой Пойнтзу — который к этому времени, чтобы быть в состоянии все теснее сжимать кольцо вокруг Честера и при этом следить за передвижениями короля, перевел свои войска через реку Ди в Дербишир и теперь находился ближе к королю, чем прежде, что делало предложенный марш еще более затруднительным. Впрочем, особого выбора уже не оставалось, и поход был продолжен, притом с успехом: переправившись через Ди по другому мосту, несколькими милями далее, а затем двигаясь по невообразимо скверным дорогам, но без всякого противодействия, Его Величество в конце концов оторвался от Пойнтза на целый дневной переход. Тут его поджидал принц Мориц с 800 кавалеристами, часть коих составлял явившийся из Бристоля полк принца Руперта. Усилившись таким образом, король теперь меньше опасался неприятеля, но продолжал свой марш без остановок, перешел вброд Северн и прибыл туда, куда хотел — в Бриджнорт. Все думали, что войска немедленно двинутся дальше, к Вустеру, и там станут на зимние квартиры, но тут подоспели известия о сдаче Беркли-касла в Глостершире и Дивайза в Уилтшире, двух королевских крепостей с сильными гарнизонами, и короля начали убеждать, что Вустер уже не сможет послужить для него надежной зимней резиденцией и что более безопасным местом был бы Ньюарк. Мнение это, защищаемое с чрезвычайной горячностью, имело тем более шансов быть принятым, что за ним стояли личные интересы вполне определенной особы.

Хотя принц Руперт подчинился воле короля и подал в отставку с поста главнокомандующего, однако он решил не пользоваться своим паспортом и не покидать королевства, пока не увидит Его Величество и не представит отчет о причинах, вынудивших его сдать Бристоль; уже готовый пуститься в путь, он ждал теперь лишь точных известий о том, где король намерен остановиться на отдых. Лорд же Дигби, который имел тогда наибольшее влияние на планы короля и, по общему мнению, был единственным виновником того, что принца лишили патента главнокомандующего и, не дав ему возможности хоть что-нибудь сказать в свое оправдание, послали ему приказ немедленно покинуть королевство, обнаружил, что подобными действиями он навлек на себя всеобщую ненависть, и теперь, видя собирающиеся над его головой тучи, желал отвести удар грома, грозивший ему гибелью. Ведь своими поступками он возбудил не только гнев принца Руперта и всей его партии, с которым ему приходилось теперь считаться, но и крайнюю злобу лорда Джерарда, способного, сам не зная почему, воспылать бешеной ненавистью по любому случайному поводу. Еще важнее, однако, было следующее обстоятельство: сейчас принц Руперт мог с легкостью прибыть в Вустер, где должность коменданта исполнял принц Мориц, возмущенный суровым обращением, коему подвергся его брат, и готовый за это отомстить — но если бы король направился в Ньюарк, то принцу Руперту добраться туда было бы гораздо труднее, а принц Мориц не имел бы там никакой власти. Этих мотивов оказалось достаточно, чтобы лорд Дигби принялся настойчиво отговаривать короля от марша к Вустеру и склонять его в пользу Ньюарка; влияние же его было столь значительным, что король, вопреки мнению всех прочих своих советников, решил отправиться именно туда. Проведя лишь один день в Бриджнорте (и послав оттуда сэра Томаса Глемема с приказом вступить в должность оксфордского коменданта), король поспешил к Личфилду, а затем столь стремительно двинулся к Ньюарку, что прибыл туда едва ли не прежде, чем тамошний комендант что-либо узнал о его намерении. Так, оказавшись в отчаянном положении сам, Его Величество принужден был снисходить к личным страстям и интересам других.

Прибыв в Ньюарк, король занялся наведением порядка в гарнизоне, чьи неумеренные роскошества в час общего бедствия вызывали справедливое возмущение комиссаров и всей округи. Ньюаркский гарнизон состоял из двух тысяч кавалеристов и пехотинцев; на них приходилось двадцать четыре полковника и генерала, которые считали возможным, сообразно своему положению, брать себе весьма щедрую долю от военных сборов, так что это маленькое графство платило военных налогов больше, чем любое другое, сравнимое с ним по величине, а на выплаты рядовым солдатам и на покрытие прочих расходов оставалось совсем немного. Это вызывало столько шума, что король нашел совершенно необходимым изменить прежние порядки: одних офицеров он полностью лишил жалованья, другим же его сократил, чем весьма умножил число недовольных, в коих и прежде не было недостатка. Вдруг стали распространяться, и весьма настойчиво, слухи, и приходить из разных мест известия, хотя их источники никто не называл по имени, что после своего недавнего поражения Монтроз, получив в подмогу войска, в той битве не участвовавшие, вновь дал бой Дэвиду Лесли, наголову его разбил и теперь во главе сильной армии направляется к границе. Сообщения эти, хотя и совершенно неосновательные, слушать было так приятно, что им с легкостью поверили, и поверили настолько, что сам король (в третий раз) объявил о своем решении идти на соединение с Монтрозом; а граф Дигби (знавший, что принц Руперт уже выехал из Оксфорда, а принц Мориц встретил его в Бенбери) добился своего в столь полной мере, что король решил без всякого промедления, не дожидаясь подтверждения полученных известий, двигаться на север навстречу их источнику — предполагая, что если дела пойдут не так, как ему хочется, вновь возвратиться в Ньюарк. В этом намерении (простояв неделю в Ньюарке) он выступил к Таксфорду, а на другой день — к Уэлбеку; по дороге он всюду слышал все те же неопределенные известия о победах Монтроза, каковые были истолкованы как твердые их доказательства. А потому, собрав в Уэлбеке свой Совет, король объявил, что обсуждению подлежит вопрос не о том, куда следует теперь идти — вперед или назад, но лишь о способе движения вперед, ибо он уже решил не отступать в убеждении, что отход в Ньюарк чреват куда более тяжелыми последствиями, чем продолжение марша на север.

Подобное заявление, хотя и противное мнению большинства, оставляло немного предметов для обсуждения, и участники Совета, не имея другого выхода, быстро решили выступать на следующий день к Ротерему, а утром собрать войска на общий смотр. Офицеры уже встали из-за стола и готовились отдать приказы во исполнение только что принятого плана, когда в дверь внезапно постучал какой-то человек. Его пригласили войти; оказалось, что это трубач, отправленный в свое время из Кардиффа в шотландскую армию с письмом к ее главнокомандующему графу Ливену, который держал его затем при себе до самого Бервика и лишь там отпустил восвояси. Король спросил трубача, что он слышал о маркизе Монтрозе, и тот ответил, что последние дошедшие до него новости о маркизе таковы: Монтроз находится где-то около Стерлинга и продолжает отход на север; Дэвид же Лесли стоит в Лотиане со стороны Эдинбурга, а шотландская армия располагается между северным Аллертоном и Ньюкаслом. Столь неожиданные известия вдребезги разбили прежний план, и сам лорд Дигби заявил, что королю теперь ни в коем случае нельзя идти вперед, но следует немедленно возвратиться в Ньюарк, с чем все согласились; назначенный же на следующее утро общий сбор армии отменен не был. Когда войска построились, король объявил, что хотя сам он не считает целесообразным идти на север, однако находит совершенно необходимым, чтобы сэр Мармадьюк Лангдейл со своей кавалерией выступил в этом направлении и попытался соединиться с Монтрозом. Произнеся эти слова, король посмотрел на сэра Мармадьюка, а тот, бодро изъявив готовность исполнить волю Его Величества, сказал, что у него есть одна-единственная просьба к Его Величеству — чтобы командующим стал лорд Дигби, а он, сэр Мармадьюк, находился у него в подчинении. Все присутствовавшие пришли в изумление от того, что им довелось услышать, ведь ни о чем подобном на Совете не было сказано ни слова; но когда лорд Дигби с такой же готовностью принял командование, каждый заключил, что король и эти двое обо всем договорились заранее.

Никто против этих предложений не возразил, а потому тут же, на месте, был составлен и подписан Его Величеством патент о назначении лорда Дигби главнокомандующим всех войск, уже набранных и имеющих быть набранными по ту сторону Трента; с этим патентом на руках лорд Дигби немедленно оставил короля, взяв с собой с общего сбора всю северную кавалерию, с сэром Мармадьюком Лангдейлом и сэром Ричардом Хаттоном, шерифом Йоркшира, а также графов Карнворта и Ниддисдейла и еще нескольких шотландских джентльменов. Он выступил в поход во главе полутора тысяч кавалеристов (в одно мгновение таким образом превратившись в военачальника) и немедленно двинулся к Донкастеру.

Поскольку этой экспедиции суждено было очень быстро завершиться, то и рассказ о ней стоит закончить здесь же, ведь впоследствии нам не представится повода к нему вернуться. Будучи в Донкастере, лорд Дигби получил известие, что в одном городке в двух-трех милях от Донкастера, немного в стороне от пути предполагаемого похода, находится тысяча вновь набранных Парламентом пехотинцев; их он и решил атаковать на следующее утро и сделал это с таким успехом, что все вражеские солдаты побросали оружие и разбежались, после чего Дигби продолжил марш к Шерборну, где остановился, чтобы дать отдых войскам. Там он узнал, что к нему приближаются несколько эскадронов под начальством полковника Копли. Дигби немедленно приказал своим людям садиться на лошадей и, взяв с собой немногие готовые к бою эскадроны, выступил с ними из города. Обнаружив, что Копли занимает выгодную позицию, Дигби, не дожидаясь подмоги из Шерборна, тотчас же храбро атаковал и разбил большую часть неприятельского отряда, который после недолгого сопротивления обратился в бегство. Конница короля погнала врага чрез Шерборн, где в это время отдыхали кавалеристы из других эскадронов Дигби — которые, увидев бегущих в полном беспорядке всадников, заключили, что это их товарищи, уже разгромленные врагом. Охваченные не меньшей паникой, они вскочили на коней и пустились наутек с такой же быстротой, как и неприятели; те и другие выбирали себе пути, более, как им казалось, удобные для спасения. Воспользовавшись этим, единственный не разгромленный вражеский эскадрон, остававшийся на поле боя, атаковал лорда Дигби и все еще находившихся при нем офицеров и джентльменов, которым пришлось отступить в Шерборн, потеряв при этом сэра Ричарда Хаттона (достойного и доблестного джентльмена, сына и наследника весьма почтенного судьи, знаменитой в своем поколении особы) и еще несколько человек — а также личные вещи самого лорда Дигби, в том числе его кабинет с бумагами, которые, по обнародовании их Парламентом, дали немало пищи для разговоров.

Большая часть рассеявшихся кавалеристов вновь собралась в Скиптоне; с ними, без новых злоключений, лорд Дигби прошел через Камберленд и Вестморленд и достиг Дамфриса в Шотландии; после чего, не получив никаких указаний ни о направлении дальнейшего марша, ни о местонахождении Монтроза, и еще хуже себе представляя, как они могли бы теперь возвратиться в Англию, не попав при этом на границе в руки шотландской армии, упомянутый лорд, два графа и большинство других офицеров, совершенно отчаявшись, сели на корабль и отплыли на остров Мэн, а вскоре затем — в Ирландию, где мы их теперь и оставим, как оставили они своих кавалеристов, которым пришлось самим заботиться о своем спасении. Так, буквально за несколько дней пришел конец и полуторатысячному конному отряду, выступившему в поход на север, и полководческой карьере лорда Дигби. Но если бы не этот поразительный случай, когда бегущий неприятель обратил в бегство его собственные эскадроны (а величайшие несчастья, выпадавшие на долю этого знатного человека, в продолжение всей его жизни случались обыкновенно именно тогда, когда он уже был близок к достижению своих целей), то Дигби, вне всякого сомнения, сделался бы владыкой Йорка и всего севера, ведь Парламент не имел в тех краях никаких других войск (если не считать гарнизоны), кроме пехоты, которой он нанес поражение в самом начале, и кавалерии, которую он почти разгромил. Сам же Дигби обладал столь восхитительно легким нравом и складом ума, что впоследствии скорее испытывал радость и восторг от сознания того, что ему все же удалось так далеко продвинуться, относя это на счет собственного мужества и военного таланта, нежели унывал и печалился из-за конечного неуспеха, объясняя его действием причин внешних и случайных, за которые он-де никакой ответственности не несет.

Когда лорд Дигби и сэр Мармадьюк Лангдейл оставили короля, Его Величество, с восьмьюстами всадниками собственной гвардии и войсками лорда Джерарда, возвратился в Ньюарк, где вскоре узнал о неудаче, постигшей участников северного предприятия; после чего решил, что оставаться и далее на прежнем месте было бы для него небезопасно, ведь Пойнтз уже подошел со всеми своими войсками к Ноттингему, а Росситер со всеми силами Линкольншира — к Грентаму; тех же войск, коими располагал король, было далеко не достаточно для сражения даже с одним из них, так что ему не оставалось ничего другого, как подстерегать удобный момент, чтобы, воспользовавшись темнотой ночи и услугами опытных проводников, незаметно ускользнуть в Вустер или в Оксфорд, в любом из которых он, впрочем, мог бы лишь ненадолго перевести дух и выиграть немного времени для размышлений о том, что делать дальше.

Но прежде чем король смог покинуть Ньюарк, ему довелось пережить нового рода унижение со стороны своих друзей, оказавшееся куда более мучительным, чем все обиды и оскорбления, какие претерпел он от врагов и, несомненно, причинившее ему гораздо больше скорби и душевных терзаний. В Бельвуар-касл прибыл принц Руперт со своим братом принцем Морицем; его также сопровождали около ста двадцати офицеров, с которыми он отразил атаку Росситера и без значительного урона пробился через вражеский заслон. Услыхав, что принц так близко, король написал ему письмо, в котором потребовал, чтобы Руперт оставался в Бельвуар-касле до получения дальнейших распоряжений, и упрекал его за неподчинение прежним приказам. Несмотря на этот запрет, принц на следующее же утро вступил в Ньюарк, а встречать его — за две мили от города — выехали лорд Джерард и ньюаркский комендант сэр Ричард Уиллис с сотней всадников. Примерно час спустя Руперт явился с этой свитой ко двору и, обнаружив среди присутствующих короля, без церемоний объявил Его Величеству, что он пришел сюда затем, чтобы отдать отчет в потере Бристоля и опровергнуть обвинения, на него возведенные. Почти ничего не ответив, король приступил к ужину (как раз подавали блюда); время от времени он о чем-то спрашивал принца Морица, брату же его не сказал ни слова. После ужина король удалился в свои покои, не пожелав продолжать беседу, а принц отправился в дом коменданта, где его радушно встретили и с удобством разместили. Несмотря на всю свою досаду, король счел нужным выслушать, что имеет сказать принц Руперт, хотя бы затем, чтобы облегчить и ускорить приготовления к своему отъезду из Ньюарка, коего настоятельно требовали соображения безопасности. Итак, он распорядился, чтобы на следующий день были заслушаны оправдания принца, и тот, защищаясь, пылко и пространно говорил о своей невиновности, доказывая, что после прорыва внешних укреплений долго оборонять Бристоль было невозможно. Его Величество вовсе не подозревал племянника в каком-либо злом умысле против своей особы и не желал еще более обострять создавшееся положение, а потому после прений, которые заняли один или два дня, велел составить краткую декларацию по поводу сдачи Бристоля, снимавшую с принца Руперта всякие обвинения в измене и вероломстве — но не в неблагоразумных действиях. Дело, таким образом, было улажено, и король, рассчитывая, что принц вскорости удалится, решил продолжать поиск средств к собственному спасению, ничего не сообщая об этом племяннику. Перемена в расположении неприятельских войск и появление Пойнтза к северу от Трента имели своим следствием то, что король решил выступить из Ньюарка в воскресенье вечером (20 октября), о чем уведомил лишь нескольких особ, пользовавшихся наибольшим его доверием.

Но раздоры между комендантом и комиссарами (а все это были знатнейшие джентльмены графства, которые с самого начала войны храбро и преданно поддерживали короля, и единственно благодаря их влиянию Ньюарк остался в руках Его Величества), усугубляемые взаимными перебранками, которые устраивали они в его присутствии, обострились в конце концов до такой степени, что единственным средством их успокоить и примирить была теперь замена коменданта. Королю это было столь очевидно, что он решился прибегнуть к этой мере и воскресным утром призвал сэра Ричарда Уиллиса в свою опочивальню, где, после любезных заверений в том, что он чрезвычайно доволен службой сэра Ричарда и выказанными им на этой службе блестящими дарованиями, объявил о своем намерении уехать из Ньюарка этой же ночью, а также о том, что он решил взять его с собой, сделав начальником собственной конной гвардии вместо графа Личфилда, погибшего незадолго до того под Честером (назначение, которое оказало бы честь любому из подданных Его Величества). Далее король сообщил, что комендантом в Ньюарке он поставит лорда Беласиса, который, владея в этих краях обширными поместьями и находясь в родстве с многими джентльменами соседних графств, окажется для них более приемлемой фигурой. Его Величество снизошел до того, что сказал сэру Ричарду, что меру эту не следует толковать как решение в пользу комиссаров, которые, как он признает, действительно во многом провинились, и что сам Уиллис не мог бы желать удовлетворения более полного, нежели честь и высокое доверие, ныне ему оказанные, — просто он, король, считает более легким делом сменить сэра Ричарда, чем исправить образ мыслей комиссаров, которых, по причине их многочисленности, невозможно объединить в интересах королевской службы каким-либо иным способом.

До крайности взволнованный сэр Ричард Уиллис отказался принять новый пост, оправдываясь тем, что должность эта слишком почетна, а его состояние недостаточно для подобной службы; к тому же враги его, уверял сэр Ричард, лишь обрадуются его смещению, и все станут смотреть на него как на человека, которого подвергли опале и выгнали вон. Король ответил, что обо всем позаботится и даст ему необходимые средства и что невозможно считать впавшим в немилость человека, которого король настолько приблизил к своей особе, в чем и сам сэр Ричард легко убедится, если хоть немного об этом подумает. Затем король оставил свои покои и сразу же отправился в церковь. По возвращении из нее он сел обедать, а лорды и прочие его слуги удалились в свои комнаты. Но не успел король закончить обед, как к нему вошли сэр Ричард Уиллис, оба принца, лорд Джерард и еще два десятка офицеров гарнизона; и Уиллис, обратившись к королю, заявил, что сказанное ему Его Величеством по секрету превратилось теперь в предмет толков для всего города, к великому для него, сэра Ричарда, бесчестью. Принц Руперт же сказал, что сэра Ричарда Уиллиса хотят сместить с должности не за какие-то совершенные им проступки, но лишь за то, что сэр Ричард его друг. Все это, добавил лорд Джерард, козни лорда Дигби, который и есть настоящий изменник, и он готов это доказать. Король был настолько ошеломлен их поведением, что в некотором замешательстве встал из-за стола и направился к своей опочивальне, велев сэру Ричарду следовать за ним. Но тот громко возразил, что поскольку обиду ему нанесли публично, то он ждет теперь публичного же удовлетворения. Это, вместе с происшедшим ранее, вывело Его Величество из себя настолько, что, охваченный сильнейшим гневом, какой никогда не овладевал им прежде, он велел им убираться вон и не показываться ему больше на глаза. Выражение лица и жесты его были при этом таковы, что все они, пребывая, по-видимому, в не меньшем смятении, чем король, и устыдившись того, что натворили, быстро вышли из комнаты; а по возвращении в дом коменданта тотчас же приказали седлать коней, намереваясь немедленно выехать из города.

Узнав о столь неслыханной дерзости, отсутствовавшие в тот момент лорды и все находившиеся в городе джентльмены немедленно явились к королю, дабы заверить его в своей преданности и выразить возмущение безобразной грубостью, которую довелось ему претерпеть. Несомненно, Его Величество мог поступить с обидчиками так, как захотел бы, но по целому ряду причин почел за лучшее предоставить их самим себе, чтобы карой для них стали угрызения совести, и немедленно назначил комендантом лорда Беласиса, который тотчас же приступил к исполнению своих обязанностей и расставил караулы там, где посчитал необходимым. Днем королю вручили ходатайство и ремонстрацию, подписанные обоими принцами и двадцатью четырьмя офицерами, которые просили заслушать дело сэра Ричарда Уиллиса в военном суде и, в случае признания его виновным, отрешить от должности — либо, если удовлетворить это прошение окажется невозможным, выдать паспорта им самим и всем кавалеристам, которые пожелают уехать вместе с ними. Кроме того, они выразили надежду, что Его Величество не посчитает их недавний поступок мятежом. На последнее король ответил, что не хочет подыскивать для него название, только он и в самом деле был очень похож на мятеж; что касается военного трибунала, то он не намерен превращать его в судью собственных действий, ну а паспорта могут сейчас же получить все, кто пожелает. На следующее утро паспорта были им посланы, и эти особы, а всего их набралось до двух сотен всадников, покинули город и направились в Уивертон (там стоял небольшой гарнизон, подчинявшийся ньюаркскому коменданту), где провели несколько дней, после чего прибыли в Бельвуар-касл, откуда послали одного человека из своей среды в Парламент, с просьбой разрешить им уехать на континент и выдать необходимые для сего паспорта.

Поступок собственных племянников, к которым король всегда относился с такой добротой и снисходительностью, не только до крайности расстроил его и удручил, но и едва не разрушил планы скорого спасения; впрочем, сразу же их осуществить не было возможности. Пойнтз и Росситер подходили с каждым днем все ближе к Ньюарку, твердо уверенные, что король, окруженный со всех сторон, не ускользнет из их рук. Они уже осадили Шетфорд-хаус (гарнизон которого подчинялся коменданту Ньюарка), выставили крепкий заслон между ним и Бельвуаром, а еще более сильный отряд расположили со стороны Личфилда, полагая, что Его Величество скорее всего изберет именно этот путь — так что, сказать по правде, вывести его из этого лабиринта мог теперь разве что Божий Промысел. Король, однако, не терял надежды на спасение. Теперь он твердо решил идти в Оксфорд, куда послал надежного гонца с распоряжением, чтобы кавалерия из этого гарнизона была готова в назначенный им день выдвинуться в район между Бенбери и Давентри. Рано утром, в понедельник 3 ноября, он отправил одного джентльмена в Бельвуар-касл, поручив ему разведать действительное расположение войск мятежников, уведомить тамошнего коменданта сэра Гервазия Лукаса о намерении Его Величества двинуться туда этой же ночью и передать ему приказ иметь к такому-то времени наготове своих солдат, а также проводников, но ни в коем случае ни о чем этом не сообщать принцам или их спутникам. Когда джентльмен возвратился с весьма подробными сведениями, было принято решение выступить в ту же ночь — о котором, однако, объявили лишь через час после того, как были заперты городские ворота. Тогда был отдан приказ явиться всем на рыночную площадь к десяти часам, и в назначенное время там собралось от четырехсот до пятисот всадников (гвардия и остатки нескольких полков); их построили, определив каждому место в каком-нибудь эскадроне, после чего, около одиннадцати часов вечера, отряд, в середине которого во главе собственного эскадрона ехал король, начал марш. К трем часам утра, не встретив никаких препятствий и не вызвав у неприятеля тревоги, он прибыл в Бельвуар. Там уже стоял наготове сэр Гервазий Лукас со своим эскадроном и надежными проводниками; он сопровождал Его Величество до рассвета. К этому времени король уже проследовал мимо тех неприятельских квартир, которых более всего опасался, но ему еще предстояло пройти между вражескими гарнизонами, а потому, нигде не задерживаясь, он двигался весь день. Когда королевский отряд проходил близ Берли, в тылу его показались кавалеристы из этого гарнизона, и в стычке с ними погибло и попало в плен несколько человек, отставших то ли по неосторожности, то ли из-за совершенного изнурения своих лошадей. К вечеру король чувствовал себя настолько обессиленным, что его буквально заставили дать себе отдых и четыре часа поспать; было это в какой-то деревеньке в восьми милях от Нортгемптона. В десять часов вечера отряд вновь двинулся в путь, рано утром прошел Давентри, а к полудню прибыл в Бенбери, где уже стояла наготове, дожидаясь Его Величество, оксфордская кавалерия; и, сопровождаемый ею, король в тот же день благополучно вступил в Оксфорд. Так закончился самый тяжелый и утомительный поход, в котором когда-либо участвовал король, ведь со времени неудачи под Незби и вплоть до этого момента он находился в почти непрерывном движении и пережил множество бедствий и катастроф, которые непременно сломили бы дух любого человека, не обладающего истинным величием и твердостью души. В Оксфорде король обрел наконец покой и досуг, чтобы вспомнить и поразмыслить об уже случившемся, а также, пользуясь мнениями и советами лиц, всецело ему преданных и способных судить здраво и основательно, подумать и решить, что следует делать теперь. Тотчас же по своем прибытии он написал упомянутое уже письмо от 7 ноября, а вскоре затем еще одно, от 7 декабря; оба они были приведены в полном виде выше.

Принц же Уэльский не имел у себя на западе подобного покоя и досуга, ибо в крайнем смятении, вызванном описанным выше отходом кавалерии, и в самом деле чрезвычайно беспорядочном, многие части корнуолльской милиции совершенно вышли из повиновения и устремились к своим домам, оправдываясь страхом того, что их могут разграбить упомянутые кавалеристы, явившись в их край, — опасение тем более основательное, что многие отступившие конные полки уже получили от лорда Уэнтворота распоряжение становиться на постой в Корнуолле. Известясь об этом, Его Высочество тотчас же строго приказал, чтобы ни один полк не смел идти в Корнуолл, но все оставались на квартирах в Девоншире, после чего они рассредоточились на обширном пространстве, на фронте в тридцать миль, как если бы неприятель уже не стоял от них в двух переходах. Тогда задумали собрать в один кулак и бросить в бой против врага следующие части: всю кавалерию и пехоту лорда Горинга, на командование которыми — как воинский начальник, получивший свои полномочия от этого последнего — претендовал лорд Уэнтворт; кавалерию и пехоту сэра Ричарда Гренвилла, а также кавалерию и пехоту генерала Дигби; причем ни единый из них не желал признавать над собой начальником кого-либо другого, и только на командование гвардией принца не притязал никто, кроме лорда Кейпла. По отъезде принца из Тавистока снятие блокады Плимута стало абсолютно необходимым и, как уже говорилось выше, военный совет решил, что Его Высочеству нужно удалиться в Лонстон, куда за ним последуют также милиция и остальные пехотные части; кавалерия же должна расположиться в Девоншире, где она сможет найти себе весьма удобные квартиры. Руководить отходом армии и вывозом созданных в Тавистоке запасов поручили сэру Ричарду Гренвиллу, который выполнял свою задачу с такой нерадивостью, что не только допустил солдатские беспорядки в Тавистоке, но и бросил на тамошних складах значительную часть провианта и от трех до четырех сотен пар обуви; все это было потеряно. На следующий день по прибытии принца в Лонстон сэр Ричард Гренвилл написал ему письмо, в котором заявил, что армия в нынешнем ее состоянии не способна ни сохраниться сама, ни сражаться с врагом; он также сообщил, что послал прошлой ночью генерал-майору Гаррису (командовавшему явившейся из-под Плимута пехотой) распоряжение взять на себя охрану такого-то моста, но тот ответил, что не намерен получать приказы ни от кого, кроме генерала Дигби, а генерал Дигби объявил, что не станет подчиняться никому, кроме Его Высочества; что в ту же ночь отряд кавалеристов лорда Уэнтворта заявился на его, сэра Ричарда, квартиры, где стоял эскадрон его гвардии и хранились запалы, а поскольку каждый из командиров считал старшим себя и не желал подчиняться другому, то между их отрядами произошла стычка, в которой погибло несколько человек; что те и другие до сих пор остаются на прежнем месте, готовые вновь вступить в бой; что Его Высочеству совершенно необходимо назначить одного старшего начальника, от которого все эти, ныне никому не подчиняющиеся, офицеры могли бы получать приказы, ибо в противном случае армия не сможет воевать и попросту распадется; что его собственные строгость и любовь к дисциплине сделали его настолько ненавистным кавалеристам лорда Горинга, что они скорее пойдут на службу к неприятелю, нежели станут подчиняться ему, сэру Ричарду, а потому он просит Его Высочество назначить главнокомандующим графа Брентфорда либо лорда Гоптона, после чего, как он надеется, можно будет добиться хоть какого-то успеха.

Но распознать зло было гораздо проще, чем исправить. Все понимали, что в ближайшие дни столкновение с неприятелем неизбежно, и нетрудно было догадаться, какие неудобства повлечет за собой перемена в командовании, произведенная тогда, когда и солдаты, и офицеры стремились использовать любую возможность и прибегали к любым оправданиям, только бы положить оружие и больше не воевать; было ясно, что принести настоящую пользу могут теперь немногие, тогда как в способных причинить вред не было ни малейшего недостатка; наконец, того человека, кто бы он ни был, который оказался бы по своим качествам достоин взяться за столь важное и ответственное дело, было бы чрезвычайно трудно упросить принять на себя начальство над разложившейся, недисциплинированной, плохо подготовленной и уже крепко битой армией и таким образом поставить на карту как собственную честь, так и оставшиеся надежды, не имея времени ни навести порядок в своих войсках, ни чему-либо их обучить. Впрочем, совершенно необходимой делало эту меру то обстоятельство, что хотя рассчитывать на особую пользу от каких-либо перемен в командовании уже не приходилось, их отсутствие, и это было вполне очевидно, неизбежно привело бы к полной и окончательной катастрофе. Вдобавок лицам, облеченным доверием Его Высочества, пришлось бы нести ответственность перед всем светом, если бы они не посоветовали принцу сделать то единственное, что только и можно было тогда предпринять, пусть и без всякой надежды на успех.

А потому Его Высочество назначил 15 января своим приказом лорда Гоптона главнокомандующим армией, командование всей кавалерией поручил лорду Уэнтворту, а всей пехотой — сэру Ричарду Гренвиллу. Я должен признать, что принятие начальства над кавалерией, грозной лишь в грабеже и решительной в бегстве, способной внушить страх разве что друзьям, а у врагов вызывавшей смех, стало для лорда Гоптона тяжким бременем, и ничто, кроме высокого чувства долга и безусловной верности, не заставило бы его подчиниться воле принца. Из всей корнуолльской милиции осталось теперь не более трехсот человек, да и те, из-за коварных внушений Гренвилла и иных особ, были не настолько преданы Гоптону, как этого можно было ожидать. Прочую пехоту (не считая четырехсот бойцов в двух полках лорда Горинга) составляли шестьсот человек в трех полках сэра Ричарда Гренвилла, с назначенными этим последним и во всем ему послушными офицерами; а также части генерала Дигби, не превышавшие пятисот человек. Сюда следует прибавить примерно двести пятьдесят пехотинцев и восемьсот кавалеристов гвардии, состоявших под началом лорда Кейпла — по существу это и были все войска (помимо его собственной немногочисленной пехоты и маленького кавалерийского эскадрона, а также нескольких джентльменов, действовавших самостоятельно), на чью преданность, мужество и верность долгу лорд Гоптон мог по-настоящему положиться.

Явив великое душевное благородство, лорд Гоптон сказал принцу, что у людей, не желающих повиноваться приказаниям, есть обыкновение говорить, что это противно их чести, что честь не позволяет им делать того или другого; он же, Гоптон, не может теперь исполнить волю Его Высочества иначе, как решившись пожертвовать своей честью, ибо это, как он понимает, непременно произойдет; но коль скоро Его Высочество счел нужным отдать такое распоряжение, то он готов повиноваться, даже рискуя погубить таким образом свою честь. Поскольку приказ этот считали мерой, вызванной абсолютной необходимостью, и лорд Гоптон так благородно ему подчинился, то принц твердо решил, что и все прочие офицеры обязаны безусловно ему подчиниться и что ослушники будут подвергнуты примерному наказанию. Все были совершенно уверены, что сэр Ричард Гренвилл с готовностью исполнит приказ, но подозревали, что лорд Уэнтворт, который и прежде держался крайне высокомерно, а после своего беспорядочного отступления стал вести себя с еще большей дерзостью, способен выказать непокорность; на сей случай было предусмотрено, что Его Высочество немедленно арестует Уэнтворта, а принять начальство над кавалерией попросит лорда Кейпла.

Его Высочество даже послал сэру Ричарду Гренвиллу письмо с благодарностью за данный им совет, которому, писал принц, он последовал, в чем сэр Ричард может убедиться из прилагаемого к настоящему письму приказа, которым Его Высочество назначил главнокомандующим армией лорда Гоптона, начальство над всей кавалерией поручил лорду Уэнворту, а над всей пехотой — сэру Ричарду Гренвиллу, поставив их обоих в подчинение лорду Гоптону. Никому и в голову не приходило, что Гренвилл может отказаться от этого поста, более высокого, чем все его прежние должности, и где он имел бы над собой единственным старшим начальником человека, у которого и раньше часто состоял в подчинении. Но уже на другой день по получении этого письма сэр Ричард, вопреки всем ожиданиям, написал Его Высочеству, что по причине нездоровья просит освободить его от этой должности, выразив мнение, что сможет принести принцу больше пользы, если займется сбором отставших от частей солдат и борьбой со смутьянами в Корнуолле; однако лорду Колпепперу он тогда же написал, что не согласен иметь над собой начальником лорда Гоптона. Теперь цель Гренвилла обнаружилась с полной ясностью — остаться в тылу и распоряжаться в Корнуолле; но принц, вспомнив о прежних поступках сэра Ричарда, решил, что у него нет оснований доверять ему начальство в этом графстве. А потому он призвал к себе Гренвилла и объявил ему, что если он теперь, да еще таким манером, покинет пост, на который его назначили, то это обернется тяжелыми последствиями для общего дела; что от него не станут требовать большего, чем позволяет его здоровье; и что он сможет взять себе в помощники любых офицеров по собственному выбору. Но несмотря на все доводы принца и уговоры друзей, полагавших себя способными на него повлиять, Гренвилл продолжал упорствовать, решительно отказываясь принимать этот пост и подчиняться приказам лорда Гоптона.

И как же теперь должен был поступить принц? Ведь (не говоря уже о том, что если бы он позволил обойтись с собой столь неуважительно и не исполнить данный им приказ, то это привело бы к самым скверным последствиям) было очевидно, что Гренвилл, останься он на свободе, когда не расположенная сражаться армия оказалась бы за пределами Корнуолла, воспользовался бы любой возможностью, чтобы воспрепятствовать ее отступлению в Корнуолл; пока же, действуя исподтишка, он попытался бы, под бессмысленным предлогом защиты собственного графства, удержать многих от выступления в поход с армией. А потому Его Высочество, по зрелом размышлении, счел нужным арестовать Гренвилла и отдать его под стражу коменданту Лонстона, а через два или три дня отослал его в Маунт, где он и находился до тех пор, пока неприятель не овладел графством; тогда, не желая, чтобы сэр Ричард попал в руки к врагам, Его Высочество разрешил ему удалиться на континент.

Лорд Уэнтворт, услыхав на Совете распоряжение принца, показался чрезвычайно удивленным и попросил дать ему день времени, чтобы подумать самому и посовещаться со своими офицерами. Но когда принц объявил, что не намерен представлять свои решения на рассмотрение офицерам и что Уэнтворт должен дать немедленный и определенный ответ, подчиняется он или нет, после чего Его Высочество будет знать, как ему следует поступить, Уэнтворт попросил времени на размышление лишь до полудня, когда и подчинился. Той же ночью он выехал в расположение своих войск, чему многие вовсе не обрадовались, ибо знали, что он никогда не станет повиноваться искренне и охотно. К этому времени пришли верные известия о потере Дартмута, отнюдь не прибавившие нашей армии мужества и не увеличившие ее численности; из Эксетера же столь настойчиво просили о скорейшей помощи, что было даже сочтено необходимым, несмотря на все невыгоды положения, сделать какую-то попытку в этом роде; а потому лорд Гоптон решил выступить к Чимли, чтобы, заняв таким образом позицию между неприятелем и Барнстейплом, взять себе всех солдат, каких только сможет выделить ему гарнизон последнего, и, действуя сильными отрядами, попытаться по крайней мере атаковать врага на его квартирах. Но было также решено, что, ввиду немногочисленности войск и общего нежелания драться (чтобы не сказать хуже), заметного как у солдат, так и у офицеров, Его Высочеству, дабы не подвергать опасности собственную особу, оставаясь при армии, следует уехать в Труро, где и находиться в дальнейшем — против чего имелось немало очевидных возражений, над которыми, однако, взяли верх другие, более веские доводы.

Никто из людей, знавших об отношении джентри графства Корнуолл к сэру Ричарду Гренвиллу и о громком ропоте, который возбуждали в простом народе чинимые им жестокости и притеснения, никогда бы не поверил, что столь необходимая мера, против него принятая, могла бы вызвать в ту пору хоть какое-то недовольство, ведь едва ли не каждый день кто-нибудь являлся на него с жалобой. Проезжая через Бодмин, принц получил прошение от жен многих достойных и состоятельных особ, и среди прочих — мэра Лоствизила, безусловно преданного королю и оказавшего ему важные услуги. Всех их Гренвилл посадил в тюрьму за то, что они посмели ловить рыбу в реке, исключительное право рыболовли в которой принадлежало будто бы ему в силу королевского указа о секвестре в его пользу лоствизильского имения лорда Робертса. Арестованные же заявляли, что они не нарушали закон и всегда свободно ловили рыбу в этих водах как держатели манора Его Высочества в Лоствизиле (между ними и лордом Робертсом долго тянулись судебные тяжбы за это право). Когда же Его Высочество прибыл в Тависток, то и там к нему явилось множество женщин, умолявших освободить их мужей, заключенных сэром Ричардом в тюрьму за отказ молоть зерно на его мельнице, что, как утверждал Гренвилл, они были обязаны делать по обычаю. Таким образом Гренвилл употреблял свою военную власть всякий раз, когда находил нужным заявить претензии на какие-нибудь гражданские выгоды, и выпускал заключенных из тюрьмы лишь после того, как они безропотно исполняли его волю.

Когда сам Гренвилл был взят под стражу, в лонстонской тюрьме томились по меньшей мере тридцать человек, констеблей и иных особ, которых он туда посадил, обложив штрафами (достигавшими порой трехсот, четырехсот и даже пятисот фунтов) как преступников (хотя и не вправе был судить об их виновности), в намерении держать их в заключении, пока не заплатят. Среди них оказался мэр Сент-Айвза, пользовавшийся репутацией честного человека, которую вызвались подтвердить комендант полковник Робинсон и все окрестные джентльмены. После недавнего возмущения (о котором упоминалось выше) мэр внес сэру Ричарду Гренвиллу пятьсот фунтов залога, поручившись, что некий молодой человек, обвиненный в причастности к мятежу, но в тот момент отсутствовавший, явится к нему в такой-то день. К назначенному дню его не нашли, но уже через три дня по истечении срока мэр препроводил юношу к сэру Ричарду Гренвиллу. Последний, однако, этим не удовлетворился, но отправил своего человека к самому мэру с требованием уплаты пятидесяти фунтов за ложное поручительство, а когда мэр отказался немедленно заплатить, посадил его в лонстонскую тюрьму. Сын мэра подал принцу в Труро ходатайство об освобождении отца, изложив истинные обстоятельства дела и вдобавок представив авторитетные свидетельства о его благонамеренности. Ходатайство велено было передать сэру Ричарду Гренвиллу с приказанием, если его содержание соответствует действительности, выпустить мэра. Как только сын мэра принес ему это ходатайство, Гренвилл засунул его себе в карман, заявил, что принц ничего толком не понял, и велел посадить сына в тюрьму, заковав в колодки за дерзость. После второго ходатайства на сей счет, поданного принцу в Лонстоне, когда сам сэр Ричард уже находился под арестом, Его Высочество приказал лорду Гоптону провести расследование и, если сказанное в ходатайстве подтвердится, освободить узника. Услыхав об этом, сэр Ричард послал тюремщику категорический запрет выпускать Гаммонда, угрожая заставить его самого заплатить злополучный штраф, а затем возбудил в городском суде Лонстона дело о потере залога мэром. Но, несмотря на все это, после ареста Гренвилла даже те, кто более других на него жаловался, выражали глубокое беспокойство; многие офицеры, служившие под началом сэра Ричарда, шумно требовали его освобождения; иные же не жалели усилий, чтобы принятые против него меры представить главной причиной народного недовольства и всех последующих неудач, в чем более прочих усердствовали некоторые из придворных самого принца: они так заботились о судьбе Гренвилла, что совершенно забыли о своем долге перед собственным господином.

Глава XXI (1646)

Из-за нехватки провианта и повозок для амуниции лорд Гоп-тон смог выступить из Лонстона лишь в пятницу 6 февраля. Он взял с собой только половину и без того скудных запасов и в надежде, что комиссары пришлют впоследствии остальное, двинулся к Торрингтону, где решил закрепиться и стоять до тех пор, пока ему не подвезут продовольствие и он не получит точных сведений о передвижениях и состоянии неприятельских войск. Гоптон не провел в Торрингтоне и пяти дней (успев, впрочем, за это время забаррикадировать города и возвести вокруг него небольшие укрепления), когда сэр Томас Ферфакс подошел к Чимли с 5000 пехоты, 3500 кавалерии и 500 драгун. О том, что неприятель так близко, Гоптон узнал от взятого в плен лейтенанта, которому случилось заниматься в тех местах грабежом — и это несмотря на все строгие приказы, данные отрядам охранения, один из которых находился (или должен был находиться) в двух милях от Чимли: столь нерадиво исполняли тогда свой долг как солдаты, так и офицеры.

Получив таким образом известия о численности и расположении неприятеля, лорд Гоптон мог теперь либо отойти в Корнуолл, либо ждать врага на месте. Первое решение (не говоря уже о скверном его действии на боевой дух солдат) могло, по-видимому, лишь отсрочить, но не предотвратить надвигающееся бедствие, ведь Гоптон понимал, что если он приведет эту массу кавалерии в Корнуолл, то немногие милиционеры, все еще остававшиеся под знаменами, немедленно разбегутся по домам; прочую же конницу и пехоту быстро уничтожит неприятель. А потому, несмотря на значительное превосходство неприятеля в пехоте, Гоптон решил ждать Ферфакса в Торрингтоне, ведь если бы враг попытался атаковать его на столь сильной позиции, то он имел бы более выгодные условия для обороны, чем где-либо еще. Итак, Гоптон выставил караулы, определил каждому его место, сосредоточил в городе столько кавалеристов, сколько посчитал нужным (и сколько смог собрать за столь краткое время), а остальной коннице приказал расположиться на пустоши к востоку от города. Однако из-за трусости пехотинцев неприятель овладел в одном пункте баррикадами, после чего находившиеся в Торрингтоне кавалеристы, выказав еще больше малодушия, пришли в такой ужас, что их нельзя уже было ни заставить атаковать, ни даже удержать на месте. Охваченные смятением, они обратились в бегство; их примеру последовала пехота на линии укреплений и на других позициях, предоставив своему главнокомандующему (а он был ранен пикой в лицо, и к тому же под ним убили лошадь) и еще нескольким джентльменам самим думать о своем спасении; а один офицер, полагая, вероятно, что солдаты удирают недостаточно быстро, объявил в всеуслышание, что своими глазами видел, как главнокомандующего насквозь пронзили пикой. Лорд Гоптон нашел себе другую лошадь, но, брошенный собственными солдатами, вынужден был отступить к границам Корнуолла; два или три дня он провел в Бодмине, пока к нему не явилось от тысячи до тысячи двухсот пехотинцев. Там же был поставлен на обсуждение вопрос: поскольку с такой пехотой сопротивление неприятелю немыслимо, а невозможность сколько-нибудь долго содержать в Корнуолле кавалерию вполне очевидна, то не следует ли этой последней прорываться к Оксфорду; однако, приняв в расчет крайнее изнурение кавалеристов, которые провели несколько суток в поле, а также силу развернувшегося в двух милях неприятеля, замысел этот сочли неосуществимым. Вдобавок в это же время явился курьер из Франции (сэр Д. Уайатт), твердо заверивший, что в ближайшие три недели, самое большее — месяц, оттуда прибудет четыре или пять тысяч человек пехоты; сам гонец заверял, что в момент его отъезда большая часть этого войска уже находилась в готовности; то же самое говорилось и в доставленных им письмах.

Неприятель двинулся к Страттону, а затем к Лонстону, где со своим полком милиции к нему присоединился м-р Эджком, всегда твердивший о своей верности королю. Лорд Гоптон отошел в Бодмин; кавалеристы его, как солдаты, так и офицеры, несмотря на все строгие приказы, совершенно не думали о выполнении своего долга, и, как жаловался впоследствии сам Гоптон, со времени принятия им командования и вплоть до роспуска армии не было, пожалуй, случая, чтобы какой-нибудь отряд или дозор явился в назначенное ему место хотя бы в половинном составе и не опоздав на два часа. Бригада Горинга, которая находилась в дозоре на возвышенности неподалеку от Бодмина, отступила без приказа, не потрудившись выслать разведчиков, так что большая часть армии мятежников успела средь бела дня приблизиться к Бодмину на расстояние трех миль, прежде чем стоявшая там пехота что-то заметила. В итоге лорд Гоптон вынужден был немедленно отвести свою пехоту и обоз на запад; эту холодную ночь (дело было 1 марта) он провел в чистом поле, и, однако, несмотря на все усердно рассылаемые им приказы, так и не смог к концу следующего дня собрать сколько-нибудь значительные силы конницы, ведь его кавалеристы выбирали себе места для постоя по всей округе, где сами хотели; многие устроились на квартирах в двадцати милях от Бодмина, многие перебежали к неприятелю, другие же нарочно не покидали своих квартир, дожидаясь прихода неприятеля.

Ввиду описанного выше полного расстройства и разложения армии Его Высочество убедили перенести свою резиденцию в Корнуолл, и 12 февраля он прибыл в Труро, где получил письмо от короля, адресованное четырем членам Совета, которые подписали письмо к Его Величеству из Тавистока. В письме короля, датированном 5 февраля и посланном из Оксфорда, говорилось следующее:

В вашем письма из Тавистока я нашел вполне удовлетворительное объяснение того, почему мои приказы об отъезде принца Карла на континент не были выполнены. Я также соглашаюсь с вашим мнением, что он должен отправиться в путь не прежде, чем это станет явным образом необходимым, и нахожу совершенно правильными меры, которые вы собираетесь принять на сей счет. Тем не менее, я еще раз повторяю вам мой приказ: принц должен уехать из Англии, как только для него возникнет очевидная опасность попасть в руки мятежников. Пока этого не произошло, я одобряю его пребывание во главе армии, еще и по той причине, что мною принято решение, о котором я сейчас вам и сообщу, и т. д.

Далее король рассказал о своем плане выступить вскоре в поход — плане, расстроенном впоследствии поражением лорда Астли и неудачами на западе.

Проведя в Труро несколько дней, принц отправился в Пенденнис, намереваясь поначалу лишь дать себе два-три дня отдыха и ускорить строительство укреплений, уже далеко продвинувшееся; на завершение этих работ Его Высочество и употреблял все средства, какие удавалось ему раздобыть. Но в то самое утро, когда он предполагал вернуться в Труро (его армия в тот момент отступала, а Ферфакс вышел уже к границам Корнуолла), лорд Гоптон и лорд Кейпл прислали известие, что каждый из них получил сведения о существовании замысла овладеть особой принца, к коему причастны многие видные люди графства. Тогда принц счел целесообразным остаться на месте и больше не возвращаться в Труро. Приближалась та самая «очевидная опасность», и если план захвата особы принца действительно существовал, то были веские причины думать, что и некоторые из его собственных слуг имеют к нему отношение. Лорды Кейпл и Гоптон находились в армии, и только сам принц, а также лорд Колпеппер и канцлер Казначейства знали, в чем состоит воля короля и что теперь следует делать. Правда, двое последних вовсе не были уверены, что им достанет собственного авторитета для осуществления задуманного, ведь граф Беркшир, как бы они его ни убеждали в противном, по-прежнему питал сильнейшие подозрения насчет наличия замысла увезти принца во Францию; комендант замка был человек старый, робкий и слишком нерешительный, чтобы на него можно было положиться; сын же его, доблестный джентльмен, заслуживавший всяческого доверия, не имел, однако, большого влияния на отца.

К тому же эти двое не располагали ни одним пригодным к обнародованию письмом короля (хотя давно уже просили о таком письме и даже советовали, как его следует составить), в котором не содержались бы вещи, могущие быть истолкованными в ущерб Его Величеству — в особенности, если бы король вскорости оказался в Лондоне, о возможности чего с уверенностью заявляли некоторые особы, клявшиеся, что видели его в Аксбридже. А потому оба советника пришли к мысли, что отъезд принца должен выглядеть как мера, вызванная необходимостью, ставшая неизбежной ввиду явной угрозы безопасности его особы, и что королевские приказы на сей счет упоминать не следует. Они отлично знали мнение отсутствовавших лордов, но не решались это свое знание открыто обнаружить, чтобы не внушить тем самым еще больше подозрений. В конце концов, велев Болдуину Уэйку принять необходимые меры к тому, чтобы принадлежавший Хасдонку фрегат и другие суда находились в готовности к отплытию через час после соответствующего приказа, они предложили на заседании Совета, в присутствии лордов Беркшира и Бентфорда, послать м-ра Феншоу в армию, дабы выяснить мнение находившихся там лордов о том, что было бы всего лучше предпринять в отношении особы принца, и следует ли ставить принца в рискованное положение, оставляя его в Пенденнисе. Их светлости, как это и было между ними заранее условлено, ответили, что нельзя подвергать Его Высочество опасности в этом замке (который не только не способен стать надежной защитой для его особы, но, весьма вероятно, может быть потерян как раз из-за его пребывания там, тогда как благодаря его отсутствию Пенденнис мог бы успешно обороняться) и что принцу следует удалиться на Джерси или Силли. С этим мнением, как сообщил м-р Феншоу, единодушно согласился весь военный совет.

Но поскольку Джерси, по близости своей к Франции, мог бы внушить больше подозрений, а Силли являлся частью Корнуолла и все считали его неприступным, то официальное решение было принято в пользу Силли; но если бы корабль с принцем, уже выйдя в море, встретил противный ветер, то, при наличии попутного ветра в сторону Джерси, он мог бы взять курс туда. Об этом решении не сообщили в ту ночь никому, кроме тех, кому было совершенно необходимо о нем знать (мы всерьез опасались возмущения армии, графства и, наконец, гарнизона, во власти которого находился тогда принц); на следующее же утро, в понедельник 2 марта, когда при известии о том, что армия, энергично преследуемая неприятелем, отступает из Бодмина, все с достаточной ясностью уразумели нависшую над принцем угрозу, коменданта вместе с его сыном призвали в Совет и поставили в известность о решении принца в ту же ночь отплыть на Силли, так как этот остров есть часть Корнуолла и именно оттуда, воспользовавшись помощью и поддержкой, какие он надеется получить из Франции и других иностранных государств, ему было бы всего удобнее прийти на выручку Пенденнису. Соответственно, той же ночью, около десяти часов, принц взошел на корабль и в среду днем благополучно прибыл на Силли, откуда два дня спустя лорд Колпеппер был отправлен во Францию, дабы уведомить королеву о прибытии Его Высочества на Силли и о тех нуждах и неудобствах, которые он там испытывает, а также попросить о присылке солдат для обороны острова и денег на содержание его особы. На Совете же перед отплытием лорда Колпеппера во Францию решили, что если, при приближении парламентского флота или в случае какой-либо иной угрозы, Его Высочество найдет причины усомниться в том, что его особа находится здесь в безопасности (ведь имевшиеся на Силли укрепления совершенно не оправдали наших ожиданий и отнюдь не соответствовали молве о неприступности острова), то он немедленно сядет на тот же самый фрегат (остававшийся у берега) и отправится на Джерси.

Когда лорд Гоптон убедился, что не сможет обуздать вышедших из повиновения солдат, он созвал военный совет, дабы обсудить, что следует делать теперь. Но старшие кавалерийские офицеры были бесконечно далеки от мыслей о том, как восстановить порядок в войсках и поднять их дух для борьбы с врагом. Напротив, они без обиняков заявили Гоптону, что их солдат уже невозможно заставить драться, и прямо предложили вступить в переговоры с неприятелем; возразил лишь генерал-майор Уэб, всегдашний противник подобной меры. Лорд Гоптон ответил офицерам, что не может на это согласиться, не получив ясно выраженного разрешения от принца (находившегося тогда в Пенденнис-касле), к которому сейчас же отправит курьера. Он надеялся, воспользовавшись этой задержкой, образумить своих офицеров, или же рассчитывал, что наступление неприятеля само вынудит их сражаться. Но они по-прежнему стояли на своем, и в конце концов (несомненно, по совету их собственных подчиненных, ведь очень многие, как солдаты, так и офицеры, каждый день бывали в расположении врага) от сэра Томаса Ферфакса явился трубач с письмом, в котором выражалась готовность вступить в переговоры и содержались предложения солдатам и офицерам. Его светлость сообщил об этом письме лишь одному или двум лицам, пользовавшимся наибольшим его доверием, полагая, что при царившем вокруг полнейшем беспорядке и упадке духа обнародовать его было бы нецелесообразно. Тогда все старшие офицеры (кроме генерал-майора Уэба) собрались на сходку и, выразив крайнее недовольство тем, что им не показывают письмо, дерзко и категорически объявили лорду Гоптону, что если он не согласится на переговоры, то они начнут их сами. С этого момента они уже не выставляли караулов и не выполняли никаких обязанностей по службе, а их кавалеристы каждый день запросто встречались с неприятелями, без каких-либо враждебных действий с обеих сторон. Оказавшись в столь затруднительном положении, лорд Гоптон (а он уже успел отправить пехоту и боевые припасы в Пенденнис и Маунт) заявил, что не станет договариваться ни за себя, ни за гарнизоны, но кавалеристам разрешает вступить в переговоры. Затем были составлены статьи, предусматривавшие роспуск всех кавалерийских частей; лорд же Гоптон вместе с лордом Кейплом с первым же попутным ветром отплыли из Маунта на Сияли к Его Высочеству, который, как уже было сказано, прибыл туда из Пенденнис-касла, когда вся неприятельская армия вторглась в Корнуолл.

< Прежде чем оставить принца на острове Сияли, мы должны упомянуть еще об одном событии. В предшествующей книге подробно описывались меры, принятые против герцога Гамилтона в Оксфорде, его арест и заключение в Пенденнис-касл. А поскольку впоследствии мы увидим его действующим на стороне короля, во главе большой армии, то было бы ни с чем не сообразным оставлять читателя в неведении о том, как герцог вновь оказался на свободе, которую с таким рвением употребил в интересах Его Величества и даже отдал жизнь на службе королю - что не только восстановило его репутацию в глазах многих честных людей, но и заставило их усомниться в справедливости и разумности прежних строгостей.

Когда принц впервые посетил Корнуолл (в конце июля по делам, касавшимся его доходов от этого герцогства), он провел несколько дней в Труро. Приглашенный на обед комендантом Пенденниса, он ответил согласием, рассчитывая, среди прочего, хорошенько осмотреть укрепления замка. Все знали, что там находится в заключении герцог Гамилтон, который непременно пожелает явиться к руке Его Высочества, а потому было решено, что принцу не следует допускать к своей особе человека, вызвавшего гнев его отца, и что никто из советников и слуг принца также не должен видеться с узником. Коменданту же посоветовали, на время пребывания принца в замке, перевести герцога из его комнаты в солдатские казармы, на что Гамилтон затем горько жаловался, уверяя, что очень хотел увидеть принца и поговорить с лордом Колпеппером или канцлером. Впоследствии он передал просьбу о встрече с ними через своего слугу м-ра Гамилтона, и когда канцлер в середине августа готовился посетить порты Падстоу, Маунт и Пенденнис (с тайной целью принять необходимые меры к возможному отъезду принца из Англии), Его Высочество позволил ему повидаться с герцогом.

Им устроили встречу. Обменявшись любезностями со старым знакомцем и пожаловавшись стоявшему рядом коменданту на строгое содержание и суровое обращение (хотя канцлер отлично знал, что узник заправляет комендантом, как хочет), герцог повел речь о своем положении и о постигшем его несчастье без всякой вины попасть в немилость к Его Величеству. Он сказал, что хочет сделать предложение, которое, как он убежден, послужит к пользе Его Величества, и попросил канцлера, если тот также найдет его разумным, довести его до сведения короля и сделать все, чтобы оно было принято. О происходящих в обоих королевствах событиях, продолжал герцог, он знает лишь то, что слышит от джентльменов, с которыми обедает в соседней комнате, однако полагает, что после неудачи при Незби дела Его Величества в Англии обстоят гораздо хуже, чем надеялись его сторонники, а потому королю следует как можно скорее завязать сношения с Шотландией; и если бы он, Гамилтон, находился сейчас на свободе,то, вне всякого сомнения, смог бы оказать Его Величеству важные услуги и побудил бы шотландцев либо взять на себя роль могущественных посредников, либо прямо выступить на стороне короля и объединиться с Монтрозом. Многие полагают, будто он мечтает лишь о мести Мотрозу, который и в самом деле нанес ему жестокие и беспричинные обиды, однако теперь, когда гибель грозит королю и монархии, он готов забыть личную вражду и, думая только об интересах страны, действовать с Монтрозом заодно. К тому же он признает, что, как бы несправедливо ни поступил Монтроз с ним самим, для короля он сделал многое. Принятие его предложения, заключил Гамилтон, ничем не может повредить королю, ведь он останется узником, освобожденным под честное слово, и если его усилия не принесут королю пользы (а сам он твердо убежден в обратном),то он немедленно возвратится в Пенденнис.

Канцлер, немного подумав, ответил, что он не сомневается в способности Гамилтона, пользуясь своим влиянием на многих людей, сослужить королю добрую службу в обоих королевствах; что король, как он слышал, уже сделал какие-то предложения шотландской армии в Англии; и что Гамилтон сможет доказать свою преданность Его Величеству, если отправит послание своим друзьям и вассалам в шотландской армии под Герифордом, своим друзьям в самой Шотландии и, наконец, собственному брату, одному из могущественнейших противников Монтроза, и побудит их принять сторону короля или оказать ему какую-нибудь помощь, после чего король немедленно отдаст приказ о его освобождении.

Герцог ответил, что он и ожидал услышать нечто подобное, однако без личного присутствия, одними лишь письмами и посланиями, он ничего не сможет добиться, ибо все им написанное будет истолковано как следствие бедственного положения и жестокого принуждения, а отнюдь не преданности и здравого размышления. К тому же, сказал герцог, он возбудил ненависть шотландцев своей ревностной службой королю, и в его заключении они видят Божью кару, по справедливости постигшую его за то, что он не пожелал встать на их сторону. Что же до его брата, который, как он слышал, пользуется в Шотландии огромным влиянием, то у него, герцога, нет причин доверять ему сейчас, находясь в заключении, ибо, не говоря уже о его бегстве из Оксфорда, которое навлекло подозрения на него самого и причинило ему столько вреда, и которое он никогда не простит брату, тот, вероятно, не имел бы ничего против, если бы он, наследник дома Гамилтонов, состарился и умер в тюрьме - тогда как, находясь на свободе, среди самих шотландцев, он, действуя где любовью, а где и страхом, наверняка сумел бы привлечь многих на свою сторону и втолковать даже самым яростным из нынешних противников короля, что поддержка справедливых прав Его Величества прямо соответствует их собственным интересам. На этом их разговор в тот вечер и закончился.

На следующий день герцог повел те же речи, настойчиво упрашивая канцлера помочь его освобождению. Канцлер же ответил, что, будучи плохим придворным, не станет скрывать, что доводы герцога его не убедили, и не может не думать, что, даже находясь в заключении, герцог мог бы доказать свою преданность королю, повлияв на своих союзников и вассалов. Канцлер также рассказал, что когда на совете обсуждалось дело Гамилтона,он подал голос за его арест, так как его верность показалась ему сомнительной, ведь если бы герцог и его брат решительно выступили на стороне короля (а они имели полную возможность это сделать), то мятеж был бы легко подавлен в зародыше; они же не оказали ни малейшего сопротивления смутьянам и даже потворствовали им, ведь прокламация с призывом к всеобщему восстанию была издана от имени Его Величества и скреплена королевской печатью, которая находилась у брата герцога, графа Ланарка, тогдашнего государственного секретаря. Те же, кто выступали тогда главными обвинителями против герцога, утверждая при этом, что, пока он на свободе, они не смогут ничего сделать в интересах короля, впоследствии, обладая ничуть не большим влиянием, чем герцог, и начав действовать в чрезвычайно неблагоприятных условиях, когда враг уже успел завладеть всей Шотландией, сумели, однако, вновь привести к повиновению королю большую часть страны - а потому он, канцлер, не может, без ведома и согласия Монтроза, и не получив от герцога новых доказательств его верности, дать королю совет касательно его освобождения.

Поблагодарив канцлера за откровенность, герцог попытался оправдать тогдашнее свое поведение ссылками на то, что при сложившихся в ту пору обстоятельствах он был бессилен предотвратить случившееся, а сделав подобную попытку, лишь погубил бы себя самого без всякой пользы для Его Величества; и что если бы ему по прибытии в Оксфорд предоставили возможность поговорить с королем, то он доказал бы свою правоту и невиновность, а затем, получив необходимые полномочия и возвратившись в Шотландию, сумел бы оказать королю важные услуги. Что же до Монтроза, то хотя он и получил в самом начале своего предприятия серьезную помощь из Ирландии, последующие его деяния нельзя не признать истинным чудом, но поскольку до полного успеха еще далеко, то и его, герцога, содействие было бы теперь не лишним. Герцог и канцлер еще не раз встречались и беседовали, не сказав, однако, друг другу ничего нового: один настаивал на своем немедленном освобождении, другой требовал от него письма к друзьям. Впрочем, канцлер решил при первой же удобной возможности довести его просьбу и предложение до сведения короля, что и сделал вскоре в письме к лорду Дигби.

При первых же известиях о поражении при Незби стало ясно, что принцу, вероятно, самому придется искать убежища в Пенденнисе; присутствие же в замке герцога, имевшего к тому же полную власть над комендантом, внушало опасения насчет возможной измены, почему многие с большой настойчивостью добивались перевода узника в другое место. В сентябре поступило соответствующее распоряжение короля, и герцогу, жаловавшемуся на каменную болезнь, которая якобы не позволяет ему ездить верхом, пришлось сесть на лошадь и отправиться в Маунт в сопровождении его коменданта сэра Артура Бассета; впрочем, поездку эту он перенес вполне благополучно.

После потери Дартмута некоторые особы, пользовавшиеся доверием принца, вновь заговорили о необходимости освободить герцога в надежде, что он сможет оказать королю важные услуги в шотландских делах. Один из лордов Совета, вместе с личным врачом принца д-ром Фрейзером, посетил герцога в Маунте и убедил его немедленно послать слугу с письмом в шотландскую армию в Англии, дабы склонить ее к соглашению с королем, а также отправить Чарльза Мюрри в Шотландию к своему брату Ланрику и его партии, с приказом присоединиться к Монтрозу. Впрочем, как уверял д-р Фрейзер, герцог лишь уступил настойчивым требованиям упомянутого лорда, нисколько не веря в успех подобного предприятия и по-прежнему доказывая, что делу поможет лишь его освобождение. При этом он выдвинул новый довод, противоречивший тому, что он сам говорил канцлеру: шотландцы-де настолько возмущены его заключением (которому, если верить прежним его словам, они были искренне рады), что никогда не согласятся на переговоры с королем, пока он, герцог, не выйдет на волю. Инструктируя же Чарльза Мюрри касательно того, что ему следует говорить его брату и друзьям, склоняя их к выступлению в пользу короля, герцог в то же самое время пытался внушить Мюрри, что предпринимаемая им ныне поездка, из-за принятых в Шотландии законов, может оказаться весьма опасной для него самого.

Эти обстоятельства (а также основательное знакомство с характером герцога и отсутствие полной веры в его искренность) заставили членов Совета отказаться от всякой мысли вести с ним переговоры или ходатайствовать о его освобождении; к тому же они полагали, что Гамилтон сможет принести больше пользы королю, если его освободит неприятель. В крайней же спешке и суматохе, коими сопровождался отъезд принца из Пенденниса на Силли, перевести куда-либо Гамилтона не было никакой возможности,так что после сдачи Маунта (капитулировавшего так скоро по его совету, хотя замок мог бы продержаться несколько месяцев) герцог получил свободу и, больше не жалуясь на камни (которые, как уверял он еще недавно, непременно сведут его в могилу, если не удалить их в течение года), прибыл в Лондон - верхом и очень быстро. >

Мы оставили короля в Оксфорде свободным от тревог и волнений тех бесконечных и трудных маршей, которые совершал он несколько месяцев кряду, и наконец-то избавленным от грубых и дерзких выходок. Теперь он находился среди искренних и преданных советников и слуг, которых любовь и верность побудили явиться к нему на службу с самого начала и остаться с ним до конца, и которые, хотя и не могли помочь ему остановить мощный поток, грозивший поглотить его и их самих, по-прежнему оказывали ему должное почтение и, пусть даже бессильные его утешить по крайней мере не причиняли ему душевных терзаний. Король все еще располагал несколькими гарнизонами, способными, по всей видимости, отразить в продолжение зимы любые атаки неприятеля. Однако если бы король встретил весну без полевой армии, то судьбу этих немногочисленных крепостей было бы нетрудно предсказать. Но где следует эту армию набирать и как вообще можно ее теперь создать, было выше понимания даже самых мудрых людей. И все же, чем труднее казалась задача, тем с большей энергией следовало браться за ее решение. Вустер, как находившийся по соседству с Уэльсом, представлял более всего свободы и пространства для маневра; парламентская же партия, поскольку она вообще имела в тех краях какую-то опору, вела себя с такой дерзостью и жестокостью, что даже люди, в свое время ее к себе призвавшие, испытывали теперь крайнее недовольство и готовы были вступить в любой союз, только бы с ней покончить. В расчете на это и получив оттуда обнадеживающие вести, король послал в Вустер лорда Астли (которого, еще находясь в Кардиффе, назначил комендантом вместо лорда Джерарда) с приказом, действуя так, как он сам найдет возможным, собрать к началу весны отряд кавалерии, взяв для него людей из оставшихся гарнизонов, а также из Уэльса; каких успехов добился в этом деле лорд Астли, мы вскоре узнаем.

Когда же, по самом зрелом размышлении, был подведен итогам всем надеждам, какие еще можно было питать на сколько-нибудь разумных основаниях, общее положение показалось столь отчаянным и безвыходным, что сочли нужным прибегнуть в старому средству (как свидетельствовал прежний опыт, совершенно негодному) — вновь обратиться к Парламенту с предложением о переговорах, хотя даже те, кто это советовал, не могли привести в пользу подобной меры других доводов, кроме своей неспособности предложить какой-либо иной образ действий. Оставив Ферфакса на Западе, Кромвель с отборным отрядом осадил Безинг и, когда его грозный ультиматум был отвергнут, взял усадьбу штурмом, перебив большую часть ее защитников; несколько ранее, на довольно выгодных условиях, сдался Винчестер. На Севере каждый день капитулировал какой-нибудь из более мелких гарнизонов, до сих пор державшихся; а шотландская армия, которая успела дойти до самой границы, была отозвана обратно и получила приказ обложить Ньюарк. А потому ни единый из тех, кто считал, что посылать мирные предложения Парламенту (до крайности возгордившемуся после стольких побед) совершенно бесполезно, не способен был ответить, какие же другие меры могли бы теперь оказаться более удачными. Это одно убедило короля, который и сам явно склонялся к подобной мысли, предоставить членам Совета полное право выбрать любое средство, которое, по их разумению, обещает успех с большей вероятностью, и подготовить для него любое послание, которое они затем могли бы рекомендовать отправить Парламенту. Обдумав этот вопрос и просмотрев два послания, ранее отправленных королем и оставшихся без ответа, они нашли их вполне достаточными и, не представляя, что еще можно было бы теперь к ним прибавить, заключили, что новое послание не должно содержать в себе ничего, кроме возмущения отсутствием ответа на прежнее послание Его Величества, отправленное Парламенту по поводу мирных переговоров, и требования этот ответ дать.

Послание это было встречено точно так же, как и прежние. Его получили, заслушали и отложили в сторону без всякого обсуждения, предложить каковое не рискнули, по недостатку мужества или влияния, даже те, кто его одобрял; эти последние, однако, нашли способ передать королю в Оксфорд совет не оставлять попыток к примирению. Те же, кто не питал особых надежд на их успех в будущем тем не менее полагали, что Парламент, пренебрегая милостивыми предложениями Его Величества о мире, сделается вскоре столь ненавистным, что уже не сможет вести себя с прежним упрямством. Шотландцы горевали и приходили в ярость, видя, что их идола — пресвитерианство — в Англии совершенно не ценят и трактуют с презрением, ибо (не говоря уже о росте могущества индепендентов в Сити) даже их любимая Ассамблея духовенства с каждым днем теряла прежнее свое влияние и авторитет и, уже не способная этого идола поддержать, не требовала ничего, кроме переговоров о мире; и даже многие из тех, кто всего более потрудился ради уничтожения могущества короля, теперь больше страшились шотландской армии, чем когда-либо прежде — власти Его Величества, и полагали, что если только переговоры начнутся, то помешать их успешному завершению не смогут даже самые яростные их противники. Эти и прочие свои мысли они доводили до сведения некоторых особ из окружения короля, выдавая их за общее мнение всех, кто желал ему добра. Иные из них даже взяли на себя смелость указать королю, какой должна быть суть его послания и в какие выражения ее следует облечь, дабы послание имело успех; и Его Величеству пришлось милостиво принять их совет, хотя их слогу он подражать не стал.

< Так и не дождавшись ответа на последнее свое послание, король, руководясь упомянутыми выше мотивами, еще раз обратился к Палатам. Теперь он просил их об охранной грамоте для герцога Ричмонда, графа Саутгемптона, м-ра Джона Ашбурнема и м-ра Джеффри Палмера, через коих желал сделать им предложения, которые, как он надеялся, приведут к миру. На это ему ответили, что пребывание названных особ в Лондоне чревато опасными последствиями и потому нежелательно; что Парламент подготовит и сам пришлет на утверждение Его Величеству свои предложения в виде биллей; и что другого пути к миру не существует. Прекрасно понимая, каким будет содержание этих биллей, король решил прибегнуть к средству, прежде им не испытанному, и в конце декабря выразил желание вступить в личные переговоры с обеими Палатами и с комиссарами шотландского Парламента, явившись в Лондон или в Вестминстер в сопровождении не более трехсот человек - если обе Палаты, комиссары шотландского Парламентам также старшие офицеры армии сэра Томаса Ферфакса и шотландской армии гарантируют ему безопасное пребывание в Лондоне или в Вестминстере в продолжение сорока дней, а также, если мир не будет заключен, безопасное отбытие в Оксфорд, Вустер или Ньюарк. Чтобы поддержать надежды на успех переговоров, Его Величество изъявил готовность передать начальство над милицией в руки угодных Парламенту особ.

Это послание по-настоящему встревожило Палаты, внушив им мысль, что другая сторона заглянула им в карты и теперь надеется найти сторонников в их собственной среде. Опасаясь, что их молчание будет истолковано как согласие и король, чего доброго, вскоре объявится в Лондоне, Палаты, с несвойственной им прежде быстротой, сообщили Его Величеству, что с их стороны никакого промедления не было, но после того, как по приказу короля пролилось столько невинной крови, они могут дать согласие на его приезд в Лондон не прежде, чем оба королевства получат должное удовлетворение и твердые гарантии безопасности. Затем они повторили сказанное в последнем своем ответе - о направлении Его Величеству биллей, утверждение коих и было бы самым верным путем к прочному миру.

Несмотря на упрямство Палат, Его Величество направлял им послание за посланием и наконец выразил готовность срыть все свои крепости, явиться в Лондон и иметь резиденцию рядом со своим Парламентом - если всем, кто сохранил ему верность, позволят спокойно жить в своих домах, владеть своим имуществом и не давать никаких присяг, кроме требуемых по закону. Палаты вновь не ответили, но, словно прежних оскорблений им показалось мало, издали ордонанс, который предоставлял комитету милиции право, на тот случай, если король, вопреки совету Парламента, явится в Лондон, предотвращать любые беспорядки, брать под стражу любого, кто приедет с королем или захочет с ним встретиться, и даже, если станет необходимым, оградить его особу от всякой опасности - выражение, которое они не стыдились употреблять каждый раз, когда единственную опасность для короля представляли их собственные замыслы. Всем же, кто когда-либо сражался за короля (а многие из них после капитуляции своих гарнизонов явились в столицу) Палаты приказали немедленно покинуть Лондон под страхом привлечения к суду как лазутчиков.

Когда все надежды на переговоры с Парламентом исчезли, король решил искать путь к миру с помощью той партии, которая господствовала в армии, подчинившей себе Парламент. А потому он пустил в ход все средства, до которых додумался сам и которые ему посоветовали и предложили другие, чтобы расколоть партию индепендентов и склонить некоторых ее вождей к мысли, что в содействии его интересам они могли бы найти собственную выгоду. Среди индепендентов было немало людей, которые не являлись заклятыми врагами церкви и государства, но имели собственные амбиции, и король счел возможным пообещать им награды за оказанные ему услуги. Вдобавок могущество пресвитериан, находившихся в союзе с шотландцами, не могло не тревожить людей, выставлявших себя поборниками свободы совести в религии, а ожидать удовлетворения своих требований от тех, кто вознамерился построить Царство Иисуса Христа, им, конечно, не приходилось. Взаимная же ненависть смертельных врагов англиканской церкви, стремившихся теперь уничтожить друг друга, внушала надежду, что здание этой церкви может быть восстановлено. Эти соображения склонили короля к мысли, что он может получить какую-то пользу от индепендентов, а беззаветная преданность церкви не позволила ему в полной мере распознать враждебность индепендентов к тогдашнему государственному строю; к тому же король считал совершенно немыслимым, чтобы английский народ мог подчиниться какой-либо иной системе правления, кроме монархической. Следует также учесть, что некоторые неугомонные особы делали щедрые авансы, якобы от имени и с ведома вождей этой партии, что побудило короля позволить своим доверенным лицам также сделать ряд предложений определенным людям. Весьма вероятно, что из-за чрезмерного усердия этих посредников ожидания индепендентских вождей показались королю более разумными и умеренными, чем они были на самом деле, и, соответственно, вожди индепендентов поспешили заключить, что король пойдет на куда более серьезные уступки, чем те, какие он в действительности готов был сделать. > Вскоре, однако, каждая из сторон ясно поняла намерения другой и оставила всякие мысли добиться для себя выгоды на этом пути. Не исключено, впрочем, что индепендентам очень хотелось, чтобы король продолжал питать надежды на их уступчивость, и что король точно так же желал им внушить, будто впоследствии от него можно будет получить больше, чем готов он дать сейчас.

Дело в том, что хотя эта партия господствовала в Парламенте и включала всех старших офицеров армии (кроме главнокомандующего, который считал себя пресвитерианином), однако всеми индепендентами руководили и управляли по своей воле только три человека — Вен, Кромвель и Айртон; и они, несомненно, еще не открыли свои черные замыслы многим своим товарищам; сама же партия не была бы тогда столь многочисленной и влиятельной, если бы ее сторонники знали или хотя бы догадывались, какие планы вынашивают эти трое, каковые замыслы, впрочем, они с каждым днем все менее старательно скрывали и все охотнее обнаруживали.

< Тогда же было положено начало другой интриге, успех коей представлялся гораздо более вероятным. Речь идет о переговорах с шотландцами при посредничестве французской короны, направившей для этой цели в Лондон посланника Монтреля. Через него королева Англии, находившаяся тогда в Париже, передала свои советы мужу; сам же Монтрель был уполномочен поручиться от имени Франции за исполнение всего, что король пообещает шотландцам.

Это был первый случай, когда кто-либо из иноземных государей изъявил желание положить конец гражданской войне во владениях Его Величества, которую в свое время слишком многие из них так усердно разжигали. Следуя старой максиме - английская корона должна выступать арбитром в спорах европейских монархов, принимая сторону одного из них - наши министры не заботились о том, чтобы обеспечить дружбу соседей твердыми взаимными обязательствами, и теперь эти соседи не без удовольствия видели ослабление нашего королевства, внезапного постигнутого страшными бедствиями.

После злосчастной английской экспедиции на остров Ре и неудачного покровительства ларошельским протестантам кардинал Ришелье, под предлогом заботы о чести своего государя, а в действительности движимый собственной надменностью и бешеной жаждой мести, выказывал неукротимую ненависть к англичанам; он немедленно воспользовался ропотом и недовольством шотландцев, чтобы подтолкнуть этот народ к открытому восстанию; с той же ядовитой злобой действовал он и в Англии, поощряя тамошнюю смуту через посредство французского посла в Лондоне. Когда же королева Англии захотела приехать в Париж, чтобы побудить своего брата, французского короля, выступить с декларацией против английских и шотландских мятежников, Ришелье дал ей понять, что ее пребывание во Франции нежелательно.

Но великого кардинала, как и тогдашнего короля, уже не было на свете, и на срок несовершеннолетия нового монарха руководство делами перешло к Мазарини, итальянцу родом, которого Ришелье сделал кардиналом в награду за то, что Мазарини, получив от испанцев, еще в бытность свою папским нунцием, Кале, ловко добился передачи его Франции. Более способный к тому, чтобы строить на уже существующем основании, чем закладывать новый фундамент, Мазарини, являя чудеса ловкости, хитрости и притворства, продолжал дело, которое начал Ришелье, опиравшийся прежде всего на свою энергию, решимость и несгибаемую твердость духа. И каких бы блестящих успехов ни добился новый министр во время несовершеннолетия короля, все они могут быть отнесены на счет мудрости и прозорливости кардинала Ришелье, который, отрубив голову герцогу Монморанси, заставив подчиниться брата короля, сломив всякое сопротивление короне и приведя всю нацию к полному и совершенному повиновению, сильно облегчил задачу своему преемнику.

В момент вступления в должность Мазарини не испытывал личной вражды ни к нашему королю, ни к английской нации, а если и радовался их несчастьям, то лишь потому, что они не позволяли Англии войти в союз с Испанией и таким образом затруднить для Франции продолжение войны (главного предмета его забот); тем более что посол короля Испании дон Алонсо де Карденас, все еще находившийся в Лондоне, обращался к Парламенту с предложениями на сей счет. Когда же западный поход графа Эссекса заставил королеву бежать из Корнуолла во Францию, ее встретили там весьма любезно; королева-регентша отнеслась к ней с величайшей лаской и добротой, а сам кардинал не скупился на обещания. Небольшая партия оружия, от него полученная, была истолкована королевой как доказательство серьезности его намерений; кардинал, однако, еще не находил положение короля достаточно тяжелым и этой, в сущности незначительной, помощью хотел лишь дать ему возможность продолжить борьбу. Отнюдь не желая Его Величеству победы, после которой он мог бы выступить в роли арбитра между Францией и Испанией, Мазарини по-прежнему старался поддерживать добрые отношения с Парламентом.

Но после битвы при Незби, когда поражение короля в войне стало казаться неизбежным, у кардинала возникли иного рода опасения, и он начал думать, что Парламент, одолев короля, обретет громадную силу, какой никогда прежде не имела корона.Теперь он благосклоннее выслушивал предложения королевы-матери и просьбы английской королевы; к тому же шотландцы (с самого начала находившиеся в зависимости от Франции) горько сетовали на дурное обращение со стороны Парламента, страшились растущего могущества индепендентов в армии и в Палатах, которое грозило разрушить все их надежды, и, как можно было подумать, не желали теперь ничего, кроме соглашения с королем. Всячески поощряя их в этих мыслях, кардинал советовал им действовать заодно с королевой.Такова предыстория миссии Монтреля и французской гарантии исполнения королем и шотландцами всех обещаний, которые они на себя возьмут.

Французский посланник прибыл в Англию в январе; королева же горячо убеждала Его Величество в том, что французская корона употребит теперь все свое влияние в его интересах, а шотландцы отныне будут вести себя честно, чему король охотно верил, ведь других надежд у него не осталось. Но уже вскоре он понял, что переговоры с шотландцами обещают не больше успеха, чем прежние мирные предложения Парламенту. Ибо после первой же встречи с шотландскими комиссарами Монтрель сообщил королю, что они категорически требуют от него обещания установить в Англии точно такую же - пресвитерианскую - систему церковного управления, какая существует в Шотландии; от себя он добавил, что без этой меры никакого союза с ними быть не может, и настойчиво рекомендовал Его Величеству прислушаться к мнению королевы-регентши, кардинала и собственной супруги и удовлетворить шотландцев в этом пункте. Шотландцы же уверенно заявляли, что королева прямо пообещала сэру Роберту Мори (хитрому и ловкому человеку, бывшему их агентом при Ее Величестве), что король согласится с их требованием. Они даже предъявили особый документ, подписанный королевой и врученный сэру Роберту; он содержал такие выражения касательно религии, которые совершенно не понравились королю и заставили его увидеть в этих переговорах скорее заговор католиков и пресвитериан с целью погубить церковь, нежели средство к ее спасению; он также остался недоволен некоторыми особами, пользовавшимися доверием королевы, чьи ложные сведения и дурные советы, как он полагал, и подтолкнули ее к этому шагу. А потому он не замедлил объявить Монтрелю, что никогда не согласится на изменение церковного строя, как противное его совести, а то, что, как можно подумать, пообещала на сей счет королева, объясняется недостаточной ее осведомленностью относительно английской системы правления, с предложенными переменами совершенно несовместимой.

Его Величество, однако, изъявил готовность дать любые гарантии (которые, как он надеялся, подкрепит своим августейшим словом королева-регентша), что сохранение существующей церковной системы в Англии не причинит ни малейшего вреда шотландским церковным порядкам. Самые настойчивые доводы Монтреля не заставили Его Величество отступить от своего твердого решения и пойти на какие-либо новые уступки, хотя посланник сообщал королю о крайнем недовольстве шотландских комиссаров и лондонских пресвитериан и о готовности шотландцев, отказавшись от каких-либо сношений с королем, вступить в переговоры с индепендентами, от которых они надеялись добиться более выгодных условий.

Между королем и Монтрелем и далее продолжалась тайная переписка, и французский посланник (в чем бы ни обвиняли его впоследствии) ясно и честно сообщал королю о настроениях и речах тех, с кем он тогда имел дело. И хотя Монтрель упорно пытался склонить короля к согласию с неразумными требованиями шотландцев (полагая, что в конце концов он просто вынужден будет это сделать), так же верно и то, что, употребляя весь свой недюжинный ум, он убеждал шотландцев принять предложения короля и доказывал им, что спасение их собственной нации зависит от сохранения королевской власти.

Но поскольку эти переговоры завершились в следующем году, то сейчас мы прервем наш о них рассказ и вернемся к нему в своем месте впоследствии. >