История Великого мятежа

Глава XIII (1643―1644)

Если зима принесла королю немало разочарований и неудач из-за потери или уменьшения тех сил, которые он главным образом и рассчитывал противопоставить могуществу неприятеля в следующем году, то и начавшаяся весна не предвещала ему ничего доброго. Когда обе армии отошли на зимние квартиры, чтобы отдохнуть после тяжелых боевых трудов, в Лондоне приступили к обширным военным приготовлениям, а известие о посылке сэра Уильяма Уоллера на запад привело короля к решению выставить против Уоллера войско, способное его задержать, — не отвлекая при этом принца Морица от осады Плимута, который, как тогда думали, долго не продержится. С этой целью лорда Гоптона назначили командующим отдельной армией, которую надлежало сформировать из частей бристольского гарнизона, а также сил соседних графств, недавно подчиненных королю. Влияние и авторитет лорда Гоптона были в тех краях чрезвычайно велики, и потому он сумел быстро собрать сильный корпус пехоты и кавалерии, к коему присоединились два отличных, хотя и немногочисленных пехотных полка из Манстера, под начальством сэра Чарльза Вавассора и сэра Джона Полета, и превосходный кавалерийский эскадрон капитна Бриджеса (последние, во исполнение прежних приказов, были переброшены в Бристоль из Ирландии по заключении там перемирия). Лорд Гоптон двинулся к Солсбери, а вскоре затем — к Винчестеру, куда сэр Джон Беркли привел ему еще два пехотных полка, набранных им в Девоншире, так что теперь у Гоптона было в общей сложности до полутора тысяч кавалерии и не менее трех тысяч пехоты. Расположившись в таком хорошо укрепленном городе, каким являлся Винчестер, это войско могло бы быстро превратиться в порядочную армию, да и теперь было достаточно сильным, чтобы остановить или всерьез затруднить поход Уоллера на запад, ведь последний вовсе не ожидал встретить на своем пути подобную преграду. В самом деле, узнав еще на марше, что лорд Гоптон стоит в Винчестере с такими внушительными силами, Уоллер отошел к Фарнему и оставался там до тех пор, пока не сообщил своим господам о том, что ему нужны подкрепления.

Партия, желавшая успеха делу короля — а едва ли не в каждом графстве его готова было поддержать большинство местных джентльменов, которые, однако, до времени сидели смирно, устрашенные парламентскими комитетами и милицией — раз за разом допускала в своих расчетах одну и ту же роковую ошибку: она имела столь высокое мнение о собственном влиянии и репутации, что полагала себя способной, при помощи даже малочисленных отрядов, одолеть своих соседей из противной партии — которая, пользуясь своим теперешним превосходством в силах, употребляла свою власть самым жестоким и тираническим образом. А потому, как только лорд Гоптон занял Винчестер, а сэр Уильям Огл овладел винчестерским замком, джентльмены Сассекса и близлежащих частей Гемпшира поспешили заверить его через тайных агентов, что если он вступит в их графство, то они быстро соберут большое число людей для пополнения его армии и овладеют важными пунктами, которые сумеют защитить, приведя таким образом этот край к повиновению королю.

Одним из кавалерийских полков в армии лорда Гоптона командовал тогда сассекский джентльмен сэр Эдуард Форд, человек из хорошей семьи, обладавший немалым состоянием; ранее король назначил его шерифом Сассекса, с тем чтобы, если представится благоприятный случай, он мог с большим успехом употребить свое влияние в названном графстве. В полку сэра Эдуарда служило немало видных джентльменов из Сассекса, и теперь они настойчиво упрашивали лорда Гоптона послать в те края, коль скоро Уоллер, похоже, и не думает наступать, хотя бы несколько эскадронов, дабы немного посодействовать набору войск, который они, вне всякого сомнения, сумеют произвести. Сассексцы заверили лорда Гоптона, что первым же делом они овладеют Арунделл-каслом, захват коего — а крепость эта стояла неподалеку от моря — даст королю громадные преимущества и обеспечит Его Величеству преданность всей примыкающей к Арунделл-каслу богатой части их графства. Познакомившись с этими и многими другими, с виду весьма привлекательными планами, лорд Гоптон (который и сам, мечтая свести старые счеты с Уоллером, давно рвался в бой) почувствовал, что ему очень хочется получить дозволение исполнить желание сассекских джентльменов; и из его донесения королю можно было заключить, что он одобряет их замысел и находит его вполне осуществимым — при условии, что ему, лорду Гоптону, дадут еще два полка пехоты под начальством опытных офицеров, ибо та часть Сассекса, куда он намеревался вступить, представляла собой труднопроходимую местность, а в Арунделл-касле стоял гарнизон (хотя и не слишком многочисленный и вдобавок худо снабженный боевыми припасами, ведь появления неприятеля там нисколько не опасались).

Все это происходило незадолго до Рождества, и у короля не было тогда других планов на зиму, кроме как, с одной стороны, помешать Уоллеру вторгнуться в западные графства, а с другой — пополнить собственную армию до такой степени, чтобы она могла начать кампанию как можно раньше (что, как ему было известно, намеревались сделать и мятежники). Однако занятие лордом Гоптоном отличной позиции в Винчестере, а также вполне определенные обещания сассексцев склонили многих к мысли, что упускать такую благоприятную возможность не следует. К тому же король твердо рассчитывал на преданность всего графства Кент, ведь тамошних жителей едва удержали от попытки предпринять выступление в его пользу, опираясь лишь на собственные силы. И если бы теперь удалось подготовить почву для совместных действий кентцев и сассексцев, то отсюда мог бы выйти союз, едва ли не столь же могущественный, как и Ассоциация восточных графств во главе с графом Манчестером. К весне он мог бы доставить столько хлопот Парламенту, что последний, совершенно растерявшись, уже не знал бы, куда направить свои войска, меж тем как король волен был бы использовать собственную армию там и для того, где и для чего это показалось бы ему наиболее целесообразным.

Эти и иные доводы возымели действие, и король позволил лорду Гоптону осуществить свой замысел касательно Сассекса так, как он сам найдет нужным — если только он, лорд Гоптон, твердо уверен в том, что Уоллер не сумеет воспользоваться этим предприятием и, не встречая на своем пути преград, прорваться на запад. А чтобы лорд Гоптон мог с большим успехом осуществить первое и помешать второму, ему послали из Ридинга сэра Джейкоб Астли с тысячей солдат, взятых из гарнизона названного города, а также из Уоллингфорда и Оксфорда. Как только это подкрепление прибыло в Винчестер, лорд Гоптон решил проведать Уоллера на его квартирах: если получится, рассуждал Гоптон, он навяжет неприятелю сражение; в любом случае, оценив положение Уоллера, можно будет определить, способен ли тот исполнить свой план похода на запад. Войска Уоллера стояли тогда в Фарнеме и в соседних деревнях; он вывел их оттуда и двинулся навстречу неприятелю, как если бы собирался дать ему бой. Однако после продолжавшихся день-другой мелких стычек, в которых он всякий раз терпел урон, Уоллер вновь отвел свою армию в Фарнем, а сам заперся в сильно укрепленном городском замке. По прошествии трех или четырех дней он отправился в Лондон в надежде, что его личное присутствие больше поможет вытребовать у Парламента подкрепления, чем это смогли сделать его письма.

Когда лорд Гоптон понял, что к неприятелю в Фарнеме уже никак не подступиться, и узнал наверное, что сам сэр Уильям Уоллер уехал в Лондон, он заключил, что пришло время исполнить настойчивые просьбы джентльменов из Сассекса, и двинулся туда с таким отрядом пехоты и кавалерии, какой счел вполне достаточным для подобного предприятия. Необычайно суровые морозы облегчили его марш по ужасным, едва проходимым дорогам так, как это не смогла бы сделать хорошая погода, и он явился к Арунделл-каслу прежде, чем там сообразили, что Гоптон имеет виды на их крепость. Местоположение замка было чрезвычайно выгодным, и хотя фортификации его, построенные на старинный манер, нельзя было назвать регулярными, он имел весьма крепкие станы и ров, широкий и глубокий. Гарнизон замка, не настолько многочисленный, чтобы оборонять весь этот протяженный обвод укреплений против крупной армии, был, однако, достаточно силен во всех отношениях, чтобы не бояться любых приступов, и мог бы без особого труда обезопасить себя от любых покушений извне. Но провиантом и боевыми припасами в количестве, потребном для того, чтобы выдержать сколько-нибудь продолжительную осаду, гарнизон не располагал, и вдобавок командовавший им офицер никогда не нюхал пороху. В итоге — после краткого и решительного ультиматума, грозившего ему суровой карой за упрямство, если он посмеет тянуть с капитуляцией — то ли по малодушию перепуганного коменданта, то ли под влиянием некоторых благомыслящих солдат замок был сдан уже на третий день, и тогда выяснилось, что ценность этой крепости еще больше, чем думали, и что ее можно быстро подготовить к обороне против сильной армии.

Проведя в Арунделле пять или шесть дней и распорядившись доставить туда всякого рода припасы, лорд Гоптон поручил командование и управление в замке высокому шерифу графства сэру Эдуарду Форду, под началом коего состоял теперь гарнизон в двести человек, помимо значительного числа надежных офицеров, которые изъявили желание или готовность остаться, поскольку из этой крепости можно было с успехом производить задуманный ими набор войск. Весьма вероятно, впрочем, что еще больше было таких, кого побудили задержаться в Арунделле страшная усталость и утомление после долгих маршей и надежда провести остаток зимы в лучших, чем прежде, условиях.

Известие о возвращении в Фарнем сэра Уильяма Уоллера с сильным подкреплением из пехоты и кавалерии вынудило лорда Гоптона покинуть Арунделл прежде, чем он успел привести замок в надлежащее состояние согласно собственному плану и как следует задуматься о том, сколь пеструю смесь людей он там оставил — а ведь многие из них были особы нрава дерзкого и надменного, и едва ли можно было ожидать, что они станут подчиняться правилам строгой дисциплины, совершенно необходимой в их положении, или же прилагать те усилия, коих могла потребовать грозившая им в будущем крайность. Главное, что советовал и приказывал им лорд Гоптон, — это первым же делом, отложив все прочие попечения, запастись всякого рода провиантом как для уже стоявшего в Арунделле гарнизона, так и в расчете на тех, кто вскорости мог к нему присоединиться. Выполнить подобную задачу в богатом и изобильном краю было совсем нетрудно, и будь это сделано, гарнизон Арунделл-касла еще долго оставался бы мучительной занозой для Парламента, причиняя ему множество затруднений и беспокойств, и уж во всяком случае сумел бы прервать череду неприятельских успехов.

Поездка в Лондон в полной мере оправдала надежды Уоллера, и его личное присутствие в столице помогло добиться всего того, на что он рассчитывал. Желая получить в свое распоряжение войско, достаточное для борьбы с лордом Гоптоном, Уоллер в своем донесении весьма преувеличил действительные его силы; а быстрый успех Гоптона в Сассексе и захват им Арунделл-касла склоняли Парламент к мысли, что противник еще могущественнее, чем докладывал Уоллер. Овладение им, притом без особого труда, такой сильной крепостью, которую в Лондоне считали неприступной, и к тому же расположенной в графстве, где у короля ранее не было ни малейшей опоры, пробудило все прежние страхи и подозрения насчет лояльности Кента и других графств; а поднятая эти событием страшная волна, как опасался Парламент, способна была докатиться бог знает до каких краев, так что Палаты вовсе не нуждались в настойчивых уговорах для того, чтобы принять меры против растущей угрозы. Обычный способ пополнения армии, когда в нее набирали волонтеров, а лондонских учеников убеждали идти в солдаты, обещая им засчитать за срок ученичества у мастеров то время, пока они сражались за Парламент, оказался теперь слишком медленным и малодейственным средством, неспособным остановить стремительный поток. Парламент обратился за помощью туда, где всегда находил неистощимые людские резервы, — к верному своему Сити, где особа сэра Уильяма Уоллера пользовалась необыкновенной популярностью — и убедительно попросил граждан срочно отправить два своих сильнейших вспомогательных полка с линии лондонских укреплений в Фарнем, на что они с готовностью согласились. Затем он приказал графу Эссексу выделить из своей армии тысячу кавалеристов во главе с сэром Уильямом Балфуром и также передать их под начало Уоллера, который, получив это внушительное подкрепление, поспешил к прочим своим войскам в Фарнем. Там он едва успел перевести дух, ибо, узнав о расположении отдельных частей армии лорда Гоптона — а они квартировали слишком далеко друг от друга — выступил в поход (как он обычно и действовал в подобных обстоятельствах, будучи великим мастером внезапных нападений на вражеские квартиры), шел всю ночь, а на рассвете окружил большую деревню Алтон, где беспечно разместились на постой полк королевской пехоты и один-два эскадрона кавалерии. Однако кавалеристы, быстро поднятые по тревоге, в большинстве своем сумели прорваться в Винчестер, на главную квартиру, куда лишь за сутки до этого вернулся из Арунделла лорд Гоптон. Когда полковник Боулз, командир пехотного полка в Алтоне (взятого из гарнизона Уоллинг-форда и состоявшего примерно из пятисот солдат) был окружен неприятельской пехотой и кавалерией, он понял, что не сможет защищаться или оказывать какое-либо сопротивление, если не укроется со своими людьми в церкви — там он рассчитывал продержаться столько времени, сколько потребуется для того, чтобы ему прислали подмогу. Однако забаррикадировать вход в нее он не успел, а потому неприятель ворвался в церковь вслед за ним, и после короткой схватки, в которой погибло немало солдат, пехотинцы Боулза, сломленные превосходящими силами, побросали оружие и запросили пощады. Пощаду предложили и самому полковнику, но он ее не принял и продолжал доблестно сражаться и после того, как уложил на месте двух или трех неприятелей, был убит. Враги воздали должное его непоколебимому мужеству.

Уоллер отлично понимал, как подействует на войско лорда Гоп-тона потеря этого превосходного полка, и что рассказы спасшихся от разгрома кавалеристов не прибавят храбрости их товарищам, так что скорое выступление неприятеля казалось ему маловероятным. А потому с необыкновенной быстротой (по-прежнему стояли сильные морозы) Уоллер двинулся во главе своей армии к Арунделл-каслу, где обнаружил, что его защитники подготовились к обороне так худо, как этого только мог желать он сам, ведь гарнизон не потрудился пополнить свои запасы провианта в окрестностях замка, зато успел израсходовать изрядную часть того, что заготовил лорд Гоптон. Комендант Арунделла был человек храбрый и честный, однако не слишком сведущий в военном деле, ибо весь его боевой опыт ограничивался тем, что усвоил он с начала смуты. Многие офицеры остались в Арунделле без вверенных им частей, и среди них полковник Бамфорд, ирландец, почему-то называвший себя Бамфилдом; человек, сообразительный и небесталанный, он всячески поощрял склоки и раздоры в среде своих товарищей (к которым они и сами были весьма склонны), в надежде самому стать комендантом.

В общем, Уоллер нашел неприятеля в большом смятении и, пользуясь услугами солдат-перебежчиков, отправленных обратно в Арунделл, сумел его увеличить. Он столь искусно разжигал раздоры и несогласия в среде защитников замка, что по прошествии трех-четырех дней (а все это время он лишал их сна и покоя беспрестанными тревогами), когда едва ли не половина гарнизона оказалась больной и неспособной к службе, осажденные, уже не доверяя друг другу, сдали крепость и сами сдались в плен на условии сохранения им жизни — хотя могли бы продержаться в Арунделле против всей неприятельской армии гораздо дольше.

Здесь попал в плен знаменитый ученый м-р Чиллингворт. Из уважения и искренней привязанности к лорду Гоптону он присоединился к нему в этом походе, а затем, когда лютые морозы совсем свалили его с ног, решил отдохнуть в Арунделле и дождаться хорошей погоды. Как только неприятели узнали, кто перед ними — а любому благородному противнику его личность внушила бы глубокое почтение — сопровождавшие парламентскую армию священники подвергли пленника самой бесчеловечной травле, и уже через несколько дней их варварское обращение свело Чиллингворта в могилу — к великому прискорбию всех, кто был с ним знаком, и множества тех, кто знал Чиллнгворта лишь по его книге и по репутации в ученом мире.

Потеря полка Боулза глубоко взволновала лорда Гоптона, став для него чем-то вроде кровоточащей внутри раны. Теперь он еще сильнее воспылал желанием дать бой Уоллеру, чтобы расквитаться с ним за все, и, едва узнав об этой неудаче, стал принимать самые спешные меры, чтобы исправить положение — в надежде, что выручить Арунделл он еще успеет, ведь ему и в голову не приходило, что замок может капитулировать так быстро и малодушно. Но эта надежда мгновенно исчезла после достоверного сообщения о сдаче крепости и известия о том, что Уоллер вернулся из Арунделла в твердой решимости осуществить свой план похода на запад. К этому, помимо ободряющего действия двух последних побед (коими он до крайности возгордился), Уоллера побуждали и иные обстоятельства: он опасался, что кавалерийские части, взятые из армии графа Эссекса, могут быть спешно отозваны обратно; вдобавок вскоре должен был окончиться срок, по истечении которого он обещал отпустить в Лондон вспомогательные полки милиции.

Получив известие о том, что Парламент столь неожиданно выслал Уоллеру сильные подкрепления из армии графа Эссекса и из Сити, король почел за нужное усилить лорда Гоптона теми частями, какие окажется возможным взять из Оксфорда и соседних гарнизонов. Когда же сам главнокомандующий граф Брентфорд, верный друг лорда Гоптона, изъявил готовность отправиться к нему, вместо того, чтобы оставаться в бездействии на зимних квартирах, Его Величество, чрезвычайно обрадовавшись, постарался укрепить графа в этом намерении, ибо очень желал, чтобы столь искусный военачальник присоединился к армии, на которую он, король, возлагал огромные надежды, и в которой было не так уж много опытных офицеров. А потому главнокомандующий с теми добровольцами, которые вызвались его сопровождать, отбыл в Винчестер. Там он нашел лорда Гоптона — до крайности удрученного потерей пехотного полка в Алтоне и совершенно сконфуженного нежданным, но достоверным известием о капитуляции Арунделл-касла. Присутствие главнокомандующего весьма ободрило лорда Гоптона; он выказал желание получать от графа приказы и предложил ему принять на себя единоличное начальство над войсками. Сделать это главнокомандующий столь же недвусмысленным образом отказался и лишь пообещал сопровождать Гоптона во всех походах, оказывая ему всяческую помощь. Лорду Гоптону пришлось этим удовольствоваться; впрочем, большего согласия и единомыслия между друзьями нельзя было вообразить: главнокомандующий был всегда готов дать совет, а Гоптон ничего не предпринимал, не сообщив прежде о своих планах графу, и затем отдавал распоряжения, сообразуясь с его мнением.

Узнав о том, что Уоллер стянул к Фарнему все свое войско, лорд Гоптон и граф Брентфорд лишь обрадовались возможности сразиться с неприятелем и бодро двинулись ему навстречу. У Алсфорда, где-то на полпути между Винчестером и Фарнемом, им стало известно, что Уоллер совсем рядом. Находясь в виду противника, они стали выбирать позицию для предстоящего боя, чем и воспользовался Уоллер (первым подошедший к Алсфорду) для того, чтобы построить свою конницу. Королевская армия состояла примерно из пяти тысячи человек пехоты и трех тысяч кавалерии. Уоллер превосходил ее в кавалерии, а в пехоте силы были равны — с тем лишь преимуществом на стороне Парламента, что и кавалеристы, и пехотинцы его были (как всегда) гораздо лучше снаряжены, ибо каждый боец имел полагавшееся ему наступательное и оборонительное вооружение. А кирасиры сэра Артура Гезлрига, или, как их еще называли, омары, представляли собой столь грозную силу, что кавалеристы короля, вовсе не имевшие доспехов и в большинстве своем вооруженные одними лишь палашами, едва ли могли устоять перед их натиском.

Никогда королевская конница не вела себя в бою так скверно, как в тот день. Большая ее часть, подвергшись яростной атаке врага, повернула назад и ускакала слишком далеко, бросив на произвол судьбы своих старших офицеров. Пехота же короля держалась доблестно и не только взяла верх над неприятельской пехотой, но и сумела с изумительной стойкостью отразить несколько кавалерийских атак, сохранив при этом строй — тогда как те эскадроны, которые еще оставались на поле боя и обязаны были ей помочь, едва удалось удержать от бегства. Когда приблизился вечер — а наступление темноты не опечалило ни одну из сторон — лорд Гоптон счел нужным покинуть поле битвы; не оставив врагу боевых припасов и ни единой пушки и даже забрав с собой многих раненых, он отступил со своей армией в Ридинг. Неприятель же сам находился в столь великом расстройстве, что ни о каком преследовании и не помышлял; правда, Уоллер поспешил в Винчестер, надеясь, что после этого успеха тамошний замок быстро откроет ему ворота.

Но гарнизон замка упорно защищался, и Уоллер повернул назад — выместив прежде свою досаду на беззащитном городе, который с невообразимой жестокостью отдан был на поток и разграбление солдатам.

О собственных потерях Уоллера можно было тогда судить лишь по тому обстоятельству, что он не воспользовался своими очевидными преимуществами, а вспомогательные полки из Лондона и Кента решительно отказались продолжать поход. Три или четыре дня спустя они покинули Уоллера и возвратились домой, горько оплакивая павших товарищей. Со стороны короля, помимо рядовых солдат и многих отличных офицеров, пали в тот день лорд Джон Стюарт, брат герцога Ричмонда и командующий кавалерией в армии Гоптона, а также сэр Джон Смит, брат лорда Каррингтона и помощник командующего конницей. Те немногие из кавалеристов, кто остался с ними и исполнил свой долг, вынесли их с поля боя, перевезли в Ридинг, а на следующий день — в Абингдон, где врачи и хирурги могли наилучшим образом о них позаботиться. Но оба они получили слишком много ранений и скончались уже после второй перевязки.

Первому из них едва исполнился двадцать один год, и он подавал необыкновенные надежды. Обладая более горячим и резким нравом, чем прочие отрасли этой славной царственной династии, лорд Стюарт невзлюбил роскошную негу придворной жизни и посвятил себя воинскому ремеслу — еще не догадываясь, что ареной для упражнений в нем станет его собственное отечество. В тот день он выказал изумительное мужество и, останься он в живых, едва ли сумел бы когда-либо превзойти самого себя в доблести; а поскольку лорд Стюарт был предметом всеобщей любви, то и оплакали его все без исключения. Второй, сэр Джон Смит, с ранней юности постигал искусство войны на полях Фландрии. Потомок старинного католического рода, уже давно пользовавшийся репутацией одного из лучших кавалерийских офицеров, сэр Джон при первых же признаках смуты в Шотландии поступил на службу своему государю и с начала войны до собственной кончины совершил немало блестящих подвигов. Смерть этих двух превосходных командиров заслонила собою судьбу многих, погибших в тот же день, а потому их имена вспоминали реже.

Эта битва, состоявшаяся 29 марта и столь печальным образом открывшая новый 1644 год, совершенно расстроила приготовления короля, разрушив все его планы и замыслы. Ибо если прежде он рассчитывал рано начать кампанию и действовать наступательно, то теперь понял, что ему всюду придется держать оборону. Да и эта задача предвещала великие затруднения, ведь уже через несколько дней король обнаружил, что он не только лишился солдат, потерянных при Алсфорде, но и вынужден оставить всякую надежду пополнить свою армию войсками принца Руперта — который, как уповал король, должен был, после своего блестящего успеха под Ньюарком, вовремя вернуться в Оксфорд с сильным отрядом пехоты и кавалерии из Шропшира, Чешира и Северного Уэльса. Но вскоре все эти надежды рухнули, ибо не успел принц привести в порядок гарнизон Ньюарка и снабдить его всем необходимым для того, чтобы отразить новое нападение — ожидать коего, после ухода его высочества, там имели все основания (хотя в действительности позор поражения, а также гнев и досада, охватившие неприятельских солдат и офицеров, когда они ясно увидели, что на них нагнала страху и принудила к капитуляции жалкая горстка людей, уже через несколько дней привели в полное расстройство и совершенно рассеяли все их воинство) — как им была получена настоятельная просьба от графа Дерби поспешить ему на выручку в Ланкашир: графа в его собственной укрепленной усадьбе Латом осадил сильный отряд, отразить который он был не в состоянии. Чтобы побудить принца с большей готовностью выступить ему на помощь, граф дал весьма щедрые обещания, обязавшись уже через несколько дней после того, как враг будет отброшен и осада снята, набрать для его высочества две тысячи солдат и предоставить ему крупную сумму денег. Столь же отчаянную просьбу граф направил через своего курьера в Оксфорд, откуда Его Величество послал дозволение и полномочие на этот поход принцу (когда тот еще стоял в Ньюарке), по-прежнему рассчитывая, что его высочество быстро управится со своим делом в Ланкашире и, основательно пополнив там свою армию, успеет возвратиться в Оксфорд к тому времени, когда он, король, должен будет открыть кампанию. Но вскорости надежды короля пошли прахом, ибо еще до того, как принц завершил свой поход в Ланкашир (где, выказав замечательную доблесть и причинив неприятелю немалый урон, снял осаду Латома и вдобавок, после страшной резни — вражеские гарнизоны отчаянно защищались — захватил два или три укрепленных пункта), маркиз Ньюкасл принужден был со всей своей армией отступить под защиту стен города Йорка. Маркиз сумел бы выдержать натиск многочисленной шотландской армии и был бы только рад дать ей бой — оказалось, однако, что ему предстоит иметь дело с более грозным противником.

Когда заправлявшая в Парламенте партия ясно поняла, что главнокомандующий граф Эссекс никогда не станет верным ее слугой, готовым безропотно подчиняться любым ее желаниям, она решила завести еще одну, независимую от графа и более преданную ей армию, при формировании коей можно было бы беспрепятственно подобрать таких офицеров, которые бы не только исполняли приказы Парламента, но и всецело разделяли его замыслы и стремления. Сделано это было под тем предлогом, что среди знати и высшего джентри графств Норфолк и Саффолк есть слишком много неблагонадежных особ, и если не принять серьезных упреждающих мер, там могут составиться отряды сторонников короля, которые, пользуясь успехами маркиза Ньюкасла — чьи войска проникли тогда в Линкольншир — способны со временем вырасти в весьма грозную силу. Чтобы такого не допустить, Парламент объединил в ассоциацию Эссекс (на который всего более полагался, рассчитывая на могущество графа Уорвика и влияние зависевшего от него духовенства), Кембриджшир, Саффолк, Норфолк, Бедфордшир и Гентингдоншир; в каждом из этих графств имелось множество лиц, в полной преданности коих Парламент не сомневался, зато противников Парламента среди видных особ в большинстве из них было совсем немного. Командующим силами этой ассоциации назначили графа Манчестера; он должен был действовать независимо от графа Эссекса, подчиняясь единственно лишь приказам самого Парламента. Его помощником и начальником кавалерии сделали Оливера Кромвеля; в кавалерийские части ассоциации было направлено также много других офицеров, твердо решивших никогда более не покоряться королю и открыто исповедовавших касательно религии и свободы совести принципы, весьма несходные с теми, которые Парламент публично провозглашал прежде.

Графу Манчестеру Парламент приказал находиться в пределах вверенной ему Ассоциации и набирать там солдат с тем, чтобы можно было удержать в повиновении входившие в нее графства — о чем-то большем Палаты поначалу как будто и не помышляли. Однако в тайном договоре, заключенном сэром Генри Веном с шотландцами, Палаты дали обязательство, что как только последние вступят со своей армией в Йоркшир, корпус английской пехоты, кавалерии и артиллерии, под командованием английских же офицеров, будет готов двинуться им на помощь: свои собственные весьма многочисленные силы шотландцы считали тогда недостаточными, чтобы сражаться с англичанами. С того времени Парламент гораздо усерднее пекся о пополнении людьми и снабжении всякими припасами войск графа Манчестера, нежели армии графа Эссекса. И вот теперь, когда шотландцы вошли в Йоркшир, Парламент, исполняя заключенное с ними соглашение, приказал графу Манчестеру двинуться туда с всеми своими силами. При нем почти неотлучно находился особый парламентский комитет, одним из членов коего был сэр Генри Вен; при шотландской армии состоял комитет шотландского Парламента; в Лондоне же заседал теперь Комитет обоих королевств, ведавший всеми военными делами.

Маркиз Ньюкасл, теснимый таким образом с двух сторон, вынужден был отвести в Йорк всю свою пехоту и артиллерию, а также несколько кавалерийских эскадронов. Генералу Горингу с частью своей кавалерии он велел оставаться там, где последний найдет целесообразным и откуда можно будет с наибольшим успехом тревожить неприятеля. Затем маркиз отправил гонца к королю, чтобы сообщить о нынешнем своем положении, и заверил, что он, несомненно, сумеет продержаться в укрепленном городе от шести недель до двух месяцев — в надежде, что за это время Его Величество найдет способ ему помочь. Получив это письмо, король послал Руперту приказ, из коего следовало, что по оказании помощи лорду Дерби принц должен со всей поспешностью идти на выручку Йорку. В Оксфорде рассчитывали, что соединенные войска принца Руперта и маркиза Ньюкасла окажутся способны дать бой неприятелю, а Его Величество подготовится, насколько возможно, к тому, чтобы начать со своей армией кампанию, не дожидаясь возвращения принца.

Из-за этих неудач, следовавших одна за другой в течение зимы, положение короля казалось плачевным. Все это производило тягостное впечатление на королеву, ожидавшую тогда ребенка, внушало ей страх за собственную безопасность и совершенно лишало ее покоя. Каждый день она слышала, что Парламент набрал и уже привел в готовность огромное войско, намного превосходящее числом все его прежние армии (и это соответствовало действительности), и что, как только позволит погода, он непременно двинет все свои силы на Оксфорд. Сама мысль о том, что она может оказаться в осажденном городе, была ей невыносима; в конце концов, королева решилась покинуть Оксфорд и направиться в западные графства, откуда, в случае новой беды, она могла бы отплыть во Францию.

Существовало, по-видимому, достаточно доводов, которыми можно было бы переубедить королеву, и Его Величество искренне желал, чтобы супруга оставила свой замысел, но ее страхи и смятение ее души, усугубляемые телесным нездоровьем, достигли такой степени, что разум и учтивость вынудили окружающих подчиниться ее воле. А потому около начала апреля королева отправилась из Оксфорда на запад; совершая медленные неспешные переезды, она благополучно добралась до Эксетера, где предполагала задержаться вплоть до своего разрешения от бремени (до родов Ее Величеству оставалось чуть более месяца); там, недоступная для страхов и тревог, она вновь обрела душевный покой.

Теперь, около середины апреля, от Его Величества требовалась величайшая проницательность, чтобы предугадать, каким образом попытается Парламент использовать свои громадные, беспрестанно пополняемые новыми наборами силы, и, соответственно, определить, что сможет предпринять он сам в грозившей ему крайности. Известие о том, что Уоллер не оставил планы похода на запад, вынудило короля отдать приказ всей своей армии собраться близ Малборо. Он сам явился туда и, к великому своему удовлетворению, обнаружил, что даже после всех потерь и неудач войско его насчитывает не менее шести тысяч пехоты и свыше четырех тысяч кавалерии. Армия простояла там несколько дней с тем, чтобы следить и наблюдать за движениями Уоллера и при первом удобном случае дать ему бой. В Малборо обсуждались всевозможные меры на будущее; предлагалось вывести гарнизоны из Ридинга и других мест, дабы усилить таким образом полевые войска. Впрочем, ни к чему определенному так и не пришли и только решили дождаться яснейших свидетельств о планах парламентских армий.

Итак, король вернулся в Оксфорд, где по собственной просьбе созванных там членов Парламента, уже сделавших для короля все возможное, они были на время распущены, и теперь собирались ехать в свои графства, дабы, открыв народу глаза на то, что искреннее стремление короля к миру было дерзко отвергнуто Парламентом, побудить своих земляков к оказанию всей возможной помощи Его Величеству. Предполагалось, что они вновь соберутся в Оксфорде в октябре.

А чтобы Его Величество, когда придет время выступать в поход, мог взять с собой большую часть солдат оксфордского гарнизона, горожан убедили завершить уже начатое ими формирование собственного полка, и они довели его численность до тысячи человек.

Набраны были еще два полка, состоявшие из джентльменов и их слуг, а также студентов различных колледжей и холлов университета. С момента открытия королем кампании до возвращения его в Оксфорд полки эти добросовестно несли службу. Сверх того, все лорды объявили, что при любых чрезвычайных обстоятельствах они готовы посадить на коней своих слуг, дабы иметь сильные отряды на случай непредвиденной военной нужды. Лорды сдержали слово и в то лето совершили со своими людьми несколько важных и значительных боевых дел.

Между тем перемены в расположении неприятельских сил, равно как и все сведения, какие удавалось раздобыть, приводили к мысли, что Уоллер отказался от похода на запад (или что поход этот отложен), что все старания употребляются ныне для скорейшего пополнения его и графа Эссекса армий, и что ни одна из них не начнет действовать, прежде чем обе не будут укомплектованы таким числом солдат, с которым ни Уоллер, ни Эссекс до сих пор ни разу не выступали в поход. А потому королевская армия отошла от Малборо к Ньюбери, где и оставалась около месяца, готовая, смотря по обстоятельствам, следить на движением противника, оказать помощь гарнизонам Ридинга и Уоллингфорда или усилиться войсками из тих городов.

Несколько раз, и всегда при больших разногласиях, на военном совете обсуждался вопрос о том, как следует распорядиться гарнизонами после открытия Его Величеством кампании, и сам король после всех этих споров так и не пришел к определенному мнению. Свои соображения на сей счет он изложил в письмах к Руперту, требуя совета у принца, который, дав ответ королю и получив от него новые послания, спешно направился из Честера в Оксфорд для личной встречи с Его Величеством. Наконец было принято твердое решение: гарнизоны Оксфорда, Уоллингфорда, Абингдона и Бенбери пополнить и усилить всей имеющейся пехотой, крупный корпус кавалерии оставить близ Оксфорда, а все прочие войска послать на запад в помощь принцу Морицу. Если бы план этот осуществлялся настойчиво и упорно, он мог бы увенчаться большим успехом, ведь обе вражеские армии, поставленные им в тупик, не знали бы, что делать, и ни одна из них не рискнула бы предпринять осаду какого-либо из этих укрепленных городов, имевших гарнизоны, превосходно снабженные нужными припасами и готовые дать решительный отпор. Равным образом, со стороны Уоллера и Эссекса было бы опрометчиво удаляться на сколько-нибудь значительное расстояние, оставляя у себя в тылу неприятеля, который, быстро и без труда соединившись, мог бы сорвать любой их поход.

Но если предложить королю подобный план (который, если бы ему последовали, доказал бы, вероятно, свою основательность) при тогдашнем его затруднительном положении было совсем не просто, то из-за злосчастного нрава людей, призывавшихся на эти советы, решения, принятые там после самого серьезного обсуждения, редко исполнялись с надлежащей твердостью и целеустремленностью — напротив, их изменяли после кратких дебатов и под влиянием доводов, уже вполне опровергнутых прежде, ведь некоторые лица, нерешительные и непостоянные по своему характеру, вечно терзались сомнениями даже после того, как их собственные предложения встречали полное одобрение; другие же, самоуверенные и упрямые, не желали в чем-либо отступать от высказанных ими однажды мнений, какими бы неразумными те ни были и как бы серьезно не изменялись внешние обстоятельства. Да и сам король нередко принимал в расчет не самый совет, ему данный, но скорее личность собеседника — сообразно тому, пользовался ли последний его благосклонностью или пребывал в немилости; и вдобавок всякий раз относился с величайшим подозрением или по крайней мере доверял меньше, чем следовало, собственной способности суждения (хотя, доверившись ей, он редко ошибался так грубо, как другие люди).

Единственными особами, с которыми совещался король о делах своей армии и том, как следует вести войну, были (помимо принца Руперта, в ту пору отсутствовавшего) главнокомандующий граф Брентфорд, лорд Уилмот, начальствовавший над кавалерией, лорд Гоптон, обыкновенно возглавлявший отдельное войско и не часто бывавший при армии короля, но тогда как раз находившийся в Оксфорде, сэр Джейкоб Астли, генерал-майор, лорд Дигби, государственный секретарь, и сэр Джон Колпеппер, хранитель свитков, ибо никто из членов Тайного совета (кроме двух названных) не приглашался для обсуждения военных вопросов, хотя с некоторыми из них впоследствии советовались в видах наилучшего исполнения и осуществления уже принятых решений.

Главнокомандующий — хотя когда-то он был, несомненно, хорошим офицером, имел обширный опыт и до сих пор оставался человеком безупречно храбрым и честным — теперь заметно сдал, а давняя и закоренелая привычка пить сверх всякой меры сильно притупила его ум, и прежде не блиставший живостью и глубиной, ведь Брентфорд всегда отличался самым крайним невежеством, какое только можно вообразить. Вдобавок он стал туговат на ухо, и часто делал вид, будто не слышал о том, на что в свое время согласился, но от чего впоследствии нашел нужным отпираться. Он был немногословен, чрезвычайно уступчив и обыкновенно высказывал такие мнения, которые, как он знал заранее, придутся по вкусу королю.

Уилмот был человек надменного и честолюбивого нрава, забавно шутивший, но худо соображавший, ведь он никогда не принимал в расчет более одного обстоятельства сразу, зато об этом одном размышлял с таким нетерпеливым усердием, что все прочее казалось ему не заслуживающим внимания. С самого начала войны он выказывал совершенное нежелание как-либо сообразовываться с мнениями Тайного совета, полагая, что всеми делами короля (которые зависели от успехов армии) должны управлять и руководить единственно лишь солдаты, люди военные, и что никаким другим советникам Его Величество доверять не должен. Пока принц Руперт находился в Оксфорде, его крайнее предубеждение или скорее глубочайшая личная неприязнь к этому человеку имели своим следствием то, что все сказанное или предложенное Уилмотом встречало резкие возражения или даже обидным образом отвергалось; да и король, судивший по тому, что он успел услышать о Уилмоте или разглядеть в нем сам, не обнаруживал к нему особого благоволения и не слишком высоко ставил его способности. Но теперь, в отсутствие принца, будучи вторым человеком в армии и при этом глубоко презирая старика главнокомандующего, единственного стоявшего над ним начальника, Уилмот необыкновенно возгордился и возомнил, что все вокруг обязаны следовать его советам и подчиняться его указаниям. Благодаря своему веселому нраву и чрезвычайной общительности (а тут он прямо-таки блистал талантами, умея расположить к себе любую компанию) Уилмот сделался настолько популярен среди офицеров, особенно кавалерийских, что приобрел в армии воистину громадное влияние, которое всячески старался сделать очевидным для короля, дабы Его Величество больше им дорожил. На военном совете он всегда выражал свои мнения с крайней категоричностью и не терпел возражений, а поскольку всего чаще возражали ему два члена Тайного совета, государственный секретарь и хранитель свитков, имевшие, как он замечал наибольшее влияние на короля, то Уилмот пускал в ход все хитрости, чтобы внушить офицерам недоверие и нерасположение к этим особам, пересказывая своим товарищам все, что говорили они на совете; а будучи навеселе, твердил старику главнокомандующему, что они-де покушаются на его исключительные права и больше, чем следует, вмешиваются в военные дела, отчего граф Брентфорд выказывал менее готовности прислушиваться к их советам, сколь угодно разумным и своевременным, а королю часто приходилось брать на себя труд его переубеждать.

Лорд Гоптон стоял выше всех соблазнов и ненавидел легкомыслие и своевольство, испортившие, как он замечал, слишком многих. Он обладал основательным умом и безупречным мужеством, был неутомимо деятелен и беспредельно великодушен (добродетель, коей не имел ни один из других старших офицеров). Однако на военных советах он долго не мог прийти к определенному мнению, а однажды на что-то решившись, склонен был затем изменять свои планы с большей готовностью, чем это подобало человеку, поставленному во главе войска. По этой причине лорду Гоптону подошел бы скорее пост не командующего армией, но его заместителя.

Сэр Джейкоб Астли был человек храбрый, честный, прямодушный, всеми уважаемый и как никто другой во всем христианском мире достойный занимать должность генерал-майора пехоты; он мгновенно оценивал обстоятельства и отдавал нужные приказы, а в разгар любого сражения сохранял изумительную бодрость духа и ясность ума. На советах он говорил мало, но зато по делу, и терпеть не мог долгих речей, обыкновенно там произносимых, которые скорее сбивали его с толку, нежели помогали что-либо уяснить. Он больше старался уловить смысл и итог подобных прений и понять свою задачу, нежели затягивать дебаты пространными рассуждениями, хотя всегда готов был высказаться с полной откровенностью.

Два члена Тайного совета, хотя и совершенно несходные по характеру и складу ума, всегда имели единое мнение, а поскольку по своим способностям они превосходили всех прочих, то им обыкновенно удавалось убедить короля в своей правоте. Но один из них, пользовавшийся в подобных вопросах большим авторитетом, чем другой, имел слишком капризное воображение и нередко, вспомнив и заново обдумав основания в пользу уже принятых решений или же прислушавшись к суждениям других лиц, менял свое мнение и отдавал приказы, отличные от прежних, что порождало немало досадных затруднений.

Такое непостоянство в планах и нетвердость в осуществлении задуманного имели своим следствием то, что о прежнем решении касательно гарнизонов теперь как будто и не вспоминали. В Нью-бери и его окрестностях королевская армия простояла свыше трех недель, и за это время численность ее нисколько не выросла, оставшись такой же, что и в день общего смотра в Малборо, на котором присутствовал король. Когда же стало известно, что обе парламентские армии выступили из Лондона (Эссекс — к Виндзору, а Уоллер — в район между Хартфордбриджем и Безингом, вовсе не намереваясь идти дальше на запад), армия короля двинулась к Ридингу. За три дня, в присутствии Его Величества, войска разрушили и срыли все ридингские укрепления, а затем, пополнившись закаленными солдатами и опытными офицерами гарнизона (что увеличило армию на две с половиной тысячи человек), отошли на свои квартиры близ Оксфорда, в убеждении, что им вполне по силам сразиться с одной из неприятельских армий и с горячим желанием поскорее дать бой врагу.

Глава XIV (1644)

Возвратившись в Оксфорд, король решил задержаться там до тех пор, пока не будут получены точные сведения о планах неприятеля, раздобыть которые, однако, было уже не так легко, как прежде. После включения шотландских комиссаров в состав руководившего военными действиями комитета лишь немногие вопросы открыто обсуждались в Палатах. Тайны теперь хранили лучше, ведь посвящали в них только тех, о ком заранее было известно, что они одобрят самые крайние меры. Сами же планы доводились до сведения графа Эссекса уже не постепенно, по частям, а в полном виде, и сообщали ему лишь то, что подлежало немедленному исполнению. Граф видел все эти перемены, но ничего не мог поделать. По замыслу врага, две его армии, выступившие из Лондона вместе, должны были впредь действовать самостоятельно, однако не отдаляться одна от другой, пока не выяснятся вполне намерения короля. Если он останется в Оксфорде, обеим армиям следовало обложить город: внешний обвод оксфордских укреплений был весьма протяженным, и во многих местах его пересекала река, так что армии могли бы вести осаду, не смешиваясь, под начальством собственных офицеров. Если же король выступит из города — а у противника имелись веские основания этого ожидать, — тогда Эссекс должен будет преследовать короля, куда бы тот ни пошел (неприятель ожидал от Его Величества похода на север), а Уоллер — двинуться в западные графства, чтобы привести их к покорности. Таким образом, надежно обеспечив себя на севере войсками шотландцев и графа Манчестера, имея армию графа Эссекса, намного превосходившую числом любое войско, которое мог собрать король, и наконец, располагая третьей армией под начальством Уоллера, готового к походу на запад, Парламент рассчитывал, и с полным основанием, завершить войну уже этим летом.

Граф Эссекс и сэр Уильям Уоллер выступили со своими армиями из Лондона около 10 мая. Уже на другой день по оставлении королевскими войсками Ридинга граф Эссекс выслал из Виндзора отряд, чтобы его занять, а лондонскому Сити посоветовал дать людей и все припасы, необходимые для его удержания, — на что граждане легко согласились, памятуя о том, что пришлось им претерпеть за последние два, когда Ридинг находился в руках неприятеля. Тем самым граф получил возможность соединиться с Уоллером, как только найдет нужным, чего прежде они не могли бы сделать удобным и безопасным образом. Впрочем, их армии и впоследствии не соединялись, но продолжали держаться одна от другой на таком расстоянии, чтобы в случае необходимости успеть прийти на выручку друг другу.

Армия графа Эссекса состояла из всех тех частей, которые находились под его начальством в прошлой кампании и провели зиму на квартирах близ Сент-Олбанса и в Бедфордшире; усиленная четырьмя полками лондонской милиции, она насчитывала теперь не менее десяти тысяч человек пехоты и кавалерии. Уоллер, также получивший крупные пополнения из Лондона, Кента и Сассекса, немногим уступал Эссексу по численности войск, а своей репутацией даже превосходил графа. Когда королевская армия ушла из Ридинга, кавалерия расположилась близ Уонтеджа и Фаррингтона, а вся пехота заперлась в Абингдоне с намерением оборонять или оставить этот город в зависимости от того, откуда приблизится к нему неприятель — иначе говоря, если враг подступит с востока, где помимо укреплений (впрочем, довольно слабых) гарнизон мог воспользоваться рекой, войска короля будут обороняться и удерживать позиции; если же неприятель подойдет с запада, со стороны Уонтеджа и Фаррингтона, они выйдут из Абингдона и, если численное превосходство неприятеля окажется не слишком значительным, дадут ему бой, в противном же случае — отступят вместе со всей армией к Оксфорду.

Удовлетворившись этим решением, гарнизон преспокойно сидел в Абингдоне, даже не пытаясь как-либо потревожить неприятеля, например, внезапно атаковать его квартиры, что можно было легко сделать, или воспрепятствовать врагу совершать налеты, где и когда он хотел; все это объясняли дурным настроением и нерадивостью Уилмота. Граф Эссекс подступил со всей своей армией к Абингдону, притом с восточной стороны, то есть именно там, где гарнизон рассчитывал с успехом оборонять город. Но как только стало известно о приближении неприятеля, главнокомандующий на следующий же день рано утром вывел из Абингдона всю пехоту (кавалерия подоспела туда ночью, чтобы прикрыть отступление) — все это было сделано прежде, чем король мог узнать или догадаться о происходящем. Получив сообщение о случившемся от сэра Чарльза Бланта, начальника армейской сыскной службы, которого отправил к нему главнокомандующий с известием о своем решении, Его Величество тотчас отослал сэра Чарльза обратно, чтобы довести до сведения главнокомандующего свое крайнее недовольство его намерением покинуть город и передать ему приказ остановиться и не идти дальше до его, короля, прибытия; после чего со всевозможной поспешностью отправился к армии. Но прежде чем посыльный успел вернуться, армия показалась в виду Оксфорда; пехота вошла в город, а кавалерия встала на квартиры в соседних деревнях.

Так, к величайшей досаде короля, был оставлен Абингдон — куда той же ночью явился отряд из армии Эссекса, а на другой день вступил он сам со всей пехотой (кавалерия расположилась на постой в окрестностях города). Затем граф предложил Уоллеру подойти со своей армией поближе, чтобы они могли решить, как действовать дальше, а сам устроил свою главную квартиру в Уонтедже. Таким образом, неприятель без единого выстрела занял Ридинг и Абингдон, полностью овладел Беркширом и вынудил короля отвести свою пехоту и кавалерию к северу от Оксфорда, где им предстояло искать прокормление на собственных скудных квартирах; король же должен был теперь думать о том, как спасти от осады Оксфорд и самому не оказаться запертым в его стенах.

К концу мая положение короля стало настолько плачевным, что в Лондоне многие рассказывали, будто Оксфорд уже взят, а сам король попал в плен. Другие еще более уверенно заявляли, что Его Величество решил прибыть в Лондон — чего Парламент и в самом деле опасался, хотя и гораздо меньше, чем того, что король задумает отдаться в руки и под покровительство графа Эссекса, о чем Палаты не могли помыслить без ужаса. А потому до крайности встревоженный Комитет обоих королевств отправил своему главнокомандующему следующее письмо:

«Милорд, нам достоверно известно, что Его Величество намерен прибыть в Лондон. Мы желаем, чтобы вы, со своей стороны, выяснили положение дел и, если вы придете к заключению, что Его Величество действительно хочет явиться к Вашим войскам, сообщили нам об этом, но сами ничего не предпринимали до получения особого распоряжения от Палат».

Отсюда ясно, что Палаты не доверяли графу; к тому же им трудно было вообразить, что еще мог бы сейчас придумать король. Ведь Его Величество не мог всерьез рассчитывать на помощь или подкрепление с севера или с запада: принц Руперт спешил тогда в Ланкашир, на выручку графу Дерби (осажденному в собственном замке Латом), а принц Мориц по-прежнему вел злосчастную осаду Лайма, рыбацкого городка в Дорсетшире, который после того, как принц простоял перед ним целый месяц, имел гораздо больше надежд продержаться, нежели в тот день, когда неприятель появился под его стенами. В подобной крайности король послал лорда Гоптона в Бристоль, поручив принять меры к обеспечению безопасности этого важного города, где, как ему было известно, Уоллер имел немало сторонников. Сам же он решил оставаться в Оксфорде до тех пор, пока не выяснится, как намерены действовать две неприятельские армии, и если они разделятся так, что их быстрое соединение окажется невозможным, дать бой одной из них — теперь это была главная его надежда.

Великой удачей для него явилось то обстоятельство, что две вражеские армии так долго стояли рядом в совершенном бездействии, не пытаясь развить свой успех или воспользоваться смятением и замешательством, которые тогда слишком очевидным образом овладели войсками короля. Был отдан приказ расположить королевскую армию так, чтобы она могла воспрепятствовать переправе мятежников через реки Черуэлл и Айсис, протекавшие, соответственно, к востоку и к западу от города; и теперь большая часть пехоты заняла позиции вдоль Черуэлла, а кавалерия вместе с несколькими подразделениями драгун разместилась близ Айсиса.

В таком положении противники оставались целый день, не предпринимая никаких действий. Это отчасти успокоило умы в Оксфорде, а равно и у тех солдат, которые находились вне его стен и до сих пор чувствовали досаду из-за того, что им пришлось оставить Абингдон и перейти на более тесные квартиры. Отряды Уоллера попытались переправиться через Айсис у Ньюбриджа, но были отброшены драгунами короля. Однако на следующий день Эссекс со всей своей армией перешел Темзу у Сендфорд-Ферри и двинулся к Айслипу, где и разбил лагерь. По пути он сделал остановку на Буллингдон-грин, чтобы как следует осмотреть город и заодно устрашить его гарнизон видом собственного воинства. С этой целью сам Эссекс во главе небольшого отряда кавалерии приблизился к городу на пушечный выстрел, а другие конные партии подъезжали к воротам и даже имели стычки с кавалеристами короля, хотя и без сколько-нибудь существенного урона с обеих сторон.

На следующее утро многочисленный отряд кавалерии из армии графа предпринял попытку перейти Черуэлл у Госфорд-бриджа, но был отбит мушкетерами и, понеся немалые потери, отступил к своим главным силам. И тогда — поскольку граф со всей своей армией увяз на восточной стороне Черуэлла, а значит, не мог ни быстро оказать содействие Уоллеру, ни сам получить от него своевременную помощь — король решил отвоевать у противника Абингдон и, пользуясь удобным моментом, сразиться один на один с Уоллером, пока на выручку к нему не подоспеет другая неприятельская армия. Во исполнение этого плана вся пехота, охранявшая подступы к городу, была вечером же снята с позиций и ночью двинулась через Оксфорд на Абингдон, а граф Кливленд — человек изумительной храбрости и отличный офицер, всегда готовый к самым дерзким предприятиям — устремился туда с отрядом в сто пятьдесят всадников. Он смело ворвался в город, где стояли тысяча пехотинцев и четыреста кавалеристов армии Уоллера, многих перебил, а некоторых взял в плен. Однако поднятые по тревоге неприятельские части настолько превосходили его числом, что пленникам удалось бежать, хотя Кливленд успел уложить на месте вражеского командира и отступил со своим отрядом в полном порядке, потеряв всего лишь двух офицеров и двух солдат. В итоге от дальнейших попыток отбить Абингдон пришлось отказаться, план сражения с Уоллером также был оставлен, и армия возвратилась на прежние позиции к северу от Оксфорда.

Между тем сэр Джейкоб Астли принял на себя командование у Госфорд-бриджа, где, как он заметил, граф намеревался форсировать реку. Чтобы защитить своих солдат, сэр Джейкоб тотчас приказал насыпать брустверы и построить редут и во второй раз отразил врага с большим уроном для последнего. Неприятель возобновлял атаки два или три дня кряду и даже установил орудия, чтобы облегчить прорыв — но они не причинили особого вреда, и граф Эссекс вновь потерял множество людей. Зато солдаты Уоллера, наступавшие из Абингдона, не встретили столь упорного сопротивления у Ньюбриджа; без труда опрокинув его защитников, они переплыли реку на лодках выше и ниже по течению, и теперь Уоллер, владея переправой через Айсис, мог перебросить на другой берег всю свою армию и с тыла обрушиться на короля, пока тот держал оборону с противоположной стороны.

Королю пора было думать о собственном спасении, о том, как избежать грозившей ему опасности оказаться запертым в Оксфорде. Ведь Уоллер не терял времени даром и уже на другой день переправил у Ньюбриджа пятитысячный отряд пехоты и кавалерии, авангард коего расположился в Эйншеме; а когда пехота короля была отведена от Госфорд-бриджа, Эссекс тотчас же перешел со своими частями Черуэлл; сам он заночевал в Блетчингтоне, а многие его кавалеристы достигли Вудстока. Теперь Уоллеру и Эссексу казалось, что королю уже не вырваться из их клещей, да и приближенные Его Величества находили его положение столь отчаянным, что один из тех, с кем король нередко держал совет по самым важным и секретным делам и в чьей верности никогда не сомневался, предложил ему сдаться на известных условиях графу Эссексу. Мысль эту Его Величество отверг с негодованием, однако имел великодушие скрыть имя человека, сделавшего такое предложение, и заявил, что он, король, может статься, и попадет в руки графу Эссексу, но не иначе, как мертвым. Всей кавалерии велено было собраться в назначенное время и ожидать дальнейших приказаний, а сильный отряд пехоты с пушками двинулся через город к Абингдону. Таким маневром рассчитывали поставить в тупик обе неприятельские армии и вынудить Уоллера отвести свои войска обратно за Темзу через Ньюбридж; а с наступлением вечера пехота и артиллерия возвратились на прежние позиции к северу от Оксфорда.

Желая ободрить лордов-членов Тайного совета и иных знатных особ, находившихся в Оксфорде, король решил оставить там своего сына, герцога Йоркского, и пообещал, если город окажется в осаде, сделать все возможное, чтобы выручить их прежде, чем они дойдут до последней крайности. Затем он приказал взять из пехотных частей две тысячи пятьсот отборных мушкетеров, которые, под начальством сэра Джейкоба Астли и четырех опытных полковников, должны были без знамен направиться туда, где ожидала распоряжений кавалерия, прочей же пехоте надлежало сосредоточиться на северной стороне и оставаться там, чтобы ее можно было использовать для обороны Оксфорда, если неприятель решит его осадить.

Когда все эти приказания были исполнены, в понедельник Ъ июня около девяти часов вечера король, под охраной отряда гвардии, вместе с принцем Уэльским и теми лордами и иными лицами, коим велено было его сопровождать, а также многими другими знатными особами, которые не получили такого приказа, но сочли для себя более безопасным покинуть город, выехал из северных ворот Оксфорда к ожидавшим его пехоте и кавалерии. Соединившись с ними и не делая в пути остановок, он прошел между двумя вражескими армиями и к рассвету был в Ханборо, в нескольких милях от ближайших неприятельских квартир. Король, однако, не успокоился, пока во второй половине дня не прибыл в Берфорд. Там он заключил, что ему уже не грозит опасность быть настигнутым армией, обремененной обозом и артиллерией, так что позволил солдатам немного передохнуть, а сам поужинал. Впрочем, король по-прежнему опасался, как бы в погоню за ним не пустилась неприятельская кавалерия, а потому, выступив из Берфорда, продолжил марш через Котсуолдс. В полночь он достиг Бертона, где дал себе и своим измотанным войскам больше времени на отдых и восстановление сил.

На следующее утро после ухода короля из Оксфорда пехота, как будто намереваясь идти на Абингдон, снова прошла через город — чтобы поддержать в стане неприятеля замешательство, которое за день до того заставило сбитого с толку Уоллера отложить наступление и отправить назад многие части. Граф же Эссекс в то утро выслал из Блетчингтона кавалерийские разъезды с приказом приблизиться к Оксфорду и разведать, что там делается. Кавалеристы разглядели на стенах знамена, которые они видели двумя днями раньше, а потому Эссекс заключил, что король по-прежнему в городе, а значит, в полной его власти. Уоллер, первым получивший известие о движении войск Его Величества, отправил за ним в погоню сильный отряд конницы, чтобы тревожить их на марше, пока не подоспеет он сам; его кавалеристы так спешили, что настигли в Берфорде отставших неприятельских солдат, которые из-за крайней усталости или по чрезмерной любви к крепким напиткам не смогли уйти оттуда со своими товарищами. Граф Эссекс также двинулся вперед со своей армией и стал лагерем в Чиппинг-Нортоне, а кавалерия Уоллера дошла до Бродуэя, когда король достиг Ившема. Поначалу король предполагал там остановиться как в безопасном месте — хотя прошлой ночью его гарнизон в Тьюксбери был внезапно атакован сильным отрядом из Глостера, причем старшие офицеры погибли, прочие оказались в плену, а большая часть солдат сумела уйти и пробиться к Ившему. Однако, узнав о том, что обе неприятельские армии стремительно его преследуют и что, перейдя Эйвон у Стратфорда или в каком-то другом месте, они могут отрезать его от Вустера, король отказался от прежнего своего плана сделать привал в Ившеме и немедленно двинулся к Вустеру, приказав разрушить мост в Першоре. По неосторожности это было сделано еще до того, как все войска успели перейти на другой берег, и когда одна из арок внезапно рухнула, майор Бриджес из полка принца, командир весьма храбрый и толковый, а с ним еще несколько кавалерийских офицеров и два десятка солдат упали в Эйвон и, к несчастью, утонули.

Когда граф Эссекс убедился, что король опережает его на целых два перехода и что догнать его и принудить к бою они с Уоллером уже не смогут, он решил отказаться от дальнейшего преследования и избрать иной образ действий. С этой целью он созвал всех старших офицеров обеих армий на совет в Берфорде, где было решено, что Уоллер, у которого было меньше пушек и повозок, должен, усилившись подкреплениями, которые сможет ему выделить комендант Глостера Масси, идти в погоню за королем и преследовать его всюду, куда бы тот ни направился. Графу же Эссексу, более обремененному артиллерией и обозом, надлежало выполнить другую задачу — освободить от осады Лайм и привести к покорности Парламенту западные графства.

Уоллер противился этому решению, как только мог, и, ссылаясь на указания и распоряжения Комитета обоих королевств, утверждал, что именно его, а не Эссекса, назначили действовать на западе, если их армии найдут нужным отделиться друг от друга. Но Эссекс, как главнокомандующий, отдал ему прямой приказ выступить в поход туда, куда велит военный совет. Ослушаться Уоллер не посмел, однако послал Парламенту горькие жалобы на дурное обращение, которое пришлось ему претерпеть. В Вестминстере разгневались на Эссекса и отправили ему весьма грозное и сердитое письмо, в котором графа упрекали в неподчинении инструкциям Палат и категорически требовали, чтобы он исполнил их прежние распоряжения и позволил Уоллеру идти на запад. Письмо это доставили Эссексу уже на второй день западного похода. Граф, однако, решил ответить Палатам, но не подчиняться их приказу, и написал, что их инструкции противны здравому смыслу и военной дисциплине и что если он теперь повернет назад, то это всюду послужит великим ободрением для неприятеля. Подписался он так: Невинный, хотя и заподозренный слуга ваш, Эссекс. После чего, осуществляя прежний свой план, граф продолжил марш на запад.

Убедившись, что ничего другого ему не остается, Уоллер начал с большим усердием и энергией исполнять приказания Эссекса и пошел к Вустеру, где стоял тогда король, а по пути скорее уговорил, нежели принудил силой гарнизон Садли-касла, укрепленной усадьбы лорда Чандоса, сдать ему крепость. < Владелец замка, храбрый и решительный молодой человеку продолжение двух лет доблестно служил королю во главе набранного им на собственные средства кавалерийского полка, но незадолго до описываемых здесь событий, утомленный войной и сильно поиздержавшийся, оставил армию под предлогом путешествия на континент, однако задержался в Лондоне, где забыл о войне и предался удовольствиям большого города. В замке же его начальствовал теперь сэр Уильям Мортон, который в начале войны снял мантию судьи и стал подполковником в полку лорда Чандоса. Сэр Уильям выказал блестящую храбрость во многих боях, получил не одно ранение, так что в его верности королю невозможно было усомниться. К несчастью, один из его офицеров пробрался из Садли-касла к Уоллеру, рассказал о бедственном положении гарнизона, а затем склонил солдат к мятежу, что и явилось главной причиной сдачи замка. Плененный комендант был отправлен в Тауэр, где провел в заточении много лет. Мужество и стойкость Мортона обрели заслуженную награду уже после реставрации, когда он был назначен судьей Королевской скамьи и превратился в грозу разбойников с большой дороги. > Оттуда Уоллер стремительно двинулся к Ившему, где его с радостью встретили зловредные обыватели. Едва король оставил их город, они починили мост через Эйвон, дабы Уоллеру легче было вступить в Ившем — чего в противном случае он не сумел бы сделать так скоро.

Король задержался в Вустере на несколько дней, и его войска, избавленные там от необходимости нести боевую службу, смогли как следует отдохнуть; сверх того, благодаря преданности этого славного города и искреннему расположению джентльменов графства, искавших в Вустере безопасного убежища, он раздобыл обувь, чулки и деньги для своих солдат. Когда же пришло достоверное известие о том, что Уоллер со своей армией выступил из Ившема к Вустеру и, по-видимому, намеревается его осадить, король решил встретить врага в другом месте. А потому, оставив этот город (хорошо снабженный припасами и бодрый духом), Его Величество отвел свою маленькую армию к Бьюдли, с тем чтобы его и неприятеля разделяла река Северн; вся пехота стала на постой в самом Бьюдли, а кавалерия — вдоль реки, со стороны Бриджнорта. Позиция войск короля навела Уоллера на мысль, что Его Величество хочет идти в Шрузбери, а затем еще дальше на север. Подобного решения король не принимал, хотя гарнизонам Шрузбери, Бриджнорта, Ладлоу и других городов действительно послали приказ получше запастись хлебом и иной провизией, свозя их в возможно большем количестве из округи. Это утвердило Уоллера в его первоначальном предположении и заставило двинуть вперед свою армию с тем, чтобы она оказалась ближе к Шрузбери, чем войска короля. Однако, Бог мне свидетель, король помышлял тогда единственно лишь о том, как избегнуть встречи с неприятелем, вступать в бой с которым, располагая жалкой горсткой пехоты без пушек, было бы явным безрассудством; вдобавок слишком многие основательные причины удерживали короля от похода к тем городам и в те края, куда, как воображал Уоллер, он склонен был направиться. Его Величеству впору было повторять жалобные слова царя Давида и сравнивать себя с куропаткой, ловимой в горах охотниками и не знающей, где искать покоя и спасения. [I Sam. xxvi. 20.]

То обстоятельство, что Уоллер продвинулся так далеко на север, показалось в подобной крайности щедрым даром Промысла Божьего. Король тут же принял решение как можно скорее возвратиться в Вустер, а оттуда со всей поспешностью идти в Ившем; затем, разрушив мост и оставив таким образом за своей спиной реку Эйвон, он мог бы, совершая быстрые марши, соединиться с оставленными в Оксфорде войсками, после чего был бы в состоянии дать бой Уоллеру или осуществить любой другой замысел. По принятии столь разумного плана велено было пригнать к Бьюдли все лодки из Бриджнорта и Вустера, дабы с большей легкостью и быстротой перевезти пехоту в этот последний. Все это удалось исполнить наилучшим образом: пехота, посаженная в лодки ранним утром следующего дня, прибыла в Вустер так скоро, что уже вечером ее можно было отправить далее, к Ившему — однако многие кавалерийские части, квартировавшие между Бьюдли и Бриджнортом, не смогли за нею угнаться и не успели подойти вовремя. А потому и пехоту, и кавалерию сочли нужным оставить на ночь в Вустере, что и было сделано.

На другое утро король не нашел причин как-либо изменять свой прежний план и, получив надежные сведения о том, что Уоллер, ничего не знавший о его передвижениях, все еще находится на старых своих квартирах, быстрым маршем двинулся к Ившему. Он решил не задерживаться там и приказал пехоте и кавалерии пройти через Ившем, не останавливаясь, но прежде распорядился разрушить мост, а жителей города заставил уплатить двести фунтов — за тот восторг, с которым встречали они Уоллера. Сверх того король велел горожанам найти тысячу пар обуви для своих солдат, что и было ими вскорости исполнено. Вечером армия пришла в Бродуэй, где и заночевала, а ранним утром следующего дня она заняла высоты близ Чиппинг-Кемпдена. Там солдаты короля смогли наконец отдохнуть, с удовольствием обозревая пройденные ими места, ведь Уоллер остался далеко позади и ему еще предстояло пройти по скверным дорогам (а дороги в этой долине даже в ту пору года были воистину ужасными).

Между тем король отправил в Оксфорд полковника Филдинга (и, на всякий случай, еще нескольких гонцов, ведь места эти кишели неприятельскими лазутчиками, высылаемыми из Глостера, Тьюксбери и Садли-касла), чтобы сообщить лордам-членам Тайного совета о своем счастливом возвращении, а также о том, что эту ночь он намерен провести в Берфорде, а следующую — в Уитни, где, как он рассчитывает, его должна встретить вся пехота, с пушками и знаменами — что она и сделала с несказанной радостью. В четверг 20 июня, через семнадцать дней после того, как, находясь в отчаянном положении, он оставил Оксфорд, король, пройдя через множество опасностей и тяжких затруднений, до сих пор редко выпадавших на долю особ монаршего сана, вновь оказался во главе своей армии, от которой прежде был столь рискованным образом отделен. Никакую степень точности и обстоятельности в изложении подробностей этого странствия нельзя счесть чрезмерной, ведь они не только служили предметом радостных воспоминаний, но и убедительно доказывали благость Промысла Божьего, который спас короля, не позволив ему попасть в руки мятежников и как бы выхватив его, словно головешку, из пламени, а потому самое тщательное описание подобных событий, самый детальный рассказ о столь чудесном избавлении от всякого рода опасностей и угроз потомки наверняка прочтут с признательностью и не без удовольствия. Теперь король полагал себя способным не только встретить Уоллера, если тот двинется на него, но и самому выступить против неприятеля и даже преследовать его, если Уоллер захочет или попытается уклониться от решительного сражения.

Во время недолгого отсутствия короля оксфордский гарнизон не бездействовал. Весной, когда король готовился к кампании, для чего вывел гарнизоны из Ридинга, держать более слабые гарнизоны на еще меньшем расстоянии от Оксфорда сочли бесполезным. А потому гарнизону Борстел-хауса, стоявшего на границе Оксфордшира с Бекингемширом и считавшегося сильной крепостью, приказано было разрушить укрепления и фортификации и отступить на соединение с главной армией. Как только это было сделано, гарнизон Эйлсбери, которому приходилось испытывать на себе последствия столь неприятного соседства, поспешил занять Борстел-хаус; и расположившийся там неприятельский гарнизон, после того как король оставил Оксфорд, а армии Эссекса и Уоллера также покинули его окрестности, причинял этому городу едва ли не столько же беспокойства и почти с таким же успехом препятствовал доставке туда провианта, как это делала прежде любая из вражеских армий. Все это вызывало сильнейшее недовольство у жителей Оксфорда и его округи, а также громкие их жалобы лордам Тайного совета, и всякий раз использовалось как оправдание для неприсылки ими, вопреки распоряжениям лордов, требуемых людей на строительство укреплений (что было тогда самым важным делом) и на любые иные работы в городе. Когда же обе неприятельские армии, преследуя короля, отошли от Оксфорда так далеко, что опасаться в ближайшее время его осады уже не было разумных оснований, лорды решили поискать средств помочь беде и отвратить исходившую от Борстел-хауса угрозу. Побуждаемые полковником Гейджем, который вызвался овладеть Борстел-хаусом, они отдали под его начальство отряд пехоты из прежнего гарнизона крепости, при трех пушках, а также кавалерийский эскадрон из Оксфорда. На рассвете полковник подошел к Борстел-хаусу, быстро и без большого сопротивления захватил церковь и пристройки, а затем начал обстрел из орудий самой укрепленной усадьбы, защитники коей, не выдержав жестокого огня, вскоре пожелали вступить в переговоры. В итоге Борстел-хаус был сдан Гейджу вместе с боевыми припасами, одной пушкой (другой артиллерии там не было), а также изрядным количеством превосходного провианта и фуража. Гарнизон получил право свободного выхода с оружием и лошадьми — весьма мягкие условия для такой сильной крепости, взятие которой стоило потери одного младшего офицера и нескольких солдат. Полковник оставил в Борстел-хаусе гарнизон, и тот впоследствии не только защищал Оксфорд от разорительных набегов неприятеля, но и едва ли не полностью сам себя содержал — за счет контрибуций, взимаемых с Бекингемшира, а также богатой добычи, которую он нередко захватывал в непосредственной близости от Эйлсбери.

Между тем граф Эссекс, продвигавшийся медленно, с частыми остановками, и не встречавший на своем пути никаких препятствий и затруднений, вступил в Дорсетшир. Величайшая учтивость и всегдашняя благожелательность самого графа вместе с превосходной дисциплиной в его армии производили такое впечатление на местных жителей, что войска Эссекса — которые, пока он стоял под Оксфордом, заметно поредели и не только из-за потерь убитыми и ранеными в жестоких боях у Госфорд-бриджа, но и вследствие дезертирства многих солдат — теперь нисколько не уменьшились, а напротив, скорее даже выросли в числе. Невозможно себе представить, сколь громадное различие существовало между армиями Эссекса и Уоллера в их настроении, духе и образе действий, в их обращении с обывателями, а значит, и в том, как их встречал народ. Войска Уоллера держались гораздо грубее и вели себя куда более жестоко, чем люди Эссекса; к тому же народ всюду питал известную симпатию и даже почтение к графу, который всегда пользовался в Англии немалой популярностью, и не только благодаря памяти отца, но и по своим собственным достоинствам.

Придя в Бленфорд, Эссекс возымел сильное желание овладеть Уэймутом, но так, чтобы добиться цели, не отвлекая для этого свою армию, чего он твердо решил не делать. Уэймут, однако, лежал немного в стороне, и поворачивать туда Эссексу было не с руки. Годом ранее комендантом Уэймута назначили полковника Ашбурнема — он пользовался репутацией храброго воина и умелого командира — а чтобы освободить для него место, этой должности лишили сэра Антони Ашли Купера. Обиженный Купер оставил службу королю и, питая неукротимую ненависть к делу Его Величества, душой и телом предался Парламенту. Полковник же, имея много других хлопот, не позаботился как должно о завершении строительства укреплений, которые были теперь недостаточно сильны, чтобы остановить неприятельскую армию, но слишком сильны, чтобы сдавать Уэймут тотчас же по ее приближении. Я, впрочем, не стану распространяться об этой истории, так как впоследствии Ашбурнем настойчиво утверждал, что ее досконально рассмотрел военный совет, коему он представил соответствующий приказ принца Морица, гласивший, что поскольку город непригоден для обороны, то его коменданту, как только к Уэймуту подступит армия Эссекса, следует занять достаточно сильным гарнизоном Портлендский замок, а затем удалиться туда самому. Ашбурнем так и сделал, и военный совет снял с него все обвинения. Но хотя сам Ашбурнем был оправдан, его репутация погибла, так как многим казалось, что он слишком рано оставил город (пусть даже и собирался вернуться в Уэймут из Портленда). Но тут жители его взбунтовались в пользу Парламента и, когда Эссекс находился недалеко от города, выслали к нему депутатов. Граф явился туда (чего в противном случае не стал бы делать), разрешил гарнизону уйти с оружием к принцу Морицу и таким образом овладел Уэймутом. Оставив для его защиты достаточное число людей из округи, он без промедления продолжил свой марш к Лайму, откуда принц Мориц, с отрядом не менее чем в две с половиной тысячи кавалеристов и тысячи восьмисот пехотинцев, при первом же известии о потере Уэймута весьма поспешно отошел к Эксетеру (разместив прежде гарнизон из пятисот солдат в Уэреме) — что нанесло известный ущерб воинской репутации принца, ведь он так долго и с такими крупными силами стоял под этим жалким, плохо укрепленным городком, но так и не сумел его взять.

Как только король присоединился в Уитни к своей армии — которая насчитывала теперь целых пять с половиной тысяч человек пехоты и без малого четыре тысячи кавалеристов, с соответствующим парком артиллерии — он решил не содержать ее больше за счет верных ему земель, к тому времени слишком основательно опустошенных как своими, так и чужими, но перейти на территорию, занятую неприятелем. Уже на другой день он выступил к Бекингему, где предполагал остановиться и ждать Уоллера (о чьих передвижениях еще ничего не знал); из Бекингема же, если бы Уоллер так и не появился, Его Величество мог бы вторгнуться в графства Ассоциации, а затем повернуть на север, если бы известия оттуда убедили его в разумности такого шага. Находясь в Бекингеме, король пришел к выводу, что теперь он уж в состоянии дать бой неприятелю: его солдаты каждый день свозили в город обильные запасы провианта и вдобавок, внезапно появившись в краю, где их никто не ждал, могли перехватывать повозки с вином, табаком и бакалеей, которые во множестве шли в Ковентри и Уорвик из Лондона, где дороги через эти места по-прежнему считали безопасными. В Бекингеме же очень радовались всей этой добыче. Но тут король столкнулся с нежданными неприятностями — новым следствием недовольства и раздоров, царивших в его собственной армии. Уилмот, как и прежде, мрачный, упрямый и капризный, с каждым днем вел себя все более дерзко, а в злобной своей вражде к лорду Дигби и хранителю свитков дошел до того, что стал уговаривать многих офицеров, главным образом — кавалеристов, во всем ему послушных, составить петицию к королю с требованием исключить названных особ из Военного совета и запретить им присутствовать на его заседаниях, — и офицеры обещали это сделать.

Уоллер между тем по-прежнему стоял в Вустершире, и теперь нужно было решить, что следует предпринять королю. Одни предлагали ему немедленно двинуться в графства Восточной ассоциации, другие — не теряя времени, идти на соединение с принцем Морицем. Уилмот же категорически заявил, что поскольку оба парламентских полководца и их войска находятся вдали от Лондона, Его Величеству следует предпринять стремительный марш на столицу, дабы выяснить, каковы истинные настроения Сити; когда же армия достигнет Сент-Олбанса, король должен будет оправить Парламенту и Сити милостивое послание, которое наверняка возымеет действие. Подобный план, заключил Уилмот, как если бы знал это заранее, одобрит армия. Столь сумасбродное предложение, как и обстоятельства, при которых оно было сделано (ведь сам Уилмот никогда прежде не заговаривал с королем ни о чем подобном) крайне встревожили Его Величество, но категорически его отвергнуть король не посчитал уместным, дабы не доводить дело до подачи петиции (а о том, что офицеры ее составляют, он уже знал). Напротив, он распорядился подготовить соответствующее послание, а затем представить его, вместе с планом похода на Лондон, на обсуждение членам Тайного совета в Оксфорде, дабы узнать их мнение по столь важным вопросам. С этой целью в Оксфорд были отправлены лорд Дигби и хранитель свитков; возвратившись два дня спустя, они сообщили, что ни послания, ни похода лорды не одобрили. Впрочем, вся эта интрига прекратилась сама собой, когда было получено достоверное известие, что Уоллер оставил Вустершир и теперь стремительно приближается, желая дать бой Его Величеству, — после чего у военного совета появились другие предметы для обсуждения.

После того, как король своим стремительным маршем к Вустеру и обратно столь искусно ввел его в заблуждение и уклонился от встречи с ним, Уоллер, вовремя об этом не извещенный и ни о чем не догадывавшийся, посчитал бессмысленным утомлять армию долгими маршами в надежде настигнуть короля, и привел все свое войско к стенам Вустера, дабы грозным его видом устрашить этот город, который годом ранее бросил дерзкий вызов его могуществу, хотя едва ли был тогда способен ему противостоять. Но он быстро понял, что ничего здесь не добьется, и двинулся к Глостеру, но прежде послал приказ полковнику Масси дать ему людей из глостерского гарнизона. Масси — креатура Эссекса — отказался это сделать, после чего Уоллер направился в Уорвикшир и назначил общий сбор войск на поле близ Кайнтона, где состоялась первая битва этой войны. Там он получил подкрепление из Уорвика и Ковентри — семь эскадронов кавалерии и шестьсот человек пехоты при одиннадцати пушках. Усилившись таким образом, Уоллер смело пошел на короля, а Его Величество, известясь об этом и желая поскорее встретить неприятеля, выступил со всей своей армией к Бракли, когда Уоллер был уже неподалеку от Бенбери. Прошло немного времени, и уже во второй половине дня, когда после дождливого утра ярко засияло солнце, армии противников оказались в виду друг друга, причем обе они стремились занять один и тот же выгодный участок местности. Уоллер находился к нему ближе — королю еще нужно было провести все свое войско через город Бенбери — и смог построить своих людей в надлежащий боевой порядок прежде, чем туда подоспел король. Король провел эту ночь в поле, в полумиле к востоку от Бенбери, отделенный от неприятеля рекой Черуэлл.

Король решил выманить Уоллера с выгодной позиции, на которой тот простоял два дня, для чего снялся с лагеря, как бы намереваясь углубиться в пределы Нортгемптоншира. При первом же его движении Уоллер также оставил свои позиции и пошел вдоль берега реки; держался он, однако, на весьма почтительном расстоянии, и в армии короля сочли, что ввязываться в бой Уоллер не хочет. Авангардом королевских войск начальствовали главнокомандующий и Уилмот, с основными силами были сам король и принц Уэльский, арьергард состоял из тысячи пехотинцев под начальством полковника Телвелла, и двух кавалерийских бригад — графа Нортгемптона и графа Кливленда. Чтобы помешать неприятелю добиться какого-либо преимущества, к Кропреди-бридж выслали партию драгун с приказом удерживать его, пока мимо не проследует вся армия. Войска продолжали марш в описанном порядке, когда королю донесли, что менее чем в двух милях от авангарда замечен отряд в триста всадников, идущий на соединение с Уоллером, и что его можно легко отрезать, если только армия прибавит шагу. Передовым эскадронам послан был приказ двигаться быстрее, такое же распоряжение получили авангард и центр, однако арьергарду ничего об этом не сообщили. Уоллер сразу же заметил, что между главными силами и арьергардом короля неожиданно возник значительный разрыв, и немедленно устремился к Кропреди-бриджу с полутора тысячами кавалеристов и тысячей человек пехоты при одиннадцати пушках. Драгуны, оставленные защищать мост и явно уступавшие числом неприятелю, большого сопротивления не оказали, так что корпус Уоллера продвинулся вперед более чем на полмили, намереваясь отрезать королевский арьергард, прежде чем тот успеет догнать главные силы армии. Чтобы вернее осуществить свой замысел, Уоллер приказал другой тысяче кавалеристов перейти брод в миле ниже по течению от Кропреди-бриджа и ударить авангарду в самый хвост. Граф Кливленд, находившийся в голове арьергарда, вовремя получил известие об этом, равно как и о том, что неприятель переправился через Черуэлл в Кропреди и что там стоят теперь без движения два отряда вражеской кавалерии. Граф немедленно построил свою бригаду на шедшей в гору местности; на высотах перед ней, как он заметил, развернулся сильный отряд кавалерии мятежников, уже готовый обрушиться на него с тыла. Ждать приказов было некогда, и благородный Кливленд, одушевляемый своим пылким рвением, недолго думая, яростно атаковал неприятеля, который, не сумев выказать равного мужества, потерял одного корнета и многих солдат пленными.

Тревожные вести быстро достигли короля; он послал авангарду приказ вернуться, а сам с оказавшимися под рукой частями двинулся к небольшому холму у моста, где, как он видел, неприятель вновь готовился атаковать Кливленда. Лорду Бернарду Стюарту — храброму молодому человеку, командовавшему его собственной гвардией — король велел спешно выступить на помощь арьергарду, а по пути атаковать два отряда кавалерии, угрожавшие ему самому. Лорд Бернард с более чем сотней доблестных и отважных джентльменов тотчас повернул назад к мосту и устремился навстречу упомянутым кавалерийским отрядам, которые, увидев, как их разбитых товарищей преследует граф Кливленд, как раз намеревались ударить ему во фланг. Но появление эскадрона лорда Бернарда заставило их отложить подобные мысли и после недолгих раздумий присоединиться к своим беспорядочно бегущим товарищам, что весьма облегчило последовавший вскоре разгром неприятеля.

Граф же Кливленд после этой короткой схватки остановился под большим ясенем (где получасом ранее отдыхал и обедал король); он не мог взять в толк, отчего неприятель сначала стремительно двинулся вперед, а потом так внезапно обратился в бегство. Но вдруг, на расстоянии мушкетного выстрела, он заметил другой вражеский отряд — шестнадцать кавалерийских и столько же пехотных подразделений — который прежде укрывался за живыми изгородями, а теперь двигался в его сторону. С изумительной решимостью граф пошел ему навстречу и, выдержав залп из мушкетов и карабинов, яростно атаковал и наголову разбил как пехоту, так и кавалерию врага; преследуя бегущих, он нанес им немалый урон и прогнал за батарею. Были захвачены все орудия, числом одиннадцать, а также две крытые деревянные платформы на колесах, с семью небольшими медными и кожаными пушками, стрелявшими картечью, на каждой; большая часть канониров перебита, начальник артиллерии попал в плен. Это был некто Уимс, шотландец; в свое время король оказал ему величайшую милость, какой только мог удостоиться человек его звания, сделав Уимса главным пушкарем Англии с пожизненной пенсией в 300 фунтов per annum[35] — многие усмотрели в этом неуважение к английской нации, отчего Уимса недолюбливали. Не принеся королю ни малейшей пользы, он ухватился за первую же возможность причинить ему вред и в самом начал мятежа перешел на сторону его врагов. За столь гнусную измену Уимса назначили начальником артиллерии в армии сэра Уильяма Уоллера, который прислушивался к его советам во всех важных делах. Кроме Уимса в плен попали подполковник Бейкер из собственного полка сэра Уильяма Уоллера, а также пять или шесть подполковников и капитанов (притом из самых опытных и уважаемых в их армии), множество лейтенантов, прапорщиков и корнетов, квартирмейстеры и свыше сотни рядовых; еще больше неприятелей было изрублено во время атаки. Граф преследовал мятежников до самого моста и вынудил отступить на другой берег — не помогли и драгуны, занявшие там позиции, чтобы прикрыть отход: все они бежали вместе с разбитым войском или даже еще раньше. Очистив таким образом от неприятеля восточный берег реки, но не зная, как далеко находится от него теперь армия короля, граф принял вполне разумное решение отойти; потерял же он в этом славном деле двух полковников — сэра Уильяма Бетлера и сэра Уильяма Кларка, состоятельных кентских джентльменов, которые набрали и вооружили свои полки на собственный счет, и в тот день погибли на месте, — одного капитана и не более четырнадцати солдат.

В это самое время граф Нортгемптон обнаружил, что партия неприятельской кавалерии, сумевшая перейти реку милей ниже по течению, следует за ним на некотором отдалении. Он быстро повернул кругом полки своей бригады, но весь вражеский отряд обратился в бегство, не приняв боя, и по недавно открытому им броду переправился через Черуэлл с незначительными потерями (ведь неприятель предвидел угрозу атаки) — хотя многие кавалеристы, даже оказавшись на другом берегу, продолжали бегство, как будто их по-прежнему преследовали, и ускакали так далеко, что больше не вернулись в строй. Между тем лорд Бернард, видя, что по эту сторону реки неприятеля не осталось, расположился с эскадроном королевской гвардии на широком поле напротив моста. Там, под огнем артиллерии с другого берега, он стоял до тех пор, пока мимо не проследовали Его Величество и остальные части, которые сосредоточились затем на равнине близ Уильямскота. Уоллер немедленно покинул Кропреди и построил всю свою армию на высотах между Кропреди и Хенуэллом, примерно в миле от позиций короля; противников, отлично видевших друг друга, разделяли река Черуэлл и примыкавшая к ней низменность.

Было уже три часа пополудни, погода (а происходило все это в 29-й день июня месяца) стояла ясная и теплая. Поскольку королевская армия собралась теперь в одном месте, Его Величество решил развить свой успех и двинуться на врага, коль скоро тот не желает приближаться к нему сам. Исполняя свой замысел, король выслал вперед два сильных отряда с приказом завладеть переправами (которым совсем недавно воспользовался неприятель) — одной в Кропреди-бридж, а другой в миле ниже по течению; оба эти пункта прикрывались крепкими заслонами. В Кропреди противник направил сразу несколько весьма многочисленных отрядов пехоты (дабы те помогли друг другу в случае нужды); они сдерживали натиск и отбивали атаки посланных туда королем войск, пока наступившая ночь не развела сражавшихся, до крайности утомленных боевыми трудами истекшего дня. Зато отряд, высланный к другой переправе, милей южнее, после короткой схватки захватил ее, а также соседнюю мельницу, где многих неприятелей перебил, а прочих взял в плен. Там королевские солдаты не только с успехом оборонялись этот и весь следующий день, но и нанесли немалый урон врагу; они все еще рассчитывали, что их товарищи сумеют овладеть другой переправой, после чего оба отряда могли бы продолжить наступление вместе.

И тут короля уговорили испытать еще одно средство. Некоторые особы, беседуя с пленными или черпая сведения из иных источников, пришли к твердому убеждению, что если прямо сейчас к неприятельским солдатам и офицерам будет отправлено милостивое послание с обещанием помилования, то все они немедленно положат оружие. Все знали, что из армии Уоллера каждый день дезертируют толпами. Оставалось лишь определить, каким образом следует доставить это послание, чтобы оно наверняка было услышано теми, кому предназначалось. Решили, что с вестью о королевской милости отправится сэр Уильям Уокер. Тот, однако, благоразумно предложил послать прежде трубача за пропуском, ибо варварство неприятелей, презиравших как законы войны, так и право наций, было слишком хорошо известно. В конце концов к сэру Уильяму был послан трубач с просьбой о пропуске для джентльмена, который должен доставить милостивое послание Его Величества. Поразмыслив около двух часов, Уоллер ответил, что он не уполномочен принимать каких-либо любезных или милостивых посланий от Его Величества без согласия обеих Палат Парламента в Вестминстере, к каковым Палатам Его Величество, если ему будет так угодно, и мог бы обратиться. И как только трубач удалился, сэр Уильям, в доказательство своей решимости, велел произвести по королевской армии более двадцати выстрелов из орудий, причем как можно ближе к тому месту, где обыкновенно находился король.

Простояв два дня в прежнем положении на прежних позициях, армии противников разошлись на более значительное расстояние, и с тех пор уже ни разу не оказывались в виду друг друга. Из того, что Уоллер всячески старался держаться еще дальше от короля, предпринимая марши к Бекингему и обратно, иногда поворачивал к Нортгемптону, а порой шел к Уорвику, вскоре стало ясно, что иных планов, кроме пополнения своих войск, он не имеет, что его поражение при Кропреди было гораздо более чувствительным, чем это казалось в день битвы, и что неудача сломила дух его армии. Весьма вероятно, что если бы король, дав своим солдатам три-четыре дня на отдых и восстановление сил — а это было совершенно необходимо ввиду чрезвычайной их усталости после беспрерывных воинских трудов (вдобавок им приходилось часто менять квартиры из-за недостатка провианта) — двинулся в погоню за Уоллером, когда выяснилось, что Уоллер не собирается преследовать короля, то он мог бы без боя уничтожить вражескую армию. Ибо, как стало известно впоследствии, армия Уоллера, состоявшая прежде из восьми тысяч человек, за две недели после битвы при Кропреди поредела, хотя ее никто не преследовал, настолько, что у Уоллера не оставалось и половины этого числа.

Дело, однако, было в другом. После того, как королю открылись мятежные настроения офицеров, подущаемых Уилмотом, он уже не мог положиться вполне на боевой дух своей армии и не собирался вступать в серьезное сражение до тех пор, пока ему не удастся вразумить одних — тех, кому он решил никогда более не доверять в полной мере; и вывести из заблуждения других — тех, кто, как ясно понимал король, не имел злых умыслов или дурных намерений, но был попросту одурачен. Но теперь, когда король обнаружил, что его уже не стесняют две крупные неприятельские армии, еще месяц тому назад державшие его в тисках, и что одну из них он по существу разгромил и привел в такое состояние, что она уже не способна причинить ему большого вреда, сердце его охватывала тревога при мысли о том ужасе, какой непременно испытает королева (только что разрешившаяся от бремени дочерью, впоследствии выданной замуж за герцога Орлеанского), когда увидит под стенами Эксетера графа Эссекса и при этом услышит, что Уоллер во главе другой армии преследует его самого. По этим причинам Его Величество решил со всей поспешностью идти в погоню за Эссексом в надежде, что он успеет сразиться с графом прежде, чем Уоллер окажется в состоянии преследовать его самого. Он также рассчитывал значительно увеличить свои силы соединением с принцем Морицем, который хотя и отступил перед Эссексом, мог бы, узнав о приближении Его Величества, встретить короля в северной части Девоншира.

Его Величество тотчас же известил о своем решении лордов-членов Тайного совета в Оксфорде, а чтобы уведомить о нем королеву, отправил курьера на запад; по пути гонец доставил приказ лорду Гоптону: собрать в Бристоле как можно больше солдат из Монмутшира и Южного Уэльса, а затем, взяв с собой всех, кого только сможет, из бристольского гарнизона, идти на соединение с Его Величеством. Итак, вся королевская армия без малейшего промедления и с величайшей быстротой выступила на запад — через Котсуолдс к Сайренсестеру, а затем к Бату. Июля 15-го дня в Бат прибыл сам король и остановился там на целые сутки, чтобы дать отдых своей армии, имевшей в том сильную нужду.

Глава XV (1644)

Уже на третий день западного похода короля настигла страшная весть с севера. Несколько ранее посланный из Оксфорда гонец донес Его Величеству, подкрепив свой рассказ множеством убедительных подробностей, что принц Руперт не только освободил от осады Йорк, но и наголову разбил шотландцев — всему этому в Оксфорде поверили так твердо, что на радостях устроили фейерверк по случаю победы — теперь же королю сообщили прямо противоположное, и никаких причин сомневаться в полном разгроме северной армии у него уже не осталось. Чистейшей правдой было то, что принц Руперт совершил много великих и славных подвигов. Он выручил Латом, взял Болтон и другие города этого обширного графства (исключая один лишь Манчестер); причем мятежники, отчаянно защищавшиеся, потеряли в ходе кровопролитных штурмов множество людей; овеянный славой недавних побед принц покинул пределы Ланкашира и благодаря своим удачным распоряжениям сумел счастливо соединиться с Горингом, стоявшим в Линкольнишире, с кавалерией армии графа Ньюкасла, после чего они так стремительно двинулись к Йорку, что застигнутый врасплох неприятель принужден был в сильном замешательстве снять осаду и, оставив подступы к городу с одной стороны совершенно открытыми, в крайнем смятении и беспорядке отошел на другую сторону. Среди офицеров и вообще между нациями обнаружились жестокие несогласия и взаимное недоверие: англичане больше не желали действовать сообща с шотландцами, а те, в свою очередь, терпеть не могли англичан и тяготились их порядками. Принц уже выполнил свою задачу и если бы теперь он спокойно ждал, ничего не предпринимая, то огромная неприятельская армия растаяла бы сама собой, и тогда его высочество мог бы с легкостью воспользоваться всеми выгодами своего положения.

Но преследовавший королевство злой рок не допустил принятия столь разумного плана. Едва лишь подступы к городу с одной стороны оказались свободными (что позволило установить беспрепятственное сообщение с гарнизоном и в изобилии доставить в Йорк всякого рода припасы из округи), как принц — не посоветовавшись ни с маркизом Ньюкаслом, ни с кем-либо из офицеров гарнизона — приказал собрать все имеющиеся войска и построил армию в боевой порядок по ту сторону от Йорка, где стоял неприятель. У неприятеля же не оставалось теперь иной надежды на спасение, кроме скорейшей битвы, ибо только так можно было прекратить раздоры и волнения, разлагавшие его армию. И хотя та часть королевской конницы, которая атаковала шотландцев, учинила им столь полный и совершенный разгром, что их разбитое войско бежало во всех направлениях, не останавливаясь, много миль, причем немалое число шотландцев было истреблено или взято в плен местными жителями, а их главнокомандующий Лесли успел промчаться десять миль, пока не был схвачен каким-то констеблем (после чего известие о победе быстро достигло Ньюарка, а посланный оттуда курьер привез счастливую весть в Оксфорд, где, как уже было сказано, ей сразу же поверили и принялись распространять дальше) — однако английская кавалерия, предводимая Ферфаксом и Кромвелем, атаковала на другом фланге так искусно и в столь превосходном порядке (оправившись после первой неудачи, она мгновенно перестроилась и ударила с прежней решимостью), что хотя и Ферфакс, и Кромвель были ранены (и оба в шею), а многие отличные офицеры убиты, неприятель смял противостоящую ему конницу, наголову ее разгромил и прогнал с поля боя, после чего почти вся пехота маркиза Ньюкасла была изрублена.

Маркиз, а с ним находился также его храбрый брат, сэр Чарльз Кавендиш (человек великой и благородной души, хотя и обитавшей в самом слабом и тщедушном теле), лично повел в атаку отряд джентльменов, вышедший вместе с ним из Йорка, и проявил всю доблесть и отвагу, какие только можно ожидать от человека. Сражение, однако, началось поздно вечером, так что уже вскоре наступила ночь, и оба военачальника возвратились в город, не зная толком о своих потерях и не слишком любезно распрощавшись друг с другом. Те, кто всего точнее описывают эту злосчастную битву и еще более злосчастное оставление целого края, со всеми его печальными последствиями — ведь принц Руперт поспешно удалился со всем своим войском, а маркиз Ньюкасл с такой же поспешностью отправился к морю, взошел на корабль и покинул королевство (хотя после боя они еще могли собрать весьма внушительную армию) — столь скверно отзываются насчет воинского искусства, храбрости и благоразумия, выказанных в этом деле, что пространное о нем повествование не может доставить мне радости, да и потомство едва ли получит особую пользу или удовольствие от самого обстоятельного рассказа.

Можно утверждать, что случилось тогда нечто небывалое, ибо ни о чем подобном никто прежде не слыхал и не читал в книгах: два видных полководца, из коих один все еще располагал сильной армией, ведь его кавалерия, не исполнившая свой долг, почти не пострадала, а большая часть его пехоты отступила в город, так что самый страшный урон понесла северная пехота, а другой получил от короля неограниченные полномочия в северных графствах, где многие важные крепости все еще оставались в его руках, вдруг решили, ни больше, ни меньше, как отдать верный город Йорк и весь этот край в добычу врагу — врагу, который еще не осмелился поверить в свою победу! Если бы они пожелали скрыть собственные потери — что можно было бы легко сделать, ведь неприятель отступил с поля битвы на некоторое расстояние, ибо не знал, что предпримет на следующий день королевская кавалерия, так мало сделавшая накануне — то впоследствии, вероятно, обнаружились бы многие благоприятные для них обстоятельства, поначалу ими не замеченные; а то, что принц и маркиз столь несвоевременно совершили сразу после сражения, они могли бы с таким же успехом сделать и позднее.

Однако ни один из них ни о чем подобном даже не помышлял. Подкрепив свои силы коротким сном, принц и маркиз едва ли не одновременно послали сообщить друг другу: первый — что он решил этим же утром уйти со своей кавалерией и со всей оставшейся пехотой; второй — что он намерен сейчас же ехать к побережью и удалиться на континент. Оба немедленно исполнили задуманное: маркиз отправился в Скарборо, сел на какое-то жалкое суденышко и прибыл в Гамбург, а принц тем же утром двинулся к Честеру. Как быть с Йорком, предоставили решать тамошнему коменданту, сэру Томасу Глемему; бессильный его защищать, он мог лишь соблюсти приличия и не сразу сдать город.

А между тем, остановись принц Руперт со своей армией где-нибудь неподалеку, английской и шотландской армиям понадобилось бы очень много времени, чтобы уладить свои споры и разногласия и общими силами возобновить осаду (в город уже успели доставить немалый запас провианта) — ведь шотландцы только и думали, что о возвращении в свое отечество, где маркиз Монтроз уже зажег огонь, который эдинбургский Парламент никак не мог погасить. Но достоверное известие о том, что принц ушел и не намерен возвращаться, а маркиз отплыл на континент, примирило их (как не могло это сделать ничто другое) настолько, что уже два дня спустя они вернулись на прежние осадные позиции и взяли Йорк в такие тиски, что комендант его, потеряв всякую надежду на помощь извне, через две недели принужден был сдать город. Впрочем, обыватели, находившиеся в Йорке джентльмены и немногие остававшиеся в нем солдаты получили весьма выгодные условия капитуляции, какие мог бы предложить и сам комендант. Так или иначе, сэр Томас Глемем вышел из Йорка со всеми своими людьми и направился в Карлайл (при обороне которого проявил затем замечательное мужество, искусство и выдержку).

Впоследствии настали столь худые времена и дела у короля пошли так скверно, что уже не было возможности призвать к ответу ни одну из этих знатных особ за то, что они тогда сделали или сделать не потрудились. Сами же они не сочли за нужное изложить сколько-нибудь обстоятельно мотивы своих действий или причины своих неудач, чтобы хоть как-то оправдать свои поступки в глазах короля. Впрочем, принц Руперт, уже после злодейского убиения монарха, показывал друзьям письмо, написанное собственной рукой Его Величества и полученное им на марше из Ланкашира к Йорку. В нем Его Величество сообщал, что дела его находятся в столь отчаянном положении, что если его высочество лишь освободит от осады Йорк, но не разобьет шотландскую армию, то этого будет недостаточно. Принц истолковал это как прямой и категорический приказ дать врагу бой при любых, сколь угодно неблагоприятных обстоятельствах; невыгоды же его положения, ввиду явного превосходства неприятеля в числе, добавлял Руперт, были таковы, что не следует удивляться тому, что он проиграл битву. Но ведь письмо короля не заключало в себе такого смысла, так что главнейшей причиной неудачи явилось опрометчивое решение принца вступить в бой тотчас же по отступлении вражеских войск от Йорка, без какого-либо совещания с маркизом Ньюкаслом и его офицерами, которые, уж конечно же, гораздо основательнее его высочества знали неприятеля, а следовательно, и то, как всего лучше иметь с ним дело.

< До начала битвы принц и маркиз смогли обменяться лишь краткими приветствиями, но если бы сражение отложили на следующий день, то полководцы успели бы основательно обсудить свои планы, а их солдаты и офицеры - лучше познакомиться друг с другом, что позволило бы питать разумные надежды на более счастливый исход дела. С другой стороны, смуты и несогласия, царившие в лагере врага (единственное оправдание для немедленного вступления с ним в бой) не утихли бы, а, напротив, разгорелись бы еще сильнее. Ведь часть шотландской армии уже успела пройти шесть миль в северном направлении, когда внезапное известие о том, что принц намерен драться, вынудило ее повернуть назад, вновь присоединиться к англичанам и действовать с ними заодно. Только это и ничто другое могло заставить врагов короля на время забыть о собственных раздорах, и если бы опрометчивость принца не подарила им такой счастливой возможности, то на другое утро шотландцы наверняка продолжили бы марш на север, графу Манчестеру пришлось бы отступать в пределы своей ассоциации, и тогда принц Руперт мог бы спокойно решить, которую из неприятельских армий атаковать и уничтожить.

Те же войска, с которыми принц поспешно удалился от Йорка на другое же утро после битвы, постепенно растаяли без сколько-нибудь крупных сражений, не принеся делу короля особой пользы, а их офицеры погибли большей частью в мелких стычках. Похоже, о намерении Ньюкасла сесть на корабль и покинуть Англию принц узнал еще до того, как маркиз послал ему об этом сказать; охваченный гневом Руперт велел сообщить маркизу, что он уходит со своей армией. Но если бы в ту минуту рядом с принцем и маркизом оказался какой-нибудь честный и благоразумный человек, то ему, вероятно, удалось бы их успокоить и помирить; во всяком случае он убедил бы их отложить свои намерения и хорошенько поразмыслить о том, что следует делать дальше. К несчастью, все произошло слишком быстро, и об их безрассудном намерении стало известно лишь после того, когда оно было исполнено. >

В оправдание же маркиза можно сказать лишь одно: он был настолько утомлен службой и образом жизни, совершенно противным его характеру, природным наклонностям и воспитанию, что уже не задумывался о допустимости тех действий и средств, которые могли вывести его из такого положения и навсегда освободить от подобных забот. И изумляться здесь следует скорее тому, что маркиз так долго переносил тяжкие труды и невзгоды войны, нежели тому, что он избавился от них таким безрассудным образом. Он был утонченный джентльмен, деятельный и храбрый, обожал верховую езду, танцы и фехтование и, как подобает человеку благородного воспитания, в совершенстве владел этими искусствами. Сверх того он был влюблен в музыку и поэзию, коим и посвящал главным образом свое время, и ничто на свете не могло бы заставить маркиза сойти с пути наслаждений, по которому он, обладатель обширного состояния, безмятежно шествовал, кроме чувства чести и пылкого желания послужить королю, когда он увидел его в беде, покинутого большинством тех, кто удостоился высочайших милостей от короля и в наивысшей степени был ему обязан. Маркиз любил монархию — как источник и основание его собственного величия; церковь — как учреждение, способное поддержать блеск и обеспечить безопасность короны; и религию — ибо она защищала и отстаивала принцип порядка и послушания, столь необходимый для первых двух, но он оставался равнодушным к особым мнениям, возникшим в ее лоне и расколовшим ее на партии, кроме тех случаев, когда замечал в них что-либо, способное нарушить общественный мир.

< Он питал глубокое уважение к особе короля и с теплым чувством относился к принцу Уэльскому, ибо в свое время удостоился чести быть его воспитателем (не обладая, впрочем, всеми качествами, необходимыми для такой роли). Хотя маркиз оставил высокие должности и, не в силах более выносить зложелательство враждебных ему вельмож, удалился от двора, но когда королю понадобились солдаты и крепости, он мгновенно откликнулся на призыв Его Величества: овладел Ньюкаслом (это был первый английский порт, оказавшийся в руках короля) и, опираясь на собственный авторитет и влияние своих многочисленных друзей на севере, набрал несколько полков пехоты и кавалерии, нимало при этом не обременив казну Его Величества, неспособную выдержать подобные расходы.

Когда же после битвы при Эджхилле мятежники, усилившись в Йоркшире, стали угрожать из Гулля Западному и Восточному Ридингу, и королю срочно потребовалось назначить главнокомандующего в северных графствах, его выбор, как и следовало ожидать, пал на Ньюкасла (граф Камберленд был всецело предан Его Величеству, но упадок душевных и телесных сил сделал его непригодным для такого поста). Совершив со своими эскадронами стремительный марш в разгар зимы, Ньюкасл освободил Йорк, после чего участвовал во многих сражениях и во всех (исключая последнее) одерживал победы. >

Ему нравились неограниченная власть главнокомандующего, великолепие этой должности, и он в полной мере соблюдал приличествующее ей достоинство. Что до внешних ее атрибутов, пышности и торжественности, то здесь он умел произвести самое лучшее впечатление, и вдобавок был необыкновенно любезен, обходителен, великодушен и щедр — в начале войны это сослужило маркизу хорошую службу, снискав ему на время искренние симпатии людей всякого звания. Однако в том, что относится к важнейшим обязанностям и заботам полководца, он решительно ничего не смыслил (будучи совершенно неопытен в военном искусстве), да и не желал принимать их на себя, препоручая подобные дела своему генерал-лейтенанту. Тем не менее он всегда присутствовал на поле боя, и ни одно сражение не прошло без личного его участия; при этом в минуту опасности маркиз всякий раз выказывал неколебимое мужество и бесстрашие, а порой, рискуя жизнью на глазах своих дрогнувших было солдат, даже изменял ход битвы. По окончании же боевых трудов он спешил вернуться в круг милых его сердцу собеседников, к музыке и иным мирным радостям, и предавался этим удовольствиям с такой страстью, что, не желая как-либо отвлекаться, не позволял себя тревожить даже по самым важным поводам. Иногда он по два дня кряду не допускал к себе старших офицеров своей армии, от чего проистекали многие неудобства.

< По-солдатски убежденный в том, что руководство всеми делами должно принадлежать военным, он не выказывал ни малейшего уважения к членам Тайного совета и яростно противился любым мирным предложениям, а после того, как в Йоркшире высадилась и провела известное время королева, стал даже пренебрегать приказами из Оксфорда; когда же король, предполагавший после взятия Бристоля идти на Лондон с запада, велел Ньюкаслу двинуть свои войска на юг, в пределы ассоциированных графств,тот не исполнил волю Его Величества: уверенный в скором захвате Гулля, он уже видел себя владыкой всего Севера, и ему очень не хотелось, чтобы его затмил принц Руперт. Но когда сам Ньюкасл, оказавшись в беде, заперся со своей армией в стенах Гулля, и выручить его мог лишь принц, он отправил письмо к королю, в котором изъявил полную готовность повиноваться внуку короля Якова. И если бы принц ответил на его доброе расположение любезностью,то он нашел бы в лице маркиза верного сподвижника.

Но безрассудность принца, погубившая армию, которую маркиз собрал и сохранил, привела его в ярость и отчаяние; не чувствуя в себе сил начинать все сначала и вновь приниматься за тяжкий труд, он покинул Англию в надежде, что прежние заслуги перевесят нынешний его проступок. С ним уехал генерал Кинг, и те, кто щадил самого маркиза, именно на него обрушили упреки в измене, вероломстве и сговоре с соотечественниками - обвинения совершенно безосновательные, ибо генерал всегда был человеком чести, блестяще показал себя на высоких постах в шведской армии, а злобная ненависть иных шотландцев, не простивших ему службы в войсках короля, преследовала Кинга до конца дней, даже за границей. >

Разговоры и потере Йорка и о чересчур поспешном оставлении северных графств умолкли довольно быстро: слишком скоро пришло время оплакивать потерю всей Англии. Стойкость же и благородное поведение маркиза при всех поворотах его судьбы, бодрость и мужество перед лицом нужды, бедствий и невзгод, неотделимых от участи изгнанника, нежелание о чем-либо просить узурпаторов — которые завладели всем его имуществом и причинили ему громадный и непоправимый ущерб, безжалостно разорив принадлежавшие маркизу и стоившие огромных денег леса, но которых он по-прежнему в равной степени ненавидел и презирал — вместе с его рвением и готовностью при первой же удобной возможности вновь вступить в борьбу за дело короля, столь успешно примирили с ним всех благомыслящих людей, что они теперь больше принимали в расчет того, что он совершил и претерпел ради короля и отечества, не желая вспоминать о том, чего он не сделал или сделал не так, как должно.

Этот роковой удар, который так круто изменил положение короля, внушавшее дотоле блестящие надежды, подействовал на Его Величество лишь в том смысле, что побудил его еще энергичнее приняться за осуществление прежнего плана погони за графом Эссексом — ничего другого, сказать по правде, королю теперь и не оставалось. Однако, получив известие, что долгих переходов граф Эссекс не делает, Его Величество замедлил свой марш, с тем чтобы пополнить армию войсками из Бристоля и других городов — в твердой уверенности, что он успеет навязать бой армии графа Эссекса, уже подходившей к Эксетеру, еще до того, как граф сможет вернуться в Лондон.

Между тем военное счастье начало изменять Эссексу: действовавший теперь, против своего обыкновения, опрометчиво и неискусно, он попал в лабиринт, из которого так и не сумел выбраться. Когда граф подступил к Эксетеру и, совершенно убежденный, что уже не встретит неприятеля, способного ему помешать, вознамерился было осадить город — ведь он оставил короля в отчаянном положении и вдобавок в соседстве с грозным войском сэра Уильяма Уоллера — вдруг пришло известие, что сэр Уильям Уоллер разбит, а король со всей своей армией движется на запад, в погоню за ним, Эссексом, причем ни Уоллер, ни какие-либо другие войска уже не пытаются его преследовать, чтобы затруднить или замедлить его марш. Известие это ошеломило графа, внушив ему подозрение, что сам Парламент его предал и коварно замышляет его погубить.

В самом деле, взаимное недоверие между ними чрезвычайно к тому времени усилилось. Когда Эссекс двинулся на запад, поручив преследование короля Уоллеру, Парламент истолковал этот шаг как прямую декларацию того, что сражаться против особы Его Величества он более не намерен. Со своей стороны, граф ясно видел, сколь несходные чувства питает и как по-разному заботится Парламент о его армии и об армии графа Манчестера — которую Палаты ценили так высоко, что, заключал Эссекс, судьба его войска стала им совершенно безразличной; в противном случае, рассуждал он, невозможно объяснить, почему Уоллер после своей, не такой уж серьезной неудачи не смог двинуться в погоню за королем и тревожить его армию на весьма пересеченной и закрытой местности, через которую ей нужно было идти. Получив это известие, граф, неожиданно для себя оказавшийся в затруднительных обстоятельствах, немедленно решил повернуть назад, навстречу королю, и дать ему бой прежде, чем тот вступит в Девоншир — или, может быть, еще в Сомерсетшире. В любом из этих графств Эссекс не испытывал бы недостатка ни в провианте, ни в пространстве для маневра, и ему не пришлось бы начинать сражение на невыгодной позиции или по воле неприятеля. Исполнив этот замысел, Эссекс поступил бы благоразумно, однако лорд Робартс, один из генералов его армии — человек мрачный и нелюдимый по характеру и притом нрава весьма горячего, любитель спорить и возражать, но превосходивший своими способностями окружающих настолько, что любые возражения он мог с легкостью подкрепить убедительными с виду доводами — решительно воспротивился возвращению, настойчиво требуя, чтобы армия продолжала идти к Корнуоллу. А там, самоуверенно заявлял Робартс, он пользуется столь громадным влиянием, что с появлением армии графа Эссекса целое графство, в чем он нисколько не сомневался, как один человек выступит на стороне Парламента, и тогда все проходы в Корнуолл можно будет с легкостью прикрыть и защитить с таким успехом, что королевской армии не удастся ни прорваться в Корнуолл, ни отступить из Девоншира без больших потерь до того, как Парламент вышлет против нее новые войска.

Лорд Робартс, хотя он и стоял ниже Эссекса в армейской иерархии, пользовался гораздо большим доверием у Парламента. Граф не мог думать, что Робартс желает ему добра, ведь Робартс действовал тогда заодно с сэром Генри Веном, человеком, которого Эссекс считал своим врагом и люто ненавидел. Эссекс никогда не бывал в Корнуолле и ничего не знал о положении дел в этом графстве, однако некоторые из его офицеров, а также другие особы (при армии находилось тогда четверо или пятеро влиятельных корнуолльских джентльменов) полностью согласились с Робартсом и заверили Эссекса, что армию его, если она двинется в Корнуолл, ждет большой успех.

В конце концов граф изменил свое решение и согласился с Робартсом. Со всей своей армией, пехотой, конницей и артиллерией, он двинулся прямым путем в это гористое графство, где преследовал принца Морица и другие отряды, без сопротивления отступавшие перед ним на запад, до тех пор, пока сам не попал в западню.

Между тем король после недолгой остановки в Эксетере, где он нашел свою юную дочь, коей недавно разрешилась от бремени королева, на попечении и под надзором леди Далкейт (в скором времени, по кончине отца своего супруга, получившую титул графини Мортон), которую Их Величества уже давно назначили на должность воспитательницы, двинулся прямо в Корнуолл. Там, неподалеку от побережья, он обнаружил графа Эссекса и вскоре, без больших боев, благодаря дружному содействию стекавшихся отовсюду корнуолльцев — на чью помощь граф, поверив Робартсу, возлагал столь великие надежды — сумел взять войска Эссекса в такие тиски, что последний, казалось, уже не мог ни прорваться со своей армией, ни навязать сражение королю. По сути дела он был окружен в Фоуи и его окрестностях, король же стоял лагерем у Лискерда; и теперь ни дня не проходило без стычек, в которых граф нес более значительный урон, теряя пленными лучших своих офицеров. И тут произошло событие, которое вполне могло бы обернуться для короля большим несчастьем, лишив его всех выгод, на которые он тогда рассчитывал. Король всегда находился в армии, все вопросы обсуждались в его присутствии и с участием состоявших при его особе членов Тайного совета, а поскольку умом и красноречием они превосходили офицеров, то им обыкновенно удавалось убедить короля в своей правоте — по крайней мере сделать так, чтобы он соглашался не со всеми предложениями военных. Этими советниками, как уже говорилось, были лорд Дигби, государственный секретарь, и сэр Джон Колпеппер, хранитель свитков, чьи мнения, даже в отношении дел военных, король ставил выше, чем суждения большинства офицеров, почему вся армия и питала к ним самую крайнюю злобу.

Командовал армией генерал Рутвен, возведенный к тому времени в достоинство графа Брентфорда; однако по причине преклонного возраста и глухоты он мало говорил и советовал, едва мог разобрать чужие предложения, а собственные мысли излагал темно и путано; впрочем, судить о происходящем вокруг ему помогали скорее собственные глаза, а не уши, и на поле боя он умел найти правильное решение. Генерал-лейтенант кавалерии Уилмот, в ту пору — второй по званию в армии, обладал в ней большим влиянием и авторитетом, чем кто-либо, однако употреблял их, как подозревал король, отнюдь не к его выгоде. Человек гордый, честолюбивый и нетерпимый к возражениям, Уилмот как командир не показал ничего выдающегося ни в маневрировании своими войсками, ни в руководстве ими на поле боя. Зато он сильно пил и имел громадную власть над всеми пьяницами, а их в армии было великое множество. По части острословия он превосходил даже своего главного соперника Горинга, в веселых компаниях его ценили выше, и он никак не мог смириться с тем, что лорд Дигби и сэр Джон Колпеппер пользуются у короля таким доверием на военных советах.

Король помнил прежние проступки Уилмота, и в частности, его скверную роль в деле графа Страффорда, и не питал к нему ни малейшей симпатии; однако последующие события заставили короля доверить Уилмоту весьма ответственный пост. Отлично об этом зная, Уилмот предвидел, что если война продолжится, его быстро затмят другие военачальники, и потому желал вовремя положить ей конец. Еще в Бекингемшире он заговорил о необходимости мира и с тех пор беспрестанно твердил, что королю следует послать мирные предложения Парламенту. На марше в Корнуолл, пытаясь осуществить прежний свой умысел, он плел интриги в среде офицеров, убеждая их составить петицию к королю с просьбой еще раз предложить мир Парламенту, а также запретить лорду Дигби и сэру Джону Колпепперу присутствовать на военных советах. При этом авторы петиции давали понять, что если их желания не будут удовлетворены, то они поищут какие-то другие средства. Благоразумие некоторых офицеров удержало их товарищей от подачи петиции, но король был настолько ею разгневан, что твердо решил при первой же удобной возможности избавить себя от этого беспокойного человека. В этом благом намерении его постоянно поддерживал лорд Дигби, и как только пришло известие о поражении на севере и об отъезде маркиза Ньюкасла из Англии, он убедил короля послать за Горингом, после чего Его Величество задумал назначить главнокомандующим своего племянника принца Руперта, а начальником кавалерии сделать Горинга — мера, против которой Уилмот не смог бы возразить (ведь Горинг всегда занимал в армии более высокие посты), и, однако, способная нанести по его самолюбию такой удар, от которого он уже никогда не сумел бы оправиться.

Уилмот почуял что-то неладное (этот подозрительный человек обладал чрезвычайно тонкой проницательностью) или же был просто увлечен своим неугомонным, мятежным духом, но он уже не оставил королю времени для мягких действий, а буквально вынудил Его Величество обратиться к средствам более скорым и суровым. В продолжение всего марша он неустанно твердил, что король должен предложить графу Эссексу действовать сообща, дабы таким образом заставить Парламент согласиться на мир. Уилмот также заявлял, что имеет в неприятельской армии надежных осведомителей, а потому точно знает, что подобное предложение возымеет действие и будет принято графом, который, о чем ему, Уилмоту, доподлинно известно, крайне недоволен тем, как его трактует Парламент. Уилмот оказался настолько опрометчив, что попросил одного джентльмена (который, отнюдь не будучи близким его другом, имел пропуск для поездки на континент и должен был следовать через расположение армии графа) заверить Эссекса, что армия Его Величества столь страстно жаждет мира, что никто из находящихся при особе короля лиц уже не сумеет помешать его заключению, если только его светлость пожелает обсудить разумные условия. Обо всех этих речах и поступках быстро и во всех подробностях короля уведомлял лорд Дигби, а собственная антипатия короля к Уилмоту превращала всякую искру подозрений в пламя глубокого недоверия. А потому, когда король прибыл в Корнуолл, и вся его армия выстроилась в боевой порядок на вершине холма (граф Эссекс, битва с которым ожидалась со дня на день, стоял в низине), и после новых вздорных речей Уилмота, внушаемых ему гордыней и тщеславием (ибо и прежде он не имел в своей душе ничего похожего на твердый и определенный умысел мятежа), Маршальский суд, при содействии Тома Элкиста, обвинил его именем короля в государственной измене, приказал спешиться перед строем его собственных эскадронов, арестовал и приставил к нему охрану. Уилмота немедленно отправили под стражей в Эсксетер, что, впрочем, не повлекло за собой никаких дурных последствий, коих не без основания опасались, ведь он действительно был любимцем армии, а никто из тех, кому, как мнилось иным, Уилмота принесли в жертву, не пользовался в войсках уважением — тем не менее единственным дурным последствием этой меры стал глухой ропот, к тому же быстро утихший.

В день ареста Уилмота король снял с должности еще одного старшего офицера, лорда Перси, в свое время не вполне обдуманно скорее из соображений личного характера, назначенного начальником артиллерии. На этом посту его, к общему удовлетворению, сменил лорд Гоптон: Перси не имел друзей, тогда как к Гоптону все относились с глубокой симпатией. Вдобавок лорд Перси (ставший по ходатайству королевы первым бароном Оксфордом, после чего королю пришлось пожаловать баронский титул многим другим лицам) был по своему нраву таким же смутьяном, как и лорд Уилмот; выражался он еще более дерзко, зато, в отличие от Уилмота, не обладал качествами, способными расположить к нему других людей. Но даже его отставка несколько усилила ропот в армии, и без того слишком склонной по всякому поводу выказывать недовольство и осуждать любые меры. Ибо хотя большинство офицеров терпеть не могли Перси за высокомерие и кичливость, он всегда находился в добрых отношениях и вполне ладил с тремя-четырьмя почтенными и уважаемыми особами. К тому же, не умея привлекать сердца весельчаков попойками, Перси, однако, любил хорошо поесть, чем и завоевал в те скудные времена немало поклонников, и теперь, тяжело переживая потерю столь богатого стола, они недовольно ворчали.

На следующий день после этих перемен армии был представлен Горинг (накануне вечером явившийся на главную квартиру к королю с письмами от принца Руперта); войска выстроились, и Его Величество, объезжая в сопровождении старших офицеров одну кавалерийскую часть за другой, объявлял им, что по просьбе своего племянника принца Руперта и после его отставки он назначил командующим кавалерией Горинга, коему и велит им всем повиноваться; что же до лорда Уилмота, то хотя, он, король, имел веские причины взять его под стражу, Уилмот из армии не уволен. Декларация взволновала кавалеристов сильнее, чем это хотелось бы видеть королю, и уже на другой день большинство офицеров подали петицию, в которой просили Его Величество пролить свет на преступления лорда Уилмота, дабы они, офицеры, так долго исполнявшие его приказы и распоряжения, могли убедиться, что их самих ни в чем не подозревают. Столь явное выражение недовольства армии, находившейся к тому же в виду неприятеля, внушило королю при тогдашних обстоятельствах такую тревогу, что его без труда убедили ознакомить петиционеров с пунктами обвинений против Горинга. В этих статьях упоминалось множество опрометчивых, тщеславных и дерзких поступков обвиняемого, и люди благоразумные и беспристрастные сочли бы принятые в его отношении меры вполне оправданными, однако большинству офицеров его поведения не казалось настолько уж предосудительным. Когда же пункты обвинения были отправлены Уилмоту, он дал на них чрезвычайно убедительный с виду ответ, и многие решили, что с ним уже обошлись достаточно сурово. Однако сам Уилмот, после того как его старого смертельного врага Горинга назначили на более высокую должность, пришел к выводу, что он уже не сможет ни поправить собственное положение, ни отомстить сопернику, и потому попросил дозволения удалиться во Францию. Уилмоту тотчас же выдали паспорт, коим он немедленно воспользовался и покинул Англию, после чего у многих развязались языки, ведь офицеры были уверены, что Уилмот не совершил никаких проступков, заслуживавших подобного наказания, но стал жертвой придворных интриг.

Несколькими днями ранее король нашел возможность проверить, способен ли граф Эссекс, уязвленный оскорбительным (и для всех очевидным) отношением к нему Парламента или же ввиду отчаянного положения, в котором оказались ныне он сам и его армия, решиться на совместные действия с Его Величеством. Лорд Бошан, старший сын маркиза Гертфорда, изъявил желание уехать для поправления своего пошатнувшегося здоровья во Францию, для чего получил от своего дяди графа Эссекса для себя, своего воспитателя-француза месье Ришота и двух слуг пропуск, с которым должен был взойти на корабль в Плимуте; находясь же тогда при особе короля, Бошан не мог не проследовать через расположение армии графа. Он и должен был передать письмо, которое Его Величество изволил написать собственной рукой.

Король убеждал графа, что в его, Эссекса, силах водворить мир в королевстве (о каковом желании он сам беспрестанно заявлял), притом на условиях, нисколько не противоречащих тем целям, ради которых Парламент поднял оружие. Однако после вторжения шотландцев в Англию, продолжал король, все его мирные предложения отвергались, что угрожает королевству неминуемой гибелью, если только граф, опираясь на свое могущество и авторитет, не убедит заседающих в Вестминстере дать согласие на мир, способный спасти Англию. Далее следовали чрезвычайно разумные доводы в пользу совместных действий графа и Его Величества, а также любезные уверения в том, что король навсегда сохранит благодарную память о заслугах и достоинствах Эссекса. Кроме того, король просил о пропуске для м-ра Гардинга, постельничего принца Уэльского — джентльмена, которого граф хорошо знал и искренне любил; непосредственно же ходатайствовать о выдаче этого пропуска король поручил месье Ришоту.

Граф тепло встретил племянника, вручившего ему письмо короля; когда же Эссекс прочел письмо, а лорд Бошан сообщил, что месье Ришот (человек, отлично графу известный) имеет что-то ему передать от имени короля, граф увел Ришота в свою комнату, где (в присутствии одного лишь Бошана) осведомился, что именно тот хочет ему сказать. Француз объяснил, что ему поручено прежде всего хлопотать о пропуске для м-ра Гардинга: тот должен привезти с собой важные предложения, которые, как он, Ришот, смеет думать, не покажутся графу неприемлемыми. Граф кратко ответил, что явиться сюда м-ру Гардингу он не разрешит и ни в какие переговоры с королем не вступит, ибо не имеет на сей счет приказа от Парламента. Тогда Ришот вошел в некоторые подробности относительно того, о чем должен сообщить м-р Гардинг — об искреннем стремлении короля к миру, о единодушном желании лордов, как пребывающих в Оксфорде, так и находящихся на службе в армии, спасти королевство от завоевания его шотландцами, а также о готовности короля предоставить любые гарантии исполнения всего им обещанного. На это граф мрачно ответил, что, в соответствии с патентом на должность главнокомандующего, он обязан защищать особу короля и его потомство, и что лучший совет, какой он только может дать Его Величеству — это возвратиться к своему Парламенту.

Как только король узнал о судьбе своего письма и понял, что подобными обращениями ничего не добьется, он решил взяться за дело по-другому и как можно скорее дать бой неприятелю. Уже на следующий день он двинул на врага всю свою армию; после многочисленных кавалерийских стычек неприятель оставил часть занимаемой им обширной пустоши и отошел к холму близ парка лорда Мохена в Боконноке (усадьба лорда служила неприятелю удобными квартирами). Всю ночь армии провели в поле, в виду друг друга, и многие полагают, что если бы король, несмотря на не совсем выгодную позицию, тогда же предпринял решительную атаку (чего очень хотела армия), то неприятель был бы легко разбит, ведь дух солдат Его Величества был высок и они прямо-таки рвались в бой, и, напротив, войска Эссекса, неожиданно для себя оказавшиеся в такой близости от врага, пребывали, по-видимому, в смятении и беспорядке. Впрочем, людям свойственно после подобных событий выступать с суровыми суждениями, выискивая ошибки как в том, что было сделано, так и в том, чего сделано не было.

На другое утро король созвал военный совет, чтобы определить, следует ли уже сейчас попытаться принудить неприятеля к сражению. Решили, однако, что это нецелесообразно и что разумнее будет дождаться, когда подоспеет сэр Ричард Гренвилл, который все еще находился в Западном Корнуолле, имея под своим началом, как доносили, восемь тысяч пехоты и кавалерии (на самом же деле — гораздо меньше). Всей пехоте приказали занять позиции у живых изгородей, которые можно было использовать наподобие брустверов, защищающих от неприятеля. Его Величество устроил главную квартиру в усадьбе лорда Мохена, которую за день до того, когда королевская армия двинулась вперед, любезно уступил граф Эссекс. Большая часть кавалерии расположилась между Лискардом и морем; каждый день она вынуждала неприятеля отступать, все теснее его сжимая. В этом положении армии оставались в виду друг друга три или четыре дня. И тут вновь дал о себе знать скверный дух недовольства, уже давно овладевший многими кавалерийскими офицерами. Некоторые из них, беседуя с пленными (а их брали каждый день, и порой — высокого звания), пришли к твердому убеждению, что Эссекс упорно отказывается от переговоров с королем лишь потому, что опасается, как бы король, когда он, граф, окажется у него в руках, не пожелал отомстить парламентскому главнокомандующему за все зло, которое тот успел ему причинить; и что, получив надежные гарантии исполнения обещанного Его Величеством, граф быстро согласится на переговоры.

Получив столь «надежные» сведения, эти тонкие политики взяли на себя смелость составить письмо, каковое, по их замыслу, должны были подписать главнокомандующий и все старшие офицеры армии. Заявив в самом его начале, что король разрешил им послать это письмо графу, они предлагали Эссексу с шестью выбранными им самим офицерами встретиться с их главнокомандующим и шестью другими офицерами, коим велено будет сопровождать Брентфорда; если же Эссекс не пожелает участвовать в переговорах лично, то шесть офицеров короля встретятся с шестью его офицерами в любом подходящем месте, где эти офицеры, а также каждый офицер, подписавший настоящее письмо, поклянутся честью джентльмена и солдата добиваться, не щадя собственной жизни, строго соблюдения всего того, что будет обещано Его Величеством; так что ни один человек, уверяли авторы письма, уже не сумеет помешать или воспрепятствовать выполнению обещаний короля. Составив это письмо, показав его многим своим товарищам и получив их одобрение, они решили вручить его королю и покорно просить Его Величество дозволить им отправить его Эссексу.

Вызывающая дерзость тех, кто задумал и составил подобное послание, была воистину непростительной и заслуживала по закону самой суровой кары; но когда письмо показали королю, многие особы, не одобрявшие образ действий его авторов, наслушавшись других людей, пришли к убеждению, что оно может принести известную пользу, и в конце концов уговорили короля дать согласие на то, чтобы офицеры его подписали, а главнокомандующий отправил его с трубачом Эссексу. Его Величество, полагая, что настоящее письмо будет принято графом ничуть не лучше, чем его собственное, надеялся, что, отвергнув послание офицеров, Эссекс поможет ему покончить с духом непокорства в армии, и его перестанут беспокоить дерзкими и досадными обращениями, тогда как у офицеров и солдат, разгневанных оскорбительным пренебрежением Эссекса к их посланию, прибавится энергии и боевого задора. А потому принц Мориц, генерал Горинг и все старшие офицеры армии подписали письмо, трубач доставил его Эссексу — а тот на следующий день дал такой ответ:

«Милорды, в начале вашего письма вы сообщаете, кто уполномочил вас его послать. Я же, не получив от Парламента, коему служу, никаких полномочий для ведения переговоров, не могу на них пойти, не нарушив тем самым своего долга. Ваш покорный слуга Эссекс. Лоствизил, 10 августа 1644 года».

Этот краткий и резкий ответ произвел то самое действие, на которое рассчитывал король: особы, выказавшие чрезмерное рвение в истории с письмом, устыдились собственного безрассудства; вся армия наконец успокоилась, исполнившись твердой решимости завоевать мечом то, чего не смогла добиться пером.

Между тем к Его Величеству подоспел сэр Ричард Гренвилл, который еще на марше, близ Бодмина, атаковал отряд конницы графа, перебив многих неприятелей, а прочих захватив в плен. Явившись к королю в Боконноке, сэр Ричард доложил Его Величеству о своих действиях и весьма пространно поведал о своих силах — каковые, как выяснилось после всех его высокопарных речей, составляли лишь тысячу восемьсот человек пехоты и шестьсот конницы, в том числе более сотни — из эскадрона королевы (оставшегося в Англии, когда Ее Величество отправилась во Францию. Под начальством капитана Эдуарда Бретта он блестяще сражался в Западном Корнуолле, где сильно помог местному ополчению. Теперь эскадрон включили в состав гвардии короля, которой командовал лорд Бернард Стюарт, а капитан Бретт стал в этом полку майором.

Хотя граф Эссекс оказался запертым на слишком узком и тесном пространстве для такого крупного войска из пехоты и кавалерии, однако в руках его находились верный город Фоуи и выход к морю, благодаря чему он имел возможность получать достаточное количество припасов, ибо в тех краях безраздельно господствовал парламентский флот. И если бы граф удержал свои позиции — расположенные таким образом, что неприятель, принудив его к сражению, сам предоставил бы ему важные преимущества — то у него были бы серьезные основания надеяться, что уже вскоре Уоллер или какие-нибудь другие силы, посланные Парламентом, появятся за спиной короля — точно так же, как армия Его Величества зашла в тыл ему самому. Несомненно, именно этот вполне разумный расчет побуждал его отклонять любые авансы со стороны короля — чему способствовали также свойственные графу упорство и строгая честность, и каждый, кто был хорошо знаком с его характером, мог бы без труда предугадать, какие действие произведут все подобные обращения и попытки. А потому решено было стеснить армию Эссекса еще сильнее и полностью (или хотя в значительной мере) отрезать ей снабжение морским путем С этой целью сэр Ричард Гренвилл вышел со своим отрядом из Бодмина и овладел Ланхидроком, укрепленной усадьбой лорда Робартса, расположенной в двух милях в западу от Боконнока, над рекой, которая протекает от Реприн-бриджа к Фоуи. Наступая с другой стороны (и это имело еще большую важность), сэр Джейкоб Астли с сильной партией пехоты и кавалерии занял Вью-холл, еще одну усадьбу лорда Мохена, стоящую чуть выше Фоуи, а также Пернон-Форт, расположенный милей ниже названного города, в самом устье реки. Астли обнаружил, что оба эти пункта пригодны для обороны, и разместил в них отряды капитанов Пейджа и Гарреуэя — двести солдат при нескольких орудиях; оба капитана доказали его правоту, выполнили свою задачу и защищались так успешно, что Эссекс лишился возможности получать через Фоуи какие-либо припасы морским путем и теперь мог использовать этот город лишь для постоя своих солдат. Все удивлялись, почему граф, так долго владея Фоуи, не потрудился прикрыть подступы к нему крепким заслоном и позволил неприятелю быстро поставить его армию в тяжелейшее положение — ведь предвидеть подобное развитие событий было так же легко, как и предотвратить.

Теперь король мог не торопиться и, не предпринимая ничего серьезного сам, осторожно выжидать, к каким хитрым маневрам прибегнет Эссекс, чтобы нанести удар по его армии или спасти собственную. В таком положении, ограничиваясь мелкими стычками, армии оставались около десяти дней, и тогда король, видя, что прежние меры не приносят полного успеха, решил собрать всю свою армию в кулак и подойти еще ближе к Эссексу, чтобы навязать ему сражение или по крайней мере сильнее тревожить неприятеля на его квартирах. Это давно пора было сделать, так как пришло достоверное известие о том, что сам Уоллер (или какой-то другой парламентский отряд) уже выступил в поход на запад. Исполняя этот план, вся королевская армия двинулась вперед; неприятель вынужден был перед нею отступать, сдавая одну за другой выгодные позиции, и среди прочих — возвышенность Бикон-хилл. Немедленно заняв этот холм, Его Величество тотчас же приказал возвести на нем редут и установить батарею из нескольких орудий, которые, открыв огонь по парламентскому войску, нанесли ему немалые потери, тогда как неприятельские пушки, хотя и отвечавшие на один выстрел двадцатью, не причинили королевской армии особого вреда.

Теперь королевские войска могли без труда обозревать позиции всей вражеской армии и видеть, где стоят пехотные и кавалерийские части Эссекса, и откуда получают они фураж и провиант. Когда же, после внимательного наблюдения, картина стала совершенно ясной, Горинг, с большей частью кавалерии и 1500 пехотинцев, был послан в пункт несколько западнее Сент-Блейза, чтобы еще сильнее стеснить неприятеля и лишить его возможности получать из этих мест припасы. Его солдаты отлично выполнили приказ и не только овладели Сент-Остелом и западной частью Сент-Блейза (так что неприятельская кавалерия оказалась зажатой на небольшом клочке земли, две мили в длину и две в ширину, между реками Фоуи и Блейз), но и захватили Парр близ Сент-Блейза, отняв у врага главный пункт выгрузки доставляемых морем припасов. Остро чувствуя всю тяжесть своего положения, граф начал понимать, что долго ему не продержаться; вдобавок Эссексу стало известно, что посланные ему на выручку из Лондона войска получили сильный отпор в Сомерсетшире, что неизбежно замедлит их марш; и теперь ему нужно было менять прежние планы и искать новые решения.

Поражение при Кропреди (по-видимому, стоившее неприятелю не более тысячи человек убитыми и пленными) привело армию Уоллера в такое расстройство, что ее уже нельзя было вновь заставить сражаться; но когда Уоллер, желая ободрить свои павших духом солдат, отошел на известное расстояние от короля, а затем узнал, что Его Величество двинулся прямо на запад, и к тому же убедился, что его люди каждую ночь толпами дезертируют, он почел за благо отправиться в Лондон, где стал горько жаловаться на графа Эссекса, который-де умышленно обрек его на поражение. Речи эти нашли благодарных слушателей, а самого Уоллера встретили так, словно он вернулся с победой, разгромив армию короля (образ действий, совершенно противный принятому тогда в Оксфорде, где даже мелкие и неизбежные неудачи возбуждали живейшее негодование).

Но когда сам Уоллер отбыл в Лондон (или накануне этой поездки), он отправил на запад вслед за королем, с трехтысячным отрядом кавалерии и драгун, своего генерал-лейтенанта Миддлтона (нам еще придется много говорить об этом человеке, который, будучи вовлечен в мятеж восемнадцати лет от роду, впоследствии заставил людей забыть о дурных поступках своей молодости). Он получил приказ держаться в тылу королевской армии и следить за ее передвижениями, а по пути занять усадьбу одного джентльмена — Доннингтон-касл близ Ньюбери. Там находилась рота, самое большее две роты пехотинцев короля, и неприятель рассчитывал, что Доннингтон-касл (как он полагал, слабо укрепленный) будет сдан по первому требованию. Но комендант Доннингтон-касла полковник Бойз оборонял его столь успешно, что Миддлтон, потеряв при штурме не менее трехсот офицеров и солдат, вынужден был обратиться к коменданту Абингдона с просьбой о срочной присылке нескольких эскадронов, дабы те, блокировав усадьбу, прикрыли от вылазок ее гарнизона большую дорогу на запад — а сам вновь пустился в погоню за королем.

В Сомерсетшире он узнал о больших запасах всякого рода предметов снабжения и об огромных обозах, отправляемых оттуда в Эксетер, где они ждали затем дальнейших распоряжений. Задумав овладеть этой добычей внезапным ударом, он послал майора Карра с 500 кавалеристами. Тот ворвался в деревню, где стоял конвой, и скорее всего захватил бы обоз — однако на выручку конвою вовремя подоспел сэр Фрэнсис Доддингтон с эскадроном кавалерии и отрядом пехоты из Бриджуотера и, после жаркого боя, в котором погибло несколько отличных офицеров короля и среди них майор Киллигрю (подававший большие надежды молодой человек, сын достойного и доблестного отца), полностью разгромил неприятеля, от тридцати до сорока человек уложил на месте, а прочих гнал еще две или три мили. Командир парламентского отряда майор Карр и многие его офицеры попали в плен, еще больше его людей получили тяжелые ранения, а все, захваченное неприятелем, удалось отбить. Эта и другие жестокие схватки, где пропавших без вести всегда оказывалось больше, чем убитых или пленных, нанесли чувствительный урон Миддлтону, и он был только рад отступить в Шерборн, чтобы дать отдых своим измученным солдатам и хоть немного поднять их дух. Узнав об этой неудаче или помехе на пути спешивших ему на выручку войск, граф Эссекс потерял всякую надежду на помощь из Лондона.

Оказавшись в столь скверном положении и понимая, что его солдатам через несколько дней будет нечего есть, граф решил, что сэр Уильям Балфур должен идти на прорыв со всей кавалерией и спасаться, как сможет; сам же он с пехотой предполагал сесть на суда в Фоуи и уйти морем. Но два неприятельских пехотинца (один из них был француз), перебежав к королю, рассказали, что их кавалерия, сосредоточенная по сю сторону реки у города Лоствизил, должна этой ночью сделать попытку прорыва, пехоту же решено отвести в Фоуи и там посадить на суда. Это сообщение совпадало с тем, что удалось выведать иными путями; ему, разумеется, поверили, и обеим армиям (войска принца Морица считались особой армией и квартировали отдельно от прочих) было приказано оставаться всю ночь в боевой готовности и, если неприятельская кавалерия сделает попытку прорыва, атаковать ее с двух сторон. Королевские армии располагались тогда на расстоянии мушкетного выстрела одна от другой, прорывающийся неприятель никак не смог бы обойти находившийся между ними небольшой, но хорошо укрепленный дом, в котором засело пятьдесят мушкетеров. Соответствующий приказ послали Горингу и всем его кавалеристам, кроме того, было еще раз повторено отданное прежде распоряжение разрушить мосты и устроить завалы из деревьев на большой дороге, чтобы затруднить движение неприятеля.

Но вся эта предусмотрительность не принесла успеха, на который можно было с основанием рассчитывать. Ночь выдалась темной и туманной — неприятель не мог желать лучшего — и когда около трех часов утра вся парламентская кавалерия в полной тишине прошла между королевскими армиями на расстоянии пистолетного выстрела от укрепленного дома, мушкеты молчали. Вражескую конницу заметили уже на рассвете, когда она двигалась через пустошь, вне досягаемости пехоты короля, а в готовности к бою оказалась лишь бригада графа Кливленда, так как главные силы кавалерии располагались гораздо дальше. Названная бригада, к которой присоединились несколько поднятых по тревоге эскадронов, атаковала неприятеля с тыла и причинила ему немалый урон убитыми и еще большие взяла пленных. Однако более сильные вражеские отряды (а порой и вся их кавалерия) время от времени разворачивались и наносили ответные удары, так что бригаде Кливленда приходилось останавливаться и отступать, но она упорно продолжала преследование тем же порядком, перебив и взяв в плен более ста человек — за весь март месяц неприятель ни разу не понес таких потерь, как в этот день. Известия о случившемся и приказы главнокомандующего застали Горинга за очередной веселой пирушкой; он встретил их хохотом, а прибывших с ними гонцов презрительно высмеял как паникеров. Кутеж продолжался, пока вся неприятельская кавалерия не прошла через расположение его войск, но и после этого Горинг не бросился за ней в погоню. Таким образом, отряд Балфура (не считая тех, кого подвели измученные кони и кто по этой причине попал в плен) добрался до Лондона с меньшими потерями и усилиями, чем это можно было предположить — к великому позору армии короля и ее гарнизонов, находившихся на пути неприятеля. За столь вопиющую бездеятельность никто не ответил: все слишком хорошо знали, что старший начальник не исполнил свой долг, а потому строгое расследование поведения остальных было сочтено нецелесообразным.

На следующий день, после ухода кавалерии, Эссекс собрал всю свою пехоту, оставил Лоствизил и двинулся к Фоуи, приказав разрушить за собой мост. Но Его Величество с только что возведенного на холме укрепления заметил, что происходит, и послал роту мушкетеров, которые быстро разгромили оставленный неприятелем отряд и таким образом спасли мост; через него король тотчас же выступил вдогонку арьергарду парламентской армии, который отходил так стремительно (хотя и в недурном порядке), что бросил две полукульверины и еще две хорошие пушки, а также часть амуниции. День этот прошел в жарких схватках, в которых погибло немало народу, и если бы королевская кавалерия была многочисленнее (а из ее состава сражалось, хотя и блестяще, лишь два эскадрона гвардии), то он завершился бы для врага кровавым побоищем. Наступил вечер, король остался на поле битвы, причем в такой близости от неприятеля, что выпущенная из парламентских орудий картечь (Его Величество как раз ужинал) ложилась буквально в нескольких ярдах от него. На следующий день (воскресенье, 1 сентября) Батлен, генерал-лейтенант графа Эссекса, взятый в плен в Боконноке, а затем обмененный на одного из офицеров короля, явился от графа с предложением о переговорах. Как только он был отослан обратно, граф Эссекс, с лордом Робартсом и самыми близкими ему офицерами, сел на судно в Фоуи и отбыл в Плимут, оставив всю свою пехоту, артиллерию и боевые припасы на попечение генерал-лейтенанта Скиппона, коему и было поручено добиваться возможно более выгодных условий. Недолго задержавшись в Плимуте, граф взошел на ожидавший его корабль королевского флота и несколько дней спустя прибыл в Лондон, где его встретили с ничуть не меньшей, чем обыкновенно, почтительностью, выказав Эссексу такое уважение, как будто он привел с собой собственную армию, да еще и самого короля.

Король между тем дал согласие на переговоры, стороны заключили перемирие и обменялись заложниками, и тут неприятель прислал предложения, которые были бы вполне уместны при сдаче хорошо укрепленного города после упорной обороны. Но он быстро убедился, что другая сторона не считает его находящимся в подобном положении, и в конце концов согласился сдать свои пушки (с учетом 4 орудий, захваченных несколькими днями ранее, их было 38), 100 бочек пороха с соответствующим количеством ядер и запалов, и около 6000 мушкетов; после чего офицеры получали право уйти, имея при себе шпаги, деньги и личное имущество; для защиты капитулировавших от грабежа конвой должен был сопровождать их до Пула или Саутгемптона; все раненые и больные могли оставаться в Фоуи до своего выздоровления, а затем получить пропуск в Плимут.

Соглашение это было выполнено в понедельник 2 сентября, и хотя срок его истекал поздно вечером, сдавшиеся предпочли уйти уже ночью. Были приняты меры для защиты их от насилий, и однако в Лоствизиле, где парламентская армия долго стояла на квартирах, а затем и в других городах, через которые она в свое время прошла, обыватели, и особенно женщины, заметив у солдат собственные вещи или предметы одежды, недавно ими отнятые, обошлись с ними весьма грубо, а иных даже ограбили; более же всего досталось солдатским женам, которые успели запомниться особой наглостью поведения. Около ста парламентских солдат поступили на службу в королевскую армию, а из шести тысяч, вышедших из Фоуи, в Саутгемптоне не собралось и третьей части. Там их и оставил королевский конвой, причем Скиппон собственноручно засвидетельствовал, что конвойные вели себя чрезвычайно любезно и в полной мере выполнили возложенные на них обязанности.

Пока король действовал на западе, Оксфорд оставался в весьма скверном положении в отношении провианта, фортификаций, численности гарнизона, а также настроений его недружных обитателей: город тогда был переполнен лордами (помимо лордов-членов Тайного совета), иными знатными особами, а еще дамами, которые, если что-то было им не по нраву, превращали в недовольных и всех окружающих. Но даже в отсутствие короля люди, желавшие верно ему служить, действовали столь согласно и единодушно, что им удавалось заставить остальных делать то, чего требовали обстоятельства. Так, они распорядились создать большие запасы хлеба, отвели под склады здания университетов, а заботиться о сохранности зерна поручили его владельцам. Чтобы обеспечить надежное несение караульной службы, они набрали множество волонтеров, и для подобной бдительности имелись веские основания, ибо когда обе парламентские армии находились близ Оксфорда, генерал-майор Браун, уважаемый лондонский гражданин и отважный солдат, был оставлен во главе сильного гарнизона в Абингдоне, откуда, пользуясь численным превосходством, всерьез беспокоил Оксфорд — что заставило упомянутых особ с еще большей энергией продолжить строительство укреплений, которые во многих важных местах были приведены в удовлетворительное состояние. Когда же опасность осады миновала (Уоллер был далеко, не способный уже ни преследовать короля, ни тем более обложить Оксфорд), эти люди решили предпринять нечто еще более значительное.

Незадолго до выступления в поход король обнаружил, что его советники недовольны оксфордским комендантом, грубость и непочтительность которого внушали им глубокую тревогу. Прежде обязанности коменданта исполнял, притом ко всеобщему удовлетворению, сэр Уильям Пеннимен, человек храбрый, великодушный и вдобавок чрезвычайно любезный с людьми всякого звания, ведь он получил хорошее воспитание и отлично знал нравы и обычаи двора. Но после его смерти королева (находившаяся тогда в Оксфорде) сочла, что под защитой католика она будет в большей безопасности, и добилась от короля назначения сэра Артура Астона. Сэр Артур (а он служил тогда в Ридинге) обладал странным свойством внушать к себе глубокое уважение там, где его не знали, и вызывать нелюбовь у тех, кто находился рядом; в Оксфорде же с ним успели познакомиться достаточно хорошо, чтобы испытывать к нему хоть какую-то симпатию. Король это хорошо понимал и чувствовал глубокое беспокойство, видя, что нерасположение к Астону было всеобщим и вполне оправданным. По этой причине Его Величество предоставил чрезвычайные полномочия лордам своего Тайного совета, которым сэру Артуру надлежало подчиняться, что вынудило коменданта обходиться с ними почтительнее, чем это хотелось ему самому — человеку грубому, безмерно любившему деньги и не гнушавшемуся неправедным стяжанием. Кроме того, нескольких офицеров, которые, еще не получив назначения в армию, находились тогда в Оксфорде, лорды (следуя указанию Его Величества) попросили помочь коменданту, главным образом в укреплении города. Один из них, полковник Гейдж, еще недавно командовавший английским полком во Фландрии, получил на прежней службе отпуск и прибыл в Оксфорд, чтобы предложить свои услуги королю.

Человек и в самом деле необыкновенный, он имел крепкое телосложение, приятную наружность и принадлежал к славному роду (дед его был кавалером ордена Подвязки); помимо обширного военного опыта и блестящих способностей командира Гейдж обладал множеством иных достоинств, проистекавших из тонкого воспитания: он был не чужд наукам, сведущ в изящной словесности, великолепно владел испанским и итальянским языками и превосходно изъяснялся по-французски и по-голландски (за последние двадцать лет он почти не бывал в Англии). Равным образом он был хорошо знаком с придворными обычаями и в продолжение многих лет пользовался уважением эрцгерцога Альберта и его супруги Изабеллы, чей большой и блестящий брюссельский двор принадлежал тогда к числу образцовых, так что Гейджа с полным правом считали человеком недюжинного ума и изысканного воспитания. К этому джентльмену лорды-члены Тайного совета относились с особым почтением и в ту пору, когда Оксфорду, по их мнению, угрожала осада, нередко с ним совещались, полагая, что пребывание полковника в городе само по себе способствует его безопасности. Коменданта же, сэра Артура, все это настраивало против Гейджа: он отвергал любые его предложения и прямо-таки ненавидел полковника, да и трудно было найти людей, столь непохожих по характеру и манерам.

Между тем Безинг-хаус, поместье маркиза Винчестера (лично командовавшего гарнизоном) уже три месяца находилось в плотной осаде. Вели ее соединенные парламентские отряды из Гемпшира и Сассекса под начальством полковника Нортона, человека решительного и энергичного, в подчинении у которого находились теперь другие полковники — Онслоу, Джервис, Уайтхед и Морли. Тесно обложенный еще до начала похода короля на запад, Безинг-хаус считался столь важным пунктом, что когда король сообщил в Оксфорд о своем решении двинуться в западные графства, Тайный совет обратился к нему с покорной просьбой не пройти мимо Безинг-хауса и освободить его от осады, однако Его Величество, рассудив, что это сильно замедлит его марш и может заставить Уоллера скорее пуститься за ним в погоню, просьбу отклонил. С тех пор маркиз через своих гонцов беспрестанно упрашивал лордов-членов Тайного совета позаботиться о снятии осады с Безинг-хауса и не допустить чтобы укрепленная усадьба, гарнизон которой доставлял немало беспокойства мятежникам, оказалась в их руках. Жена маркиза, находившаяся тогда в Оксфорде, настойчиво хлопотала о спасении супруга, и всем хотелось удовлетворить ее просьбу, ведь она была дама почтенная и родовитая, сестра графа Эссекса и маркиза Гертфорда, которая, также находясь в Оксфорде, просила мужа принять близко к сердцу тяжелое положение Винчестера. Вдобавок римские католики, коих тогда немало собралось в Оксфорде, считали своим долгом приложить все силы для достижения столь благой цели и вызвались принять участие в деле вместе со своими слугами.

Тайный совет, принимая в расчет, как общее благо, так и интересы отдельных лиц, искренне желал осуществить этот замысел и не однажды обсуждал его с участием офицеров, но комендант Оксфорда всякий раз, и надо сказать, не без оснований возражал против подобного плана как сопряженного со слишком большими трудностями и способного обернуться немалым ущербом для дела короля. Ни один командир, сколько-нибудь сведущий в военном искусстве, утверждал сэр Артур, на это не пойдет, а потому он, Астон, не позволит своему небольшому гарнизону участвовать в столь рискованной авантюре. В самом деле, от Оксфорда до Безинга было целых сорок миль, а между этими двумя городами неприятель держал сильный гарнизон из пехоты и кавалерии в Абингдоне; еще один, столь же многочисленный гарнизон стоял в Ридинге, откуда вражеская конница ежедневно совершала набеги на все окрестные дороги — и это, на считая отряда кавалерии и драгун, квартировавшего в Ньюбери, так что прорыв к Безингу большинству казался едва ли возможным, а успешное возвращение в Оксфорд — и вовсе немыслимым. Однако новые настойчивые требования маркиза, категорически заявившего, что он не продержится более десяти дней, после чего вынужден будет сдаться мятежникам (а условия капитуляции, если принять в расчет его особу и религию, наверняка окажутся самыми тяжелыми), а также мольбы его супруги заставили лордов-членов Тайного совета еще раз рассмотреть этот вопрос, хотя комендант упорствовал в прежнем своем мнении, не видя никаких причин его менять.

Полковник же Гейдж заявил, что хотя он и считает задуманное предприятие (особенно возвращение в Оксфорд) чрезвычайно рискованным, однако если лорды, предоставив собственных слуг, убедят оксфордских джентльменов поступить подобным же образом и принять личное участие в деле, то это позволит набрать один или даже два сильных эскадрона, а он, Гейдж, коль скоро не найдется более достойного командира, охотно примет на себя начальство над этим отрядом и надеется успешно выполнить задачу. А поскольку все это им бодро и уверенно предлагал человек, чьи благоразумие и мужество не вызывали у них ни малейших сомнений, то лорды Совета решили сделать все возможное для осуществления подобного замысла.

Около этого времени, вследствие сдачи Гринленд-хауса (который, вероятно, и не смог бы обороняться дольше, поскольку здание усадьбы было полностью разрушено артиллерийским огнем), в Оксфорд прибыл полк полковника Хокинса; он насчитывал примерно триста человек, а затем был пополнен до четырехсот. Лорды посадили на лошадей своих слуг, что, вместе с волонтерами, охотно вызвавшимися участвовать в деблокаде Безинга, позволило набрать отряд из двухсот пятидесяти отличных всадников. Начальствовать ими было поручено полковнику Уильяму Уэбу, отличному офицеру, прошедшему школу войны во Фландрии. В Оксфорде он соперничал с полковником Гейджем, однако влиятельные католики убедили его стать под команду последнего. С этим отрядом, слишком немногочисленным для столь трудного дела, Гейдж с наступлением темноты вышел из Оксфорда, а наутро достиг леса близ Уоллингфорда, где предполагал дать своим людям отдых. Оттуда он отправил гонца к сэру Уильяму Оглу, коменданту Винчестера. В свое время сэр Уильям пообещал лордам-членам Тайного совета, что если те предпримут попытку снять осаду Безинга, то он пришлет им в помощь сотню кавалеристов и триста пехотинцев из собственного гарнизона. Расчет на его содействие главным образом и побудил оксфордцев решиться на подобное предприятие, и теперь Оглу сообщили, в котором часу утра ему следует атаковать Безинг-Парк, в тылу расположения мятежников; в это же время сам Гейдж должен был ударить с другой стороны, маркиза же попросили тревожить неприятеля вылазками из осажденной усадьбы.

После нескольких часов отдыха и отправки гонца в Винчестер отряд Гейджа, двигаясь глухими тропами, направился к Альдермастону, деревне, расположенной в стороне от больших дорог, где предполагалось устроить еще один привал. Покидая Оксфорд, люди Гейджа надели рыжевато-коричневые шарфы и ленты, чтобы их приняли за парламентских солдат; с помощью этой хитрости они надеялись оставаться неузнанными вплоть до самого момента сближения с осаждающими. Но конный дозор, еще раньше высланный к Альдермастону, обнаружил там неприятельских кавалеристов и, вмиг забыв о своих шарфах, бросился в атаку, несколько человек перебил, а шестерых или семерых взял в плен. Тайна таким образом была раскрыта, и в Безинге скоро узнали о приближающейся опасности. Этот случай вынудил Гейджа уйти из деревни раньше, чем он предполагал и чем этого требовала усталость его солдат. Около одиннадцати вечера они вновь выступили в поход и двигались всю ночь; кавалеристы часто спешивались, уступая своих лошадей пехотинцам, или же усаживали их в седла за собой — тем не менее люди Гейджа закончили этот переход в крайнем изнурении и со стертыми в кровь ногами.

В среду, между 4 и 5 часами утра (из Оксфорда они вышли в ночь на понедельник), солдаты короля находились в миле от Безинга — и вдруг к ним явился присланный Оглом офицер и сообщил, что тот не решается отправить свои эскадроны так далеко, ибо между Винчестером и Безингом располагается многочисленная кавалерия неприятеля. Это разрушило все планы полковника и, поскольку об отходе уже не могло быть и речи, заставило его совершенно изменить образ действий. Вместо атаки в разных пунктах отдельными отрядами — как предполагалось ранее, в расчете на то, что его марш останется неизвестным врагу, а винчестерский гарнизон выполнит свое обещание — он решил ударить всеми силами в одном месте. Гейдж выстроил свой отряд в боевой порядок и, объезжая один эскадрон за другим, обращался к ним с нужными словами — никто другой не умел при подобных обстоятельствах выражаться так сильно и красиво. Затем он велел всем своим бойцам повязать на правой руке выше локтя белую ленту или платок и сообщил им пароль — «Святой Георгий»; еще раньше эти слова довели до сведения маркиза, чтобы во время вылазки его люди и солдаты Гейджа могли отличить своих от чужих и не причинили вреда друг другу.

После чего они двинулись к усадьбе; полковник Уэб командовал правым флангом, подполковник Банкли — кавалерией левого крыла, сам Гейдж вел пехоту; однако уже вскоре в самом конце обширной равнины они заметили отряд из пяти сильных корнетов кавалерии, выстроенный в превосходном порядке на невысоком холме и уже готовый встретить противника. Но прежде чем выйти на позицию, с которой можно было бы нанести удар, им нужно было преодолеть две линии живых изгородей, занятые многочисленными мушкетерами. Стойко выдержав жестокий залп из мушкетов, отряд Гейджа смело атаковал вражескую кавалерию; неприятель сопротивлялся не так долго, как это можно было ожидать от общеизвестной храбрости Нортона (хотя многие его бойцы погибли) — он дрогнул, подался назад и наконец обратился в самое настоящее бегство, ища спасения в безопасном месте, где до него уже не могли добраться преследователи. Пехота же дралась с гораздо большим упорством; под натиском Гейджа она медленно отступала от одной изгороди к другой, пока не отошла в свой укрепленный лагерь, где продержалась еще два часа, и только тогда ее противник смог прорваться с этой стороны в усадьбу. Впрочем, в Безинг-хаусе полковник пробыл недолго; он успел лишь поприветствовать маркиза и передать ему доставленные из Оксфорда боевые припасы (довольно, надо сказать, скудные: 12 бочек пороха и 1200 запалов), после чего, отправив сотню солдат под начальством офицеров гарнизона в соседнюю деревню Безинг, немедленно двинулся со своей пехотой и кавалерией к Безинг-стоку, торговому городку в двух милях от усадьбы. Там он обнаружил большие запасы пшеницы, солода, ячменя, ветчины, сыра и масла и ту их часть, для перевозки которой удалось найти лошадей и телеги, в тот же день отправил в усадьбу — вместе с 14 бочками пороха, несколькими мушкетами, а также 50 головами рогатого скота и сотней овец. Между тем другой отряд, посланный к Безингу, разгромил располагавшегося там неприятеля: от 40 до 50 человек легло на месте, некоторые заперлись в церкви, где вскоре были взяты в плен. Среди них оказались два капитана, Джервис и Джефсон, старшие сыновья главных вождей мятежа в этом графстве и оба наследники обширных состояний. Их отправили под конвоем в Безинг-хаус; прочие же неприятели, осаждавшие усадьбу с этой стороны, бежали под защиту сильных укреплений, возведенных ими в близлежащем парке. Этот и следующий день полковник занимался завозом в усадьбу всякого рода провианта, после чего, с основанием заключив, что гарнизон ее обеспечен всем необходимым на два месяца, стал думать о возвращении в Оксфорд. И вовремя, ибо Нортон, собрав и приведя в порядок своих павших было духом людей и присоединив к ним все эскадроны, располагавшиеся поблизости, появился в виду усадьбы с войском более многочисленным и бодрым, чем прежде, как если бы твердо решил рассчитаться с противником еще до его отхода в Оксфорд. Сверх того надежные люди донесли Гейджу, что части из абингдонского гарнизона расположились в Альдермастоне, а войска, взятые из Ридинга и Ньюбери, заняли две другие деревни на реке Кеннет, которую полковнику предстояло форсировать.

И тогда, желая внушить неприятелю мысль, будто он не собирается уходить немедленно, Гейдж отправил в две или три близлежащие деревни приказы (которые, как он был уверен, враг обязательно перехватит) с требованием до двенадцати часов следующего дня доставить в Безинг-хаус такое-то количество зерна, и с угрозой, если крестьяне не управятся в назначенный срок, прислать тысячу кавалеристов и драгун, которые сожгут их жилища. После чего, собрав около одиннадцати часов вечера всех своих людей (дело было в четверг — наступала вторая ночь его пребывания в усадьбе Винчестера), Гейдж, без барабанного боя и трубного гласа, вышел из Безинга и, следуя указаниям отлично знавших местность проводников, коих предоставил ему маркиз, воспользовался бродом у разрушенного неприятелем моста и незаметно переправился через Кеннет. Кавалеристы посадили в седла пехотинцев, а затем, двигаясь проселочными дорогами, достигли Темзы и переправились через нее вброд милей ниже Ридинга. Таким образом Гейдж ушел от неприятеля и еще засветло добрался до Уоллингфорда, где уже в полной безопасности сделал привал на ночь, дав отдохнуть своим солдатам. На следующий день он благополучно прибыл в Оксфорд, потеряв убитыми лишь двух капитанов, а также нескольких других офицеров и рядовых — всего одиннадцать человек; от сорока до пятидесяти его бойцов получили ранения, впрочем, не слишком опасные. Точно установить урон неприятеля не было никакой возможности; полагали, однако, что он потерял много людей убитыми и ранеными, не считая сотни с лишним пленных. И враги, и друзья единогласно признали это дерзкое предприятие одним из самых блестящих подвигов, совершенных какой-либо из сторон в продолжение войны, что весьма приумножило славу Гейджа как командира.

Глава XVI (1644)

На следующий день после того, как армия Эссекса ушла восвояси и по сути распалась, король возвратился на вою главную квартиру в Боконнок, где дал своим солдатам лишь сутки на отдых. Накануне он приказал Гренвиллу идти с корнуолльской конницей и пехотой к Плимуту, соединиться с Горингом и сообща преследовать кавалерийский отряд Балфура — перейдя мост близ Селтеша, они могли бы без труда его настигнуть. Но Гренвилл потерял драгоценное время ради овладения Селтешем, из которого неприятель уже ушел, бросив одиннадцать пушек, а также известное количество вооружения и боевых припасов, каковые трофеи, как и занятие самого города, не стоили подобного промедления, в конечном счете не позволившего Гренвиллу соединиться с Горингом. Последний же ссылками на отсутствие корнуолльской пехоты пытался оправдать то, что он не вступил в бой с находившимся поблизости Балфуром, но лишь отправил вслед за ним небольшой отряд с приказом тревожить арьергард неприятеля. Во время этого слишком энергичного преследования погиб капитан Сэм Уайнмен, необыкновенно даровитый и подававший большие надежды молодой человек, сын мудрого и превосходного отца, что стало невосполнимой утратой для благородного семейства. Таким образом, Балфур, умело руководя своим отрядом, в полном порядке проделал марш в сто с лишним миль через неприятельскую территорию и, как уже говорилось выше, без сколько-нибудь значительных потерь достиг безопасного места на землях, занятых войсками Парламента.

Как только опасения и страх перед врагом исчезли, поднялся ропот: короля-де убедили предоставить неприятельской пехоте слишком выгодные условия капитуляции, хотя он мог бы заставить ее не просто положить оружие, но сдаться безоговорочно, на милость победителя, и таким образом сделать солдат и офицеров Эссекса военнопленными, что не позволило бы Парламенту так быстро набрать новую армию. Но те, сколько бы их ни было, кто брал на себя смелость сурово осуждать это решение, совершенно не представляли себе тогдашнего состояния и настроения королевской армии, отнюдь не такой сильной, как многим казалось. Каких бы успехов ни добилась она по вступлении своем в Корнуолл в начале августа, когда неприятель совершенно не ожидал появления Его Величества в такой от себя близости, почему отряд королевской кавалерии и сумел застигнуть врасплох и взять в плен в Боконноке многих известных офицеров и даже подполковника из полка самого графа Эссекса — какими бы, повторяю, ни были эти успехи в тогдашних условиях, когда враг был охвачен паникой, обстоятельства сильно изменились к началу сентября, когда подписывались упомянутые статьи, а положившая оружие неприятельская пехота (как это вскоре станет очевидным) была даже многочисленнее, чем королевская пехота в момент оставления армией Его Величества Корнуолла. Оплошность, притом вопиющую, допустила как раз противная сторона — когда ее кавалерия двинулась на прорыв. Если бы враг знал (а он едва ли мог этого не знать), что вся королевская конница, исключая гвардию, находилась тогда у него за спиной, близ Сент-Блейза, то неприятельская пехота вполне могла бы спастись вместе с кавалерией и, пожертвовав единственно лишь своими пушками, незаметно выйти из окружения и выиграть четыре или пять часов времени, ведь при тогдашнем состоянии королевской армии ее необутые и неодетые солдаты, коим пришлось бы двигаться в Девоншире и Сомерсетшире узкими тропинками, по местности, изобилующей живыми изгородями и глубокими канавами, вряд ли сумели бы нанести врагу большой урон. Вдобавок к моменту подписания статей капитуляции король отлично знал, что Миддлтон, несмотря на прежние свои неудачи, вот-вот подойдет к Тивертону, а потому не может быть никаких сомнений, что Его Величество, согласившись на весьма мягкие условия, выказал благоразумия ничуть не меньше, чем милосердия.

После этого блестящего успеха король счел нужным еще раз предложить мир и направил послание обеим Палатам Парламента, в котором изъявлял желание начать на сей счет переговоры, каковое послание было отправлено с трубачом Эссексу после его убытия в Лондон, дабы граф вручил его кому следует — однако Парламент, получив письмо короля, в продолжение трех месяцев так и не удосужился его рассмотреть. Между тем короля убедили завернуть к Плимуту (для чего не требовалось делать большой крюк), ибо все еще имелись основания рассчитывать, что корнуолльские солдаты, как бы сильно ни хотелось им поскорее заняться уборкой урожая, не покинут Его Величество. А если бы король, появившись у стен Плимута, сумел бы им овладеть (что вовсе не считалось невероятным), то он вернулся бы в Оксфорд с великим торжеством, подчинив своей власти весь Запад, ибо после падения Плимута Лайм долго не продержался бы, а король мог бы твердо рассчитывать на значительное пополнение своей армии. С другой стороны, если бы дело оказалось не столь легким и скорым, то король, не задерживаясь под Плимутом, продолжил бы свой марш — что Его Величеству вскоре и пришлось сделать, когда на ультиматум о сдаче города он получил оскорбительный ответ. Дело в том, что комендантом Плимута граф Эссекс оставил лорда Робартса, человека нрава скверного и угрюмого, страшного упрямца, который, лишь потерпев действительное поражение, смог бы поверить, что кто-либо вообще способен взять над ним верх. Убедившись, что договориться с Робартсом невозможно и что овладение городом потребует известного времени, король вернулся к прежнему своему плану и ушел от стен Плимута, поручив его блокаду сэру Ричарду Гренвилу. Человек этот был воспитан как солдат и в свое время подавал большие надежды (не вполне, впрочем, оправдавшиеся); теперь же он самоуверенно пообещал взять Плимут к Рождеству, если все его требования будут удовлетворены. Все выдвинутые им условия были в точности исполнены, однако Гренвил, не потрудившись приблизить свои квартиры к осажденному городу, первым же делом начал войну против супруги, которая, по решению Суда лорд-канцлера, вынесенному за много лет до смуты, владела собственным состоянием. Прибрав к рукам все, что было у нее, он захватил также все поместья лиц, служивших Парламенту, зато против Плимута ничего серьезного не предпринимал. Правда, стоило лишь Гренвилу и Робартсу обменяться посланиями, как между ними вспыхнула смертельная вражда; о любезности или пощаде не было теперь и речи, и попадавших в плен неприятелей каждая из сторон либо предавала мечу на месте, либо, что еще хуже, отправляла на виселицу.

Так как нам еще не раз придется упоминать сэра Ричарда Гренвилла в дальнейшем повествовании, и поскольку многим казалось, что в следующем году с ним обошлись чересчур сурово, то стоило бы, пожалуй, уже сейчас кое-что рассказать об этом человеке, а также о том, каким образом за несколько месяцев до описываемых здесь событий он поступил на службу королю. Гренвилл принадлежал к весьма древнему и славному корнуолльскому роду, который в продолжение столетий дал Англии немало людей мужественных, беззаветно преданных короне и верно ей служивших. По характеру и наклонностям он был совершенно не похож на своего старшего брата, сэра Бевила Гренвилла, достойнейшего человека, павшего смертью храбрых в битве при Лэнсдауне. Будучи младшим братом, он еще в юном возрасте отправился в Нидерланды, чтобы овладеть воинским ремеслом, в коем упражнялся под началом величайшего полководца той эпохи принца Морица, поступив в полк милорда Вера, командовавшего тогда всеми английскими волонтерами в Голландии. Там он приобрел репутацию храброго человека и отличного офицера, а также, после двух лет службы, капитанский чин. Около этого времени, в конце правления короля Якова, вспыхнула война между Англией и Испанией, и Гренвилл, теперь уже майор пехотного полка, участвовал в походе на Кале. Вскоре началась война с Францией; Гренвилл встретил ее в том же звании и на острове Ре сумел снискать особое расположение герцога Бекингема, командовавшего экспедицией, а после злосчастной эвакуации с острова был произведен в полковники — по общему мнению, вполне заслуженно.

С каждым днем герцог относился к нему все лучше, и вот, по благородству своей натуры (а был он человек необыкновенно великодушный), Бекингем решил помочь Гренвиллу составить себе состояние, для чего, пустив в ход свой вес и влияние, устроил брак Гренвилла с одной богатой вдовой, женщиной необычайной и еще не успевшей увянуть красоты. Правда, вдовья часть наследства, полученная ею по смерти мужа (младшего брата графа Саффолка), была невелика, но от родителей ей досталось крупное имение близ Плимута, вдобавок она владела немалым движимым имуществом, почему и слыла по своему богатству лучшей партией в Западной Англии. При содействии герцога сэр Ричард Гренвилл (ибо теперь он был возведен в звание рыцаря и баронета) добился руки этой дамы и таким образом приобрел обширное имение на границе своего графства, где его собственная фамилия пользовалась немалым влиянием и авторитетом. Между тем война вскоре закончилась, а сэр Ричард лишился своего могущественного покровителя и отныне мог рассчитывать лишь на состояние жены — вполне достаточное для покрытия естественных для человека его общественного положения расходов, но неспособное удовлетворить его тщеславные амбиции и к тому же, если верить молве, оказавшееся не столь большим, как он надеялся. Разочарованный в смысле материальном, сэр Ричард сделался холоден к супруге, и та, женщина властного и надменного нрава, да еще и превосходившая мужа умом, была глубоко уязвлена его оскорбительным пренебрежением и даже не пыталась как-либо расположить его к себе мягкостью. Несколько лет они прожили вместе, в неприглядных домашних ссорах; все это время Гренвилл распоряжался ее имуществом как единственный владелец, не желая выделить супруге, из ее же средств, особого содержания, и, в ее собственной усадьбе, предавался тем беспутствам, переносить которые женщинам всего тяжелее. Наконец, она нашла способ покинуть сэра Ричарда и была тепло принята в семье первого мужа, всегда относившейся к ней с большим уважением.

Поначалу отсутствие супруги нисколько не смущало Гренвила — но тут держатели перестали платить ему ренту, и он неожиданно для себя оказался совершенно лишен имущества жены, на доходы с которого жил до сих пор. Внезапно выяснилось, что еще до замужества с Гренвилом она завещала все свое состояние графу Саффолку, и теперь граф, как законный его владелец, потребовал, чтобы ренты выплачивались именно ему. Это привело к тяжбе в Суде лорд-канцлера между сэром Ричардом Гренвиллом и графом Саффолком; разбиравший дело лорд Ковентри установил, что соответствующие документы о передаче недвижимости имеют всю законную силу, а потому иск сэра Ричарда не может быть удовлетворен, ибо по закону и по праву земля принадлежит графу. Задетый за живое Гренвилл — а он не привык сдерживать свое бешеное злоречие по адресу тех, кто был ему не по нраву — пришел в такую ярость, что, после многочисленных попыток устроить личную ссору с графом, излил свою месть в совершенно гнусных и отвратительных выражениях, которые власть и правосудие в ту пору не могли оставить безнаказанными. Граф потребовал удовлетворения через Суд звездной палаты, которая приговорила Гренвилла к уплате 3000 фунтов компенсации за ущерб Саффолку и вдобавок оштрафовала его на 3000 фунтов в пользу короля (предполагавшего отдать эти деньги графу). До взыскания с него всей этой суммы сэр Ричард был заключен в тюрьму Флит — мера, которая всем тогда показалась слишком жестокой и суровой и возбудила общее сочувствие к несчастному джентльмену.

Проведя много лет в строгом заключении, сэр Ричард незадолго до начала смуты сумел бежать из тюрьмы и уехать на континент, где и оставался вплоть до созыва Парламента, принесшего столько бедствий королевству. Услыхав же о том, что многие решения, принятые некогда Судом звездной палаты, отменены, а пострадавшие особы освобождены от наказания, он возвратился в Англию и подал ходатайство о пересмотре своего дела, для чего был назначен особый комитет — но прежде чем тот успел прийти к какому-либо решению, вспыхнул мятеж в Ирландии. Среди первых частей, набранных и посланных для его подавления Парламентом (которому король, к несчастью, поручил борьбу с мятежниками), туда, благодаря своей репутации отличного офицера, был отправлен во главе сильного эскадрона и сэр Ричард Гренвилл. Он служил майором в собственном кавалерийском полку графа Лестера и пользовался немалым уважением последнего. Но еще выше его ценил Парламент — за те зверства, которые чинил он каждый день по отношению к ирландцам. Жестокость Гренвилла (а жертвами ее становились лица обоего пола, молодые и старые) была столь многоообразна — он, например, вешал немощных стариков, если те не говорили, где лежат их деньги, а он был уверен, что деньги у них есть, и даже старух, порой знатных дам, если захваченная у них добыча не вполне соответствовала его ожиданиям — что в эти истории трудно поверить, хотя мы точно знаем, что они правдивы.

После того как в Ирландии было заключено перемирие, Гренвилл объявил, что совесть не позволит ему долее там оставаться. Столь решительным протестом против перемирия он еще сильнее расположил к себе Парламент, и в начале года, после битвы при Алресфорде, сэр Уильям Уоллер (он как раз готовился к походу на запад), то ли по собственному почину, то ли прислушавшись к чьим-то рекомендациям, предложил сэру Ричарду пост командующего кавалерией в своей армии. Тот с радостью согласился, многозначительно при этом намекнув, что его влияние в Девоншире и Корнуолле могло бы принести немалую пользу Парламенту. От Парламента он получил круглую сумму на обзаведение собственным выездом (в подобных вещах Гренвилл всегда любил пышность более чем обыкновенную), а сэр Уильям, видевший в нем верного друга и опытного офицера, коего советами он желал руководиться в своих действиях, открыл ему свои замыслы, со всеми их причинами и основаниями.

Первым и главным из них был внезапный захват Безинг-хауса, каковой предполагалось произвести в сговоре с лордом Эдуардом Полетом, братом маркиза Винчестера. Полет находился тогда в Безинге и, разумеется, не вызывал у брата ни малейших подозрений. Для более удобного осуществления этого плана первым к Безинг-хаусу должен был отправиться сэр Ричард Гренвилл с отрядом кавалерии: ему предстояло все устроить и подготовить до прибытия самого Уоллера. Назначив своим кавалеристам сбор в Бегшоте, Гренвилл в тот же день выступил из Лондона, сопровождаемый единственно лишь собственной свитой. Зрелище было великолепным: запряженная шестеркой карета, огромный фургон, запряженный другой шестеркой, несколько лошадей в поводу и множество слуг. Добравшись с этим поездом до Стейна, Гренвилл свернул с дороги на Бегшот и направился прямиком в Ридинг, где стоял королевский гарнизон, а оттуда, не теряя времени, в Оксфорд, где был принят королем тем более любезно, что его появление оказалось совершенно неожиданным. Он выдал королю план внезапного захвата Безинга, после чего король через гонца немедленно сообщил все полученные сведения маркизу, который тотчас же арестовал брата и прочих заговорщиков. Те во всем сознались, подробно рассказав о своих тайных сношениях и пересылках с неприятелем. Маркиз уговорил короля ограничиться удалением своего брата из гарнизона после наказания его сообщников. Счастливое и своевременное раскрытие этого заговора позволило спасти важный укрепленный пункт (который в противном случае был бы неизбежно потерян уже через несколько дней) и не могло не вызвать прилива теплых чувств к особе самого разоблачителя. Палаты же обрушились на Гренвилла с жестокими упреками, вполне естественными после подобной измены, и приговорили его к тем карам — лишение всех прав, конфискация имущества и изъятие из амнистии — коим подвергали они обыкновенно людей, причинивших им наибольший вред или вызывавшим у них бешеный гнев. Это было единственное, чем Гренвилл пытался впоследствии оправдать собственную жестокость к попадавшим в его руки неприятелям.

Из Оксфорда он сразу же отправился на запад (даже не успев получить назначения в действовавшие там войска): ему-де, уверял Гренвилл, не терпелось помочь полковнику Дигби. После ухода армии принца Морица Дигби был оставлен для блокады Плимута и действовал весьма храбро и решительно. Гренвилл привез полковнику письмо от короля, с приказанием ввести сэра Ричарда во владение поместьем жены (находившемся на занятой войсками Дигби территории): оно подлежало секвестру, поскольку супруга Гренвилла жила тогда в Лондоне и горячо поддерживала Парламент. Полковник в точности исполнил приказ, и таким образом все это поместье — главный предмет вожделений сэра Ричарда — по прошествии многих лет вновь оказалось в его руках.

Водворившись в усадьбе, которую он именовал «своей собственной», Гренвилл нанес однажды визит полковнику и обедал у него; на обратном же пути сэра Ричарда сопровождали кавалеристы, любезно предоставленные ему Дигби в качестве охраны на случай нежданной встречи с неприятелем (гарнизон Плимута часто устраивал вылазки). Возвращаясь с ними домой, он заметил, как из соседнего леса выходят четверо или пятеро незнакомых ему людей с вязанками краденых дров за плечами. Гренвилл приказал своим всадникам их поймать, и когда выяснилось, что это солдаты плимутского гарнизона, велел одному из пленников повесить остальных; желая спасти свою жизнь, тот повиновался. Столь непреодолимой была свирепая склонность сэра Ричарда к бессудным и беззаконным расправам, приобретенная им еще в Ирландии.

Вскоре после этой истории, во время одной из вылазок, предпринятых пехотой и кавалерией из Плимута, полковник Дигби (человек изумительно храбрый и вдобавок более уравновешенный и не столь подверженный внезапным вспышкам гнева, как прочие члены его семейства), решительно атаковав неприятеля, разгромил его и обратил в бегство, но сам получил в рукопашной схватке тяжелое ранение в глаз рапирой, едва не задевшей его мозг. Солдаты вынесли полковника с поля боя, но он так никогда и не оправился от последствий своего ранения. После этого несчастья командование принял сэр Ричард Гренвилл; он руководил блокадой Плимута несколько месяцев, но при приближении графа Эссекса вынужден был отойти в Корнуолл, где мы и застали его в тот момент, когда туда прибыл король.

Столь пространное отступление, посвященное одному человеку, может показаться неуместным и даже проникнутым чрезмерной враждебностью к памяти того, кто умел кое-что делать хорошо и оказал известные услуги королю; но лица, осведомленные о событиях следующего года (мы опишем их со всей точностью далее) и знающие о тех строгих мерах, к коим сэр Ричард вынудил прибегнуть принца — и на которые сам Гренвилл громко жаловался впоследствии всему свету, заставив иных благомыслящих особ поверить, будто с ним обошлись слишком жестоко и даже нанесли ему личное оскорбление — вправе считать это подробное повествование до известной степени необходимым, коль скоро мы желаем составить ясное и полное понятие о жизни, характере, нраве и склонностях подобного человека.

Король очень хотел поскорее вернуться в Оксфорд, да и не мог теперь строить иных планов, хотя ясно при этом понимал, что его взбешенные враги непременно постараются создать на его пути все мыслимые преграды и препятствия. Король знал, что Уоллер вот-вот выступит из Лондона, что Миддлтон отошел из Тивертона на соединение с ним, а Манчестер получил приказ двигаться со своей победоносной армией на запад; и если бы король надолго отсрочил выступление в поход, то ему, чтобы прорваться в Оксфорд, пришлось бы выдержать еще одну битву. Но после шести месяцев изнурительных маршей и прочих тягот службы армия его нуждалась хоть в каком-то отдыхе и восстановлении сил; пехотинцам не хватало обуви и одежды, кавалеристы находились в скверном настроении, а безденежье могло лишь усугубить их недовольство. Чтобы найти средства против этих зол, король, на следующий же день после отхода от Плимута, в сопровождении лишь собственного эскадрона гвардии и высших должностных лиц двора направился в Эксетер, приказав армии медленными переходами двигаться за ним и стать на квартиры в Тивертоне и соседних городах, куда его войска и прибыли 21 сентября.

Тут Его Величество быстро понял, до какой степени беспрестанная тяжелая служба, даже без больших боев, уменьшила и ослабила его армию. Его собственный корпус пехоты, при вступлении в Корнуолл имевший 4000 человек, заметно поредел; а пехота принца Морица, насчитывавшая целых 4500 бойцов, когда король впервые увидел ее в Киртоне, не имела теперь и половины этого числа. В отряде Гренвилла, который вызвал некогда столько шума и даже был сочтен достойным наименования «армии», с сэром Ричардом осталось теперь для блокады Плимута лишь 500 пехотинцев и 300 кавалеристов; прочие куда-то исчезли — а скорее всего, сам Гренвилл, прибегнув к обычной своей уловке, предложил своим солдатам задержаться на время в Корнуолле, а затем вновь присоединиться к нему. Многие так и поступили, ведь его войско внезапно увеличилось, с королем же на восток выступили лишь немногие из корнуолльцев. Лошади были до крайности изнурены, многие пали во время долгих маршей, что лишь усиливало недовольство всадников, и теперь, чтобы кавалерия могла вновь выступить в поход, требовалось принять обширные меры по снабжению ее всем необходимым. Благодаря деятельному усердию специальных комиссаров, назначенных в Девоншире, Его Величество уже через несколько дней имел в своем распоряжении 2000 фунтов, которые были затем розданы кавалеристам, а также 3000 суконных мундиров, вместе с большим количеством обуви и чулок, которые получили пехотинцы. Прочие нужды кавалерии и пехоты предполагалось удовлетворить сразу же по вступлении армии в Сомерсетшир: тамошние комиссары твердо обещали все подготовить в срок.

До выступления армии из Эксетера королю следовало позаботиться еще о двух столь же важных вещах — надежной блокаде неприятельских войск в Лайме (ободренные своими успехами, они устраивали дерзкие вылазки, доходя порой до стен Эксетера) и сдерживании еще более сильного вражеского гарнизона в Таунтоне. Дело в том, что принц Мориц, сняв осаду Лайма, вывел, к несчастью, гарнизон из Таунтона — 800 бойцов под начальством сэра Джона Стоуэлла, который, как человек изумительной храбрости и верности, никогда бы не сдал город — и оставил в замке лишь 80 солдат под командой одного лейтенанта, а тот подло его сдал по первому же требованию проходившего мимо со своей армией Эссекса, за что впоследствии был по всей справедливости казнен. Теперь же, благодаря оставленному Эссексом гарнизону, а также неимоверной злобе и гордыне обывателей, Таунтон превратился в мучительную занозу в теле этого многолюдного графства.

Для исправления первого из зол выделялись части, входившие в состав эксетерского гарнизона и подчиненные сэру Джону Беркли; к тому же, пока королевская армия стояла в Эксетере, удалось овладеть Барнстейплом, что освободило Беркли от многих забот. Что же касается таунтонского предприятия, то здесь выбор командира оказался менее удачным: полковник Уайндем хотя и был известен своей блестящей храбростью и безусловной верностью, однако из-за царивших в графстве раздоров и несогласий не сумел выполнить порученную ему задачу. Чтобы поскорее покончить со всеми этими делами, король, не проведя в Эксетере и недели, спешно выступил к Чарду в Сомерсетшире, где простоял дольше, за что впоследствии дорого заплатил, ибо в противном случае он смог бы достигнуть Оксфорда прежде, чем неприятель успел бы сосредоточить на его пути достаточные силы. Но даже эта задержка была неизбежной — разве что король предпочел бы двинуться дальше, так и не дождавшись денег и обмундирования (обещанных и наконец-то доставленных сомерсетширскими комиссарами), что едва ли понравилось бы его солдатам.

В последний день сентября король выступил из Чарда. Ночь он провел в поместье лорда Полета, где его встретил принц Руперт, рассказавший королю о печальных событиях на севере, а также о том, что он оставил там 2000 кавалеристов под начальством сэра Мармадьюка Лангдейла — которых принц вполне мог бы привести с собой, что позволило бы королю завершить западный поход блестящим успехом. После чего принц немедленно возвратился в Бристоль, имея приказ как можно скорее двинуться в Глостершир с конницей сэра Мармадьюка Лангдейла, а также с двухтысячным отрядом пехоты полковника Чарльза Джерарда, находившимся тогда в Уэльсе. Подобный образ действий, вероятно, вынудил бы неприятеля разделить силы, а если бы он предпочел и далее держать их вместе, то принц, выступив из Глостершира, сумел бы соединиться с королем. Но приказания эти не были вовремя исполнены. Вся королевская армия состояла тогда из 5500 пехотинцев и примерно 4000 кавалеристов; Уоллер со своей конницей уже подошел к Бленфорду, но после разгрома нескольких его эскадронов кавалерией короля отступил в Шефтсбери и близлежащие части Уилтшира. Для короля было чрезвычайно важно, прежде чем он покинет эти края, выручить Портленд-касл, находившийся в осаде со времени западного похода Эссекса. С этой целью он направился в Шерборн, где простоял шесть дней — слишком долгий срок, если не предположить, что подобным промедлением он надеялся помочь своему племяннику принцу Руперту в его марше. Впрочем, за это время король освободил от осады Портленд-касл. Сэр Льюис Дайвс, со своим полком закаленных солдат и небольшим отрядом кавалерии, был оставлен в Шерборн-касле и назначен командующим в Дорсетшире в надежде, что благодаря собственным усилиям и доброму расположению жителей графства он сумеет набрать достаточно людей для взятия Уэймута — и сэр Льюис совершил все, что можно было от него с основанием ожидать. По пути в Оксфорд Его Величество очень хотел деблокировать Доннигтон-касл и Безинг, вновь осажденный почти всей неприятельской армией, а затем послать сильный отряд на выручку Бенбери, тесно обложенному Джоном Финнзом (одним из сыновей лорда Сэя) и всеми неприятельскими силами из Нортгемптоншира, Уорвика и Ковентри. Сэр Уильям Комптон храбро оборонял Бенбери уже три месяца, но к этому времени положение его стало отчаянным.

Чтобы спасти все эти крепости, король прибыл 5 октября в Солсбери, где ему стало известно, что Уоллер со своими эскадронами стоит в Андовере, Манчестер с 5000 пехоты и кавалерии и 24 пушками уже достиг Ридинга, а четыре полка лондонской милиции только что выступили ему навстречу, и наконец, что 3000 пехотинцев и кавалеристов Эссекса, располагающиеся близ Портсмута, ждут приказа, чтобы двинуться на соединение с остальными парламентскими армиями. Эти сведения вполне могли бы склонить Его Величество к мысли ускорить марш к Оксфорду. Такое решение было бы тем более разумным, что в Солсбери король получил письмо от Руперта, в котором принц сообщал, что не сможет прибыть с войсками так скоро, как рассчитывает Его Величество — и как того действительно требовало положение короля. В случае принятия такого решения и Бенбери, и Доннингтон-касл можно было бы своевременно освободить от осады, но тут Горинг, в приступе крайнего легкомыслия, стал усердно склонять короля к иному образу действий — совершив быстрый и скрытный марш, внезапным ударом разбить Уоллера, который с 3000 кавалеристов и драгун стоял в Андовере, довольно далеко от прочих неприятельских войск. Совет единодушно поддержал Горинга, и король согласился с его предложением.

Всю захваченную у Эссекса артиллерию король еще раньше оставил в Эксетере; теперь же он отослал все большие пушки в Ленгфорд, поместье лорда Горджа, находившееся в двух милях от Солсбери и занятое гарнизоном в 150 солдат под командой одного опытного офицера. Остальные орудия вместе с обозом располагались в Уилтоне, усадьбе лорда Пемброка, под охраной пехотного полка. Общий сбор армии король назначил на семь часов утра близ Кларендон-парка; вокруг Солсбери выставили крепкую стражу, чтобы обыватели не могли выйти из города и Уоллер ничего не узнал о замысле короля, и если бы вся армия собралась в назначенный срок (что случалось нечасто, хотя Его Величество неизменно обнаруживал в подобных вещах строгую пунктуальность и никогда не опаздывал), то задуманный план удалось бы осуществить с полным успехом. Но хотя пехота принца Морица подошла лишь к одиннадцати часам, так что вся армия выступила не ранее полдня, Уоллер узнал о приближении неприятеля только тогда, когда тот находился уже в четырех милях от Андовера. Сэр Уильям со всем своим войском выступил навстречу королю, как если бы собирался дать бой неприятельской армии, но, заметив, что она весьма многочисленна и движется в превосходном порядке, передумал и отвел своих людей в город, приказав прикрывать отступление сильному отряду кавалеристов и драгун. Но королевский авангард смело их атаковал, учинил им страшный разгром, обратил в бегство и погнал в город; многие были изрублены во время преследования, и только наступление темноты спасло остальных, помешав победителям продолжить погоню. Весь неприятельский отряд рассеялся, и его нескоро удалось собрать вновь, так что король провел эту ночь в Андовере. Разгром войск Уоллера и слабое их сопротивление настолько подняли дух солдат короля, что теперь они желали ни больше ни меньше, как сразиться со всей вражеской армией. Король, однако, не имел намерения ни самому искать боя, ни уклоняться от сражения, если неприятель окажется у него на пути. Он решил освободить от осады Доннингтон-касл, лежавший несколько в стороне от дороги на Оксфорд. Для этого он велел как можно скорее перевезти оставленные в Ленгфорде и Уилтоне пушки в назначенный им пункт между Андовером и Ньюбери, после чего, дождавшись подхода своей артиллерии, направился к Ньюбери, в миле от которого и находился Доннингтон-касл.

Когда Миддлтон, продолжив марш на запад, увел свои войска от Доннингтон-касла, блокирование замка было поручено полковнику Хортону, и тот в течение некоторого времени довольствовался дальней блокадой. Но после того как ультиматум о сдаче был отвергнут и стало ясно, что гарнизон располагает достаточными запасами, Хортон, получивший подкрепления из Абингдона и Ридинга, решил приступить к тесной осаде, которую и начал 29 сентября. Он повел апроши, установил у подножия холма близ Ньюбери батарею и принялся столь щедро угощать осажденных ядрами из тяжелых орудий, что за двенадцать дней непрерывной бомбардировки разрушил три башни и снес часть стены. Вообразив, что этим ему уже удалось вразумить коменданта и сломить упорство гарнизона, Хортон послал еще один ультиматум. Похваляясь великой своей добротой, которая ныне, когда осажденные оказались в полной его власти, единственно и побуждает его предлагать им сохранение жизни, при условии сдачи замка к десяти часам утра в среду, полковник объявлял перед лицом Господа, что если его милость будет отвергнута, то ни один солдат гарнизона в живых не останется. Столь грозные и высокопарные речи лишь насмешили коменданта, и он ответил, что будет и далее защищать замок, а пощады не примет и не даст. В это время к Ньюбери подошел со своими войсками сам Манчестер и, получив на собственный ультиматум ответ ничуть не более удовлетворительный, назначил на следующий день штурм. Однако его солдаты, наслышанные об упорстве и решимости осажденных, уклонились от столь жаркого дела и предпочли до вечера засыпать Доннингтон-касл ядрами, после чего установили батарею с другой стороны замка и начали рыть траншеи. Тогда комендант предпринял смелую вылазку и выбил их из окопов; множество неприятельских солдат, а с ними и командовавший осадными работами подполковник, легли на месте, старшему канониру прострелили голову; комендант же, захватив с собой немало оружия, почти без потерь вернулся в замок. Но уже следующей ночью неприятель завершил возведение батареи и бомбардировал замок несколько дней кряду, пока не узнал о приближении армии короля, после чего отвел свою артиллерию. Лондонская милиция еще не подоспела, и граф почел за благо удалиться от Доннингтон-касла на некоторое расстояние; всего же осаждающие выпустили за 19 дней свыше 1000 крупных ядер, не причинивших, впрочем, гарнизону иного ущерба, кроме разрушения ветхих участков стены.

Когда король прибыл в Ньюбери, к нему явился комендант Доннингтона и за свое доблестное поведение был посвящен в рыцари; неприятеля же страшились или опасались тогда так мало, что Его Величество решил, прежде чем продолжить движение к Оксфорду, освободить от осады Безинг и Бенбери. Настойчивые просьбы о помощи шли теперь из Бенбери-касла, гарнизон коего из-за крайнего недостатка в провианте (солдаты съели почти всех лошадей) уже готов был капитулировать; и Его Величество охотно дал согласие на то, чтобы граф Нортгемптон, командовавший войсками в тех краях и оставивший комендантом в Бенбери своего храброго брата, во главе трех полков кавалерии попытался выручить осажденных. В Осксфорд были посланы письма с приказом полковнику Гейджу взять из тамошнего гарнизона отряд кавалерии и пехоты и идти навстречу графу. Точно исполнив приказания короля, граф и полковник нежданно для противника подошли к Бенбери, однако к югу от города, близ небольшого укрепления, они заметили построенную пятью отрядами неприятельскую кавалерию, намного превосходившую их числом и, как можно было подумать, вполне готовую дать им бой, опираясь на столь выгодную позицию. Но после нескольких выстрелов из двух маленьких пушек, которые привез из Оксфорда полковник Гейдж, неприятель дрогнул и в большом беспорядке оставил свои позиции. Вражеская артиллерия и обоз были высланы из города еще прошлой ночью, а парламентские пехотинцы — свыше семисот человек — бежали из Бенбери, едва завидев приближающиеся эскадроны короля. Полковник Гейдж с пехотой направился прямо в замок, чтобы вызволить запертый там гарнизон, а граф Нортгемптон погнался за вражеской кавалерией и почти настиг ее, так что неприятель решил остановиться и принять бой. Яростно его атаковав и опрокинув, Нортгемптон, невзирая на засевших в живых изгородях мушкетеров, преследовал бегущих до тех пор, пока совершенно их не разгромил и рассеял; причем командовавший парламентским отрядом Фиеннес-младший скакал, не останавливаясь, до самого Ковентри. Большая же часть пехоты, рассеявшись среди изгородей, сумела спастись прежде, чем из города подоспел полковник Гейдж. В ходе преследования, однако, были захвачены пушка, три фургона с вооружением и амуницией и двести лошадей, многие неприятели перебиты, а свыше сотни, включая двух кавалерийских офицеров, взяты в плен — все это ценой потери одного капитана и девяти рядовых кавалеристов; несколько офицеров и солдат получили ранения, впрочем, не смертельные. Так Бенбери-касл был освобожден от осады, длившейся целых тринадцать недель; гарнизон его оборонялся с величайшей доблестью, и даже когда у него остались не съеденными только две лошади, не пожелал принять парламентера с требованием о капитуляции.

Хотя деблокада Бенбери вполне удалась, вскоре король дорого за нее заплатил: на другой же день после этого успеха полковник Урри — шотландец, некогда служивший Парламенту, а затем, как уже упоминалось с одобрением при описании событий прошлого года, перешедший на сторону короля и оказавший ему важные услуги — после вступления Его Величества в Корнуолл затребовал паспорт для выезда на континент (по своему обыкновению, он снова был чем-то недоволен). Но вместо того, чтобы сесть на корабль и покинуть Англию, Урри спешно направился в Лондон, поступил на службу в войска графа Манчестера и рассказал все, что знал об армии Его Величества, подробно описав характер и привычный образ действий высших ее начальников; и теперь неприятель располагал сведениями о составе, настроении и слабостях королевской армии и вдобавок получил известие, что граф Нортгемптон с тремя полками отправился освобождать от осады Бенбери. Два дня спустя все войска Эссекса и Уоллера соединились с Манчестером (к которому уже прибыла лондонская милиция), и парламентская армия, состоявшая теперь из 8 000 пехоты с не меньшим количеством кавалерии, двинулась против короля — а тот, даже с учетом ушедших полков Нортгемптона не имевший и половины этого числа, по-прежнему стоял в Ньюбери, в намерении дождаться возвращения графа и предпринять что-нибудь для деблокады Безинга, ведь Его Величеству и в голову не приходило, что неприятель сумеет так быстро сосредоточить силы.

Теперь, когда вся вражеская армия, получившая прямой приказ дать бой королю, появилась в такой близости от Тетчема, рассчитывать на благополучный отход к Оксфорду было уже поздно, и Его Величество, чуждый, впрочем, всякого страха, решил действовать оборонительно. Город Ньюбери и река, надеялся король, обеспечат ему крепкую позицию, которую неприятель не рискнет сразу же атаковать; его собственные солдаты получат кров над головой, тогда как парламентской армии придется ночевать в чистом поле на холоде (а он становился все сильнее), что в конце концов и вынудит ее к отступлению. Устроив главную квартиру в Ньюбери, король выставил сильные заслоны к югу от города, однако большая часть его армии располагалась фронтом к неприятелю в нескольких местах — большой усадьбе м-ра Долмена в Шоу, в соседней деревне (ее прикрывала река, протекавшая неподалеку от Доннингтон-касла), в здании между этой деревней и Ньюбери (вокруг него возвели укрепления) и, наконец, у мельницы на реке Кеннет. Все эти пункты находились к востоку от Ньюбери. Прямо же на север от него расстилались два неогороженных поля, где расположилась большая часть конницы с артиллерией и обозом; в полумиле к западу от города находилась деревня Спин, а за ней — небольшая пустошь. В деревне стояла вся пехота принца Морица с отрядом кавалерии; там же, где начиналась пустошь, соорудили редут. В таком положении королевская армия оставалась два дня, а многочисленные попытки неприятеля сбить ее с позиций были отражены с немалым для него уроном.

В воскресный день 27 октября, на самом рассвете, тысяча солдат армии графа Манчестера вместе с полками лондонской милиции спустились с холма, незаметно переправились через речку близ Шоу и атаковали отряд, который должен был охранять проход недалеко от усадьбы. В том месте, где это дефиле было укреплено траншеями, находился сэр Бернард Астли. Во главе сильной партии мушкетеров он тотчас же обрушился на врага и опрокинул его; мало того — обращенные в бегство парламентские солдаты привели в расстройство два других отряда, спешившие им на помощь. В ходе преследования многие были перебиты или утонули в реке, удалось также захватить более двухсот мушкетов. Весь этот день жаркие бои шли в разных местах; врагу, чьи потери оказались гораздо выше, чем у короля, почти удалось окружить армию Его Величества. Наконец, около трех часов пополудни Уоллер, во главе собственных войск, а также частей, состоявших некогда под началом Эссекса, решительно атаковал укрепление близ деревни Спин и форсировал реку. Офицер, командовавший выставленным здесь заслоном из пехоты и кавалерии, оборонялся не самым лучшим образом; к тому же многие его солдаты еще раньше покинули свои посты, поскольку не могли поверить, что в это время дня неприятель осмелится атаковать самый, как считалось, сильный участок позиций королевской армии. И, однако, перебравшись на другой берег реки, неприятель в превосходном порядке, с сильными отрядами пехоты в центре и кавалерией на флангах, двинулся к пустоши, а оставленная там конница после недолгого сопротивления отступила; впрочем, противник явно превосходил ее числом, ведь большая часть всадников, уверенная, что переправа надежно прикрыта, отправилась за фуражом для своих лошадей.

Так неприятель овладел деревней Спин и стоявшими там орудиями; королевская же пехота отошла к живым изгородям неподалеку от широкого поля между названной деревней и Ньюбери, где и закрепилась. В это самое время правое крыло вражеской конницы, с сотней мушкетеров в авангарде, обогнуло холм и, выйдя на неогороженное поле, столкнулось с сильным отрядом кавалерии короля, поначалу пришедшим в некоторое замешательство. Но кавалерийский полк королевы под начальством сэра Джона Кансфилда доблестно атаковал многочисленного неприятеля, разгромил его и гнал почти полмили, изрубив большинство мушкетеров и очень многих кавалеристов, так что весь неприятельский правый фланг был рассеян, и его в тот день уже не удалось собрать и привести в порядок. Король, принц, многие лорды и иные особы из свиты его Величества находились тогда посреди поля, но даже личное присутствие монарха не смогло удержать от позорного оставления позиций тех кавалеристов, которые запаниковали при приближении неприятеля. И если бы не лихая атака сэра Джона Кансфилда, позволившая прочим эскадронам оправиться и ударить врагу во фланг, то сам король оказался бы в чрезвычайно опасном положении.

В это время неприятельская кавалерия левого фланга приближалась к северному краю широкого поля, но она еще не успела его достигнуть, когда Горинг с бригадой графа Кливленда яростно ее атаковал и заставил в большом расстройстве отступить за живые изгороди; продолжая преследование, Горинг сам был атакован свежими эскадронами врага, но он и им нанес тяжелое поражение, уложив на месте множество неприятелей. Он не только разгромил и опрокинул вражескую кавалерию, но и сумел выдержать, преследуя ее, жестокий огонь трех отрядов парламентской пехоты, не понеся при этом значительного урона, если не считать графа Кливленда, который был взят в плен, когда под ним пала лошадь — потеря и в самом деле громадная. Между тем на другом конце поле боя 1200 кавалеристов и 3000 пехотинцев графа Манчестера двинулись в решительную атаку на Шоу-хаус; там держали оборону сэр Джеймс Астли полковник Джордж Лилл; саму же усадьбу защищал подполковник Пейдж. Неприятель приблизился с пением псалмов и вначале ему удалось выбить из живых изгородей сорок мушкетеров, попытавшихся остановить его своим огнем. Но сэр Джон Браун с кавалерийским полком принца тотчас же атаковал врага и нанес ему немалый урон; заметив, однако, что на него готов обрушиться другой отряд парламентской конницы, сэр Джон отступил к пехоте, располагавшейся в саду м-ра Долмена, у самого края поля. Огонь пехотинцев нанес большие потери вражеской кавалерии, та повернула назад, в сэр Джон ударил ей в тыл, перебил многих неприятелей и весь день удерживал свои позиции. Тогда же пехотный резерв под командованием полковника Телуэлла здорово потрепал парламентских пехотинцев несколькими залпами, после чего бросился в атаку и, действуя прикладами мушкетов, выбил их из живых изгородей и даже совсем прогнал с поля; отступивший неприятель оставил две небольшие пушки, несколько знамен и множество мертвых тел. В это же время крупный отряд парламентской пехоты вновь пошел на штурм усадьбы м-ра Долмена, но его доблестно встретил подполковник Пейдж, и после первой же своей атаки неприятель, оставив на небольшом клочке земли пятьсот человек убитыми, в расстройстве отошел и в конце концов отступил на все этом участке сражения, а преследовавший его Пейдж захватил две пушки.

Между тем наступила темнота, о чем не жалела ни одна из сторон. Король, находившийся в том единственном пункте, где неприятель имел успех, заключил, что его армия всюду терпит неудачу. Он собственными глазами видел, как враг полностью овладел Спином и захватил оставленные там пушки, и теперь Его Величеству казалось, что парламентская армия может еще до наступления утра легко его окружить — для чего неприятель приложил бы все усилия, если бы только был в состоянии развить свой успех.

А потому, как только стемнело, Его Величество, в сопровождении принца, находившихся весь день при его особе лордов и полка гвардии, отступил к полям близ Доннингтон-касла и решил продолжать действовать по плану, который был принят еще утром, когда стало очевидным огромное численное превосходство неприятеля, грозившее армии короля, в случае потери ею хотя бы одой из позиций, полным окружением. Согласно этому плану, армия должна была под покровом ночи уйти к Уоллингфорду, оставив еще утром весь свой обоз вместе с большими орудиями в Доннигнтон-касле; и теперь король разослал всем офицерам приказ собрать своих людей в назначенном месте для выступления в поход. Его Величество как раз получил известие, что принц Руперт уже в Бате (или будет там следующей ночью), а потому, желая, чтобы Руперт, не задерживаясь в этом городе, немедленно двинулся на соединение с его амией, Его Величество, в сопровождении принца и трехсот всадников, спешно поскакал в Бат, где и нашел принца Руперта; после чего они вместе, не теряя времени, отправились в Оксфорд. По правде говоря, положение армии не было таким тяжелым, как это представлялось королю: те ее отряды, которые стояли в поле близ Спина, прочно удерживали свои позиции, и хотя луна светила довольно ярко, неприятель, располагавшийся совсем рядом и значительно превосходивший их числом, почел за благо воздержаться от атаки и ничем их не беспокоить. Зато те парламентские войска, которым днем уже крепко досталось у Шоу-хауса, получив в подкрепление сильный кавалерийский отряд, решили вновь атаковать засевшую в усадьбе пехоту, но были снова отбиты, хотя на сей раз с меньшим уроном, ибо, не проявив прежнего упорства, они быстро отступили к холму, где и угомонились. Этот бой стал последним: около десяти часов вечера вся королевская армия — кавалерия, пехота и артиллерия — имея впереди сильные заслоны, двинулась в сторону пустоши близ Доннингтон-касла, в котором оставила все свои орудия, обоз, амуницию и большую часть раненых; после чего принц Мориц и другие офицеры в полном порядке выступили во главе авангарда к Уоллингфорду, прикрывать же тыл поручено было сэру Хамфри Беннету (блестяще показавшему себя в ходе битвы), но его кавалерийскую бригаду, замыкавшую походный порядок, никто не потревожил. Хотя ночь выдалась светлой, и враг не мог не знать об отходе королевской армии, он был только рад избавиться от противника, который так круто обошелся с ним накануне. К утру пехота и кавалерия Его Величества прибыли в Уоллингфорд и после недолгого отдыха двинулись к Оксфорду — не заметив ни одного неприятельского отряда, который наблюдал бы за их маршем.

Многие задавались вопросом, кто же взял верх в этом сражении, и ни одна из сторон не чувствовал себя вполне удовлетворенной его исходом. Не может быть никаких сомнений, что убитыми неприятель потерял больше, чем королевская армия, недосчитавшаяся лишь сэра Уильяма Сент-Леже, подполковника в пехотном полку герцога, двух кавалерийских подполковников, Теппинга и Лика (все трое погибли), а также не более сотни рядовых солдат. Главнокомандующий граф Брентфорд был ранен в голову; кроме него ранения получили сэр Джон Кансфилд, сэр Джон Гренвилл и подполковник Пейдж, но все они впоследствии встали на ноги. О потерях среди парламентских офицеров никто не вспоминал, ведь знатностью своего рода эти люди, как правило, не превосходили рядовых солдат. Однако те, кто наблюдал битву на всех пунктах, пришли к основательному заключению, что у неприятеля легло на месте никак не меньше тысячи человек. Но поскольку королевская армия оставила ночью поле боя и удалилась, противник вообразил, будто именно он взял верх, и Парламент с обычной пышностью отпраздновал победу, хотя уже через несколько дней убедился, что никаких причин для торжества у него не было. Неприятель каким-то образом узнал, что граф Брентфорд из-за ранения в голову остался ночевать в Доннингтон-касле, и послал к нему полковника Урри; тот попытался уговорить графа сдать замок и сделал ему еще несколько щедрых предложений — все это королевский главнокомандующий отверг с подобающим негодованием. Больше о полковнике Урри мы ничего не скажем, ведь после всех своих метаний он наконец решился перейти на сторону короля и сложить голову на службе Его Величества, что, на наш взгляд, должно искупить прежние его проступки и уберечь его память от сурового осуждения.

На следующий день — иначе говоря, после того, как стало известно об уходе армии короля — неприятель поспешил занять Нью-бери, а затем, построив всю свою армию в виду Доннингтон-касла, потребовал от коменданта сдать замок, пригрозив в противном случае не оставить от него камня на камне. Комендант ответил, что он в любом случае не будет обязан восстанавливать замок, но если придется, готов, с Божьей помощью, защищать даже руины. Видя его упрямство, неприятель предложил гарнизону свободный выход с личным оружием и всем имуществом, а когда и это не подействовало, согласился, чтобы гарнизон забрал с собой пушки и амуницию. Комендант, со своей стороны, выразил глубокое удивление тем, что неприятеля никак не могут удовлетворить прежние его ответы, и заверил, что он не выйдет из замка до тех пор, пока король не прикажет ему это сделать. Уязвленный столь дерзкими речами, неприятель решился штурмовать замок, но когда офицер, командовавший посланным на приступ отрядом, и несколько его солдат были убиты, отступил и, больше не повторяя подобных попыток, спокойно сидел в Ньюбери. В лагере его царили жестокие раздоры: каждый выискивал промахи в действиях других, сурово осуждая все, что было (или не было) предпринято в ходе недавней битвы.

Король, как он и рассчитывал, встретил принца Руперта, с которым уже находились отряды полковника Джерарда и сэра Мармадьюка Лангдейла, и со всей поспешностью присоединил их силы к собственной армии, чтобы возвратиться в Ньюбери и забрать оставленные там пушки и обоз. По пути он встретил графа Нортгемптона с только что деблокировавшими Бенбери полками, после чего, с необыкновенной быстротой сформировав новый артиллерийский обоз, устроил своей армии общий сбор на лугу Буллингдон-грин — где, с учетом этих войск, а также пехотных частей полковника Гейджа, взятых из оксфордского гарнизона, под началом Его Величества оказалось 6000 пехоты и 5000 кавалерии. С ними он двинулся к Уоллингфорду и через восемь дней по оставлении им Доннингтон-касла вновь прибыл к замку, причем позиция его была столь выгодной, что он решил не уклоняться от сражения с неприятелем, но прежде — забрать свои пушки и доставить в Доннингтон-касл необходимые припасы, что и было выполнено без всякого противодействия.

Неприятельская же армия, раздираемая враждой и несогласиями собственных командиров, по-прежнему стояла в Ньюбери, и о приближении короля враг узнал лишь после разгрома одного из лагерей своей кавалерии. На следующее утро король построил свою армию в боевой порядок; принц Руперт (назначенный главнокомандующим) шел в авангарде; он занял пустошь с обратной стороны замка, хотя на подступах к ней — на узкой, круто поднимавшейся в гору дороге — принца мог бы остановить даже небольшой отряд. На этой пустоши к полудню сосредоточилась вся королевская армия; каждый ее солдат готов был драться, но поскольку неприятель так и не появился, армия прошла мимо замка, переправилась через реку у мельницы и по двум бродам ниже по течению — опять же без всякого сопротивления — а затем расположилась на широком поле между Спином и Ньюбери, вполне подходящем, как считали, месте, чтобы ожидать на нем неприятеля — который в это время сосредоточил крупный отряд пехоты и кавалерии на другом поле, близ Шоу, а с противоположной стороны Ньюбери возвел укрепления и установил батареи. Неприятель решил защищать город и действовать (как совсем недавно — король) оборонительно; имея теперь теплые квартиры, он рассчитывал, что удар по королевской армии принесет ему больший успех после того, как она проведет несколько ночей в чистом поле: шел уже ноябрь месяц, хотя погода оставалась не по сезону хорошей. Произошло несколько мелких кавалерийских стычек, но когда король понял, что вражеская армия, если он принудит ее к бою, окажется в более выгодном положении, он созвал военный совет. Мнение его участников было единодушным: поскольку король деблокировал Доннингтон-касл, обеспечил гарнизон достаточным количеством припасов и может теперь вывезти из замка пушки и амуницию, то его задачу следует считать успешно выполненной; если же его честь в последней битве хоть сколько-нибудь пострадала, то теперь она восстановлена, ведь король переправился с армией через реку на глазах у неприятеля и изъявил полную готовность вступить в бой — однако противник не осмелился принять это предложение. Тогда король приказал больше неприятеля не задирать, но у него на виду, с барабанным боем и трубным гласом, тем же путем отойти на другой берег реки. Король провел эту ночь в Доннингтон-касле, а вся его армия — в окрестностях замка.

Король еще не сделал всего, чего желал добиться до ухода армии на зимние квартиры, и теперь хотел предоставить неприятелю возможность для сражения. А потому воскресным утром 11 ноября Его Величество проследовал со всей своей артиллерией и амуницией из Доннингтон-касла через широкую равнину к Ламборну; во время этого марша отряды вражеской кавалерии атаковали его арьергард, но были отражены с уроном, потеряв многих убитыми и несколько человек пленными. Чтобы его солдаты могли отдохнуть и восстановить силы после тяжелого постоя под Доннингтоном, король провел в Ламборне ночь и весь следующий день, но первым же делом послал в Малборо нескольких уважаемых и влиятельных особ, дабы те позаботились о сборе припасов для его армии. После чего, убедившись, что неприятель по-прежнему стоит в Ньюбери, он двинулся к Малборо, где обнаружил, что его распоряжения выполнены наилучшим образом. Королю не терпелось вызволить Безинг, вновь оказавшийся в отчаянном положении (как уже было сказано, после деблокады усадьбы Гейджем неприятель опять взял ее в тесное кольцо осады); причем он непременно хотел использовать для этого всю армию, чтобы заставить врага принять бой, но после основательного обсуждения более надежным образом действий был признан иной: сильный отряд из тысячи кавалеристов, каждый из которых возьмет с собой мешок зерна или другой провизии, выступит в путь с таким расчетом, чтобы достигнуть Безинг-хауса на следующее утро, после чего, сбросив мешки, как можно скорее возвратится обратно. Командовать этим отрядом поручили полковнику Гейджу, уже добившемуся под Безингом блестящего успеха, и тот с радостью взялся за дело. Чтобы облегчить осуществление этого замысла, главную квартиру решили перенести в Хангерфорд и именно оттуда отправить отряд Гейжда, а потому Его Величество двинулся к Хангерфорду, лежавшему на полпути к Ньюбери. Между тем неприятель сам выступил из Ньюбери к Безингу, полагая, что при виде всей его армии комендант немедленно капитулирует. Обнаружив, однако, что маркиз намерен защищать Безинг-хаус с прежним упорством, он отвел все свои войска от Безинга и снял осаду буквально за день до того, как к усадьбе подоспел Гейдж, так что его кавалеристы без труда доставили провиант и без помех возвратились к королю. Затем Его Величество двинулся к Фаррингтону, не без некоторой надежды внезапным ударом захватить Абингдон, но вскоре убедился, что город хорошо подготовлен к обороне. После чего, распорядившись о новых квартирах для своей кавалерии, некогда стоявшей в Абингдоне и других местах, ныне занятых частями, подчиненными абингдонскому коменданту, возвратился в Оксфорд, где был встречен всеобщим ликованием 23 ноября — время, когда войскам уже полагалось быть на зимних квартирах.

Глава XVII (1644―1645)

Король с огромным удовлетворением обнаружил, как далеко, тщанием и усердием лордов совета, продвинулось строительство укреплений, и чрезвычайно любезно изъявил им свою признательность. За несколько месяцев до этого комендант Оксфорда сэр Артур Астон, выезжая в поле лошадь, упал и сломал ногу; вскоре ее пришлось ампутировать, так что если бы даже сэр Артур выздоровел, что представлялось тогда весьма сомнительным, к действительной военной службе он оказался бы уже негоден, и Его Величество решил назначить на должность коменданта другого человека. О своем решении король самым любезным и милостивым образом сообщил Астону, назначив ему вдобавок тысячу фунтов в год пожизненной пенсии, после чего, ко всеобщему удовлетворению, сделал оксфордским комендантом полковника Гейджа. Сэр же Артур, узнав, кто стал его преемником, был настолько раздосадован, что принялся умолять короля поручить этот пост кому-то другому, но убедившись, что король от своего намерения не отступит, пригласил к себе нескольких лордов — наиболее, по его мнению, ревностных в делах религии — и попросил их передать королю, что хотя он сам, Астон, римский католик, однако всегда старался не вводить в соблазн протестантских подданных Его Величества, и теперь не может не уведомить короля, что Гейдж является католиком самого что ни на есть иезуитского толка, что при нем живет иезуит, что он, Гейдж, присутствует на всех католических проповедях и что все это, по его, Астона, убеждению, обернется великим ущербом для короля — до такой степени злоба и личная неприязнь заглушили в нем голос совести.

Король был вполне доволен своим выбором и лишь посоветовал новому коменданту, через одного из друзей последнего, вести себя благоразумно, дабы не быть замеченным при отправлении обрядов своей религии. На это внушение Гейдж ответил, что он никогда не скрывал и не намерен скрывать своего вероисповедания, однако при отправлении обрядов всегда был чрезвычайно осторожен, и потому уверен, что в Оксфорде не найдется ни одного человека, который видел бы его на мессе, хотя он слушает мессу каждый день; на проповеди же он присутствовал один-единственный раз, в покоях дочери сэра Артура, куда его приглашали с величайшей настойчивостью — как он теперь думает, для того, чтобы заманить в ловушку. К несчастью, этот джентльмен недолго занимал пост коменданта, ибо месяц или около того спустя, когда Гейдж пытался разрушить мост близ Абингдона (где он задумал возвести укрепление, чтобы надежно защитить с этой стороны Оксфорд от вылазок абингдонского гарнизона), он был сражен мушкетной пулей, попавшей ему прямо в сердце. Рядом с ним в тот момент находился принц Руперт, одобривший и поддержавший замысел полковника — так, впрочем, и не осуществленный после его гибели. Смерть Гейджа — человека большого ума и самообладания, одного из немногих солдат, заслуживших всеобщее уважение и любовь — стала громадной потерей для короля.

Хотя король находился теперь в положении гораздо лучшем, чем это можно было с основанием ожидать в начале лета (он разбил и рассеял две парламентские армии и вернулся на зимние квартиры с победой, во главе войска, численность коего отнюдь не сократилась, а скорее даже выросла), Его Величество по-прежнему испытывал недостаток в самом необходимом, а те источники, на которые он мог бы рассчитывать для удовлетворения своих нужд, постепенно иссякали. С потерей всего Севера занятая его войсками территория сильно уменьшилась и сократилась, ибо после битвы под Йорком шотландцы повернули назад, чтобы овладеть Ньюкаслом и прочими городами, где еще держались королевские гарнизоны; теперь Ньюкасл уже был ими взят, и следовало ожидать, что, закончив и довершив свое дело в северной Англии, шотландская армия вновь двинется на юг и захватит те укрепленные пункты, до которых почему-либо не дойдут руки у самого Парламента.

В королевской же армии единодушия было меньше, чем когда-либо прежде. Старый главнокомандующий был смещен, и его пост занял теперь принц Руперт. Перемену эту одобрили немногие, ведь Брентфорд пользовался репутацией опытного военачальника, не совершал грубых ошибок при руководстве войсками, на военном совете готов был выслушать любого и всегда соглашался с самым разумным суждением; и хотя был он немногословен и туговат на ухо, в деле он сохранял живость ума и командовал отлично. Принц же, человек грубый и вспыльчивый, не любил ничего обсуждать и больше смотрел не на самое предложение, а на личность того, кто с ним выступает, а его враждебность к Дигби и Колпепперу, единственным штатским особам, участвовавшим в обсуждении военных дел, была столь сильна, что он перечил им буквально во всем. По правде говоря, вся армия с самого начала склонна была выказывать к Тайному совету презрение и пренебрежение, а король не довольно заботился о том, чтобы войска сохраняли должное уважение к его членам, чем умалял достоинство собственного сана.

Горинга, нового командующего кавалерией, принц Руперт жаловал не больше, чем Уилмота. Горинг имел все недостатки своего предшественника, но, в отличие от Уилмота, был чужд порядку и дисциплине и не пользовался уважением офицеров. Уилмот любил кутежи, но не в ущерб делу; он никогда не пренебрегал своими обязанностями и редко терпел неудачи. Горинг гораздо лучше соображал, имел более тонкий ум (и лишь во время попоек не мог сравниться острословием с Уилмотом — человеком, по этой части воистину вдохновенным); был храбрее и в минуту опасности не терял присутствия духа. Уилмот же чуял опасность раньше и, не умея вести себя, когда она наступала, так же хорошо, как Горинг, обычно предотвращал ее или с осторожностью избегал. Он никогда не пил, когда неприятель находился поблизости, Горинг же, если ему очень хотелось выпить, не мог устоять перед соблазном и не отказывался от вина даже ради победы над врагом. Однажды эта необузданная страсть овладела им настолько, что он позволил неприятельской кавалерии ускользнуть из Корнуолла; именно она стала причиной самой крупной неудачи Горинга за всю его военную карьеру. Никто из них не держал слова, не выполнял обещаний, не уважал долг дружбы; оба попирали любые законы чести и благородства; но если Уилмот нарушал их менее охотно, только ради какой-то значительной личной выгоды или преимущества, то Горинг делал это совершенно бездумно, из прихоти или ради острого словца, и ему нравились лишь такие люди, которых он мог одурачить, а затем выставить на всеобщее осмеяние. По этой причине круг друзей у него был уже, чем у Уилмота, зато компания — многочисленнее, ибо никто другой не умел так, как Горинг, покорять собутыльников своим зубоскальством. Оба имели безграничное и ненасытное честолюбие; оба удовлетворяли свои амбиции, вменяя в ничто любые законы справедливости и добродетели; однако Уилмот еще мог почувствовать угрызения совести перед лицом религии и не стал бы добиваться своих целей гнусными и порочными деяниями. Горинг же отмахнулся бы от подобных угрызений с веселым легкомыслием и ради удовлетворения самой мелкой страсти или пустой склонности, не колеблясь, нарушил бы свой долг и совершил бы любой вероломный поступок. В сущности, ему недоставало лишь надлежащего усердия (ибо он обладал остроумием, мужеством, умом и не сдерживаемым страхом перед Богом и людьми честолюбием), чтобы своей беспримерной, поистине выдающейся порочностью превзойти любого, кто жил в одно время с ним, да и в прошлые века. Из всех его блестящих достоинств подобного рода следует выделить лицемерие: он владел этим искусством с таким совершенством, что люди обыкновенно не чувствовали ни стыда, ни досады, если ему удавалось обмануть их всего лишь дважды.

Двор пребывал в настроении ничуть не лучшем, чем армия. Не получившие повышения злились на тех, кому удалось возвыситься, полагая себя более достойными соответствующих почестей. Те, кому завидовали, не находили удовольствия или удовлетворения в том, что вызывало к ним зависть у других, ведь они оставались бедными и нуждающимися, а титулы, коих добились они усердным искательством, заставляли их переживать свои стесненные обстоятельства еще острее. А потому король, жалуя милости придворным, сам не чувствовал никакой радости, ведь от него с прежней настойчивостью домогались такого же рода почестей другие особы, которые, как он знал наперед, окажутся в конечном счете так же недовольны, как и прочие, а попытка угодить одному человеку приводила в раздражение целую сотню людей. Так, возведя в звание пэра и сделав бароном Колпеппера (чьи способности и в самом деле заслуживали подобной награды, хотя, чересчур настойчиво ее добиваясь, он вел себя не слишком благоразумно), король вызвал глубокое недовольство армии и двора (военные и придворные не любили Колпеппера, ибо ум его не был украшен образованием настолько, чтобы окружающие с большей благосклонностью относились к его природным дарованиям) и побудил многих других назойливо домогаться подобных же почестей.

< Между тем перемирие в Ирландии - план, принятый после тщательного обдумывания и осуществлявшийся с большой осмотрительностью - обернулся к невыгоде Его Величества. Заключая его, надеялись добиться в конце концов прочного мира и использовать соединенные силы одного королевства для подавления мятежа в другом. Однако теперь, когда присланные оттуда подкрепления были уничтожены, король обнаружил, что заключить мир он не сможет, зато его правительство в Ирландии, лишившись многих опытных солдат и офицеров, оказалось в худшем, чем прежде, положении. По заключении перемирия Его Величество посетили сразу три депутации из Ирландии.

Комиссары конфедерации римских католиков просили короля отменить все законы против католической религии, назначить лорд-лейтенантом католика и предоставить католикам равные с протестантами права на занятие любых должностей.

Уполномоченные от ирландских властей (среди них были члены тайного совета), заверив короля в своем стремлении к миру, предложили, ради обеспечения безопасности королевства, разоружить всех католиков, исключить из амнистии и наказать по всей строгости закона тех из них, кто совершил самые страшные зверства в начале мятежа, ввести в действие все законы против католиков, особенно против иезуитов, священников и монахов, и, наконец, обязать католиков полностью возместить причиненный войной ущерб.

Комиссары от протестантов, присланные ирландским Парламентом, просили отменить перемирие, вести войну со всей решительностью и ни на каких условиях не заключать мира.

Король спросил ирландцев, неужели они думают, что он был бы в состоянии - если бы совесть позволила ему это сделать - удовлетворить их требования? И не пришлось бы ему в таком случае приобретать Ирландию ценой потери Англии и Шотландии? Более рассудительные из ирландских комиссаров признали, что при нынешнем положении своих дел Его Величество не способен пойти им навстречу, и выразили надежду, что их Генеральная ассамблея учтет это и откажется от некоторых требований, но сделать это сейчас они не уполномочены.

Затем король поинтересовался у комиссаров, присланных лорд-лейтенантом маркизом Ормондом, чья армия, по их мнению, сильнее теперь - армия мятежников или армия короля? Когда же комиссары признали, что мятежники гораздо сильнее и захватили уже три четверти королевства, он спросил, полагают ли они возможным, чтобы при подобном положении вещей мятежники согласились на столь невыгодные для них условия (предложенные комиссарами) и отдали себя в полную власть тех, кого они уже привели в ярость прежними своими действиями? А если даже представить, продолжал король, что мятежники захотели бы продать все, что имеют, дабы возместить причиненный войной ущерб, то неужели они смогли бы это сделать? Комиссары согласились, что это невозможно, и изъявили готовность смягчить данное требование, но по-прежнему настаивали, что единственной гарантией безопасности протестантов в этом королевстве является полное разоружение ирландцев, ибо только так этот коварный и не заслуживающий ни малейшего доверия народ можно лишить возможности причинять вред другим.

Затем король призвал к себе комиссаров ирландского Парламента, выступавших от имени протестантов, и спросил их, готовы ли они продолжать войну и есть ли у них надежда на победу? Те честно ответили, что при нынешних обстоятельствах они не могут продолжать войну из-за огромного превосходства ирландцев в силах, но если король пришлет им солдат, деньги, оружие и амуницию, то они, с Божьей помощью, быстро одолеют ирландцев.Тогда король спросил, неужели они всерьез полагают, будто он в состоянии отправить им необходимые подкрепления теперь, когда ему самому отчаянно не хватает солдат, денег и оружия здесь, в Англии? В ответ комиссары выразили надежду, что король сможет им помочь после того, как заключит мир с английским Парламентом.

В конце концов Его Величество отпустил все три депутации, так и не сумев убедить их отказаться даже от самых неразумных требований. Прощаясь с ирландцами, король с сожалением заметил, что они упускают возможность сделать его своим должником и добиться того, чтобы впоследствии он почувствовал себя обязанным удовлетворить их в некоторых пунктах; и что они еще раскаются, но слишком поздно, в нынешнем своем бессмысленном упрямстве - когда окажутся под пятой другой силы, которая уничтожит их как нацию. Итак, все они покинули Оксфорд, а Его Величество, несмотря на всю свою решимость не делать ни малейших уступок, способных причинить вред делу протестантской религии в Ирландии, обнаружил, что в Англии его всего яростнее осуждают именно за перемирие - столь сильной была нелепая убежденность большинства англичан в благоволении Его Величества к ирландцам.

Нынешние затруднения и мысли о возможном исходе летней кампании подтолкнули короля к мысли, никогда прежде не приходившей ему в голову. Трое младших детей Его Величества, отнятые Палатами у их воспитательницы, были отданы на попечение человеку, которому король не мог доверять уже по той причине, что ему доверял Парламент. С королем находились принц Уэльский и герцог Йорк, и Его Величество, прежде полный решимости никогда не расставаться с принцем, воспитывая его по собственному плану и разумению, заговорил теперь о том, что принца уже пора вводить в курс государственных дел и приучать к самостоятельной жизни вдали от отца. Это было возможно лишь в западных графствах, но и там положение ухудшилось: Таунтон находился в руках Парламента, в помощь его жителям, до крайности враждебным королю, Уоллер уже послал несколько эскадронов и теперь готовился выступить на запад со всей своей армией.

Чтобы предотвратить эту угрозу, Горинг был отправлен с войсками в Солсбери, откуда ему было бы нетрудно остановить Уоллера, после чего располагавшиеся в Сомерсетшире части королевской армии могли бы быстро овладеть Таунтоном. Рассчитывая на такое развитие событий, Его Величество укрепился в своем замысле отправить принца на Запад и назначил Его Высочеству советников, чьими суждениями он должен был руководиться в своих действиях (герцога Ричмонда, графа Саутгемптона, лорда Кейпла, лорда Гоптона и канцлера Казначейства); вдобавок король решил, что самым западным местопребыванием принца должен быть Бристоль - чтобы никому не пришло в голову, будто принца хотят отправить к матери во Францию, чего многие тогда опасались, хотя и без всяких оснований. >

181. Когда король находился в столь печальном положении, большим утешением для него было знать, что дела Парламента пребывают в еще большем расстройстве. Причиной любого недовольства при дворе и в армии были крайняя нужда и стесненные обстоятельства Его Величества, и даже весьма умеренной суммы оказалось бы достаточно, чтобы положить конец всем раздорам. Но все богатства королевства — ведь Палаты стали теперь едва ли не полными его хозяевами — были бессильны помешать таким же и еще большим раздорам и несогласиям проникнуть во все отрасли парламентского управления, ибо в их советах и армиях господствовала личная вражда, а Палата пэров оказывалась по существу лишенной всякой власти и авторитета каждый раз, когда ее члены не вполне соглашались с требованиями общин.

Крайняя партия, обманом вовлекшая прочих в войну, а впоследствии препятствовавшая любым попыткам примирения, обнаружила теперь, что ею выполнена та часть работы, с которой позволяли справиться прежние ее орудия, и что для довершения дела следует употребить иных деятелей. Партия эта уже давно была недовольна графом Эссексом, как, впрочем, и он ею, ведь каждая из сторон стремилась скорее одолеть другую, а не взять верх над королем. Приверженцы этой партии не слишком огорчились позорному поражению Эссекса в Корнуолле и были бы только рады, если бы он сам погиб, а его армия была полностью уничтожена, а не просто распалась, ведь большинство солдат и офицеров Эссекса им отнюдь не сочувствовали, а потому эта партия решила более им не доверять и не принимать на службу. Но еще сильнее тревожило партию то, что ее обожаемый граф Манчестер, на которого она полагалась как на верного друга, рассчитывая с его помощью незаметно лишить Эссекса всякого влияния в армии, вдруг оказался столь же непригодным для достижения ее целей орудием, как и сам Эссекс. Между Манчестером и Кромвелем вспыхнула непримиримая вражда, вынудившая ее открыто прибегнуть к особым мерам еще до того, как для них созрели условия.

Кромвель обвинил Манчестера в том, что он из трусости изменил Парламенту, когда король в последний раз явился к Ньюбери за своей артиллерией, ибо граф мог бы легко разгромить всю его армию, если бы только разрешил своим войскам вступить с нею в бой. Кромвель утверждал, что он сам явился тогда к Манчестеру, показал, как это можно сделать, и попросил дозволения атаковать со своей кавалерийской бригадой арьергард отходящей королевской армии; причем граф с остальными войсками мог бы в это время просто наблюдать за событиями и действовать так, как сочтет нужным — однако Манчестер, невзирая на его, Кромвеля, и прочих офицеров настойчивые просьбы, заупрямился и категорически им отказал, сославшись при этом на одно-единственное соображение, а именно: если они вступят сейчас в бой и разобьют королевскую армию, то король наберет себе новую армию и продолжит войну — но если его, Манчестера, армия окажется разгромленной прежде, чем армия Эссекса будет пополнена, то их дело потерпит крах, а сами они, все до единого, превратятся в мятежников и изменников, которым по закону полагается смертная казнь и лишение прав.

Сказанное графом о том, чему они должны подвергнуться в соответствии с законом, Палаты восприняли чрезвычайно болезненно, ведь Манчестер, как можно было заключить, признал таким образом незаконность их действий — и это после стольких торжественных деклараций Парламента, твердившего, что закон находится на его стороне и что именно король, взявшись за оружие, поступил вопреки закону. Граф объяснил, что, произнося эти слова, он имел в виду, что в случае поражения их армии с ними поступят как с изменниками; произнес же он их в тот момент, когда отклонил предложение генерал-лейтенанта, грозившее поставить армию в положение более опасное, чем он, граф, находил допустимым в тогдашних условиях, посреди зимы. После чего Манчестер, со своей стороны, обвинил Кромвеля, рассказав, что однажды тот весьма откровенно обсуждал с ним положение дел в королевстве и предложил некую меру. «Парламент никогда этого одобрит», — ответил граф, на что Кромвель мгновенно отозвался следующими словами: «Милорд, если вы будете крепко стоять за честных людей, то окажетесь во главе армии, которая сама будет предписывать законы королю и Парламенту». Слова эти, продолжил граф, произвели на него сильнейшее впечатление, ибо он знал генерал-лейтенанта как человека, преследующего далеко идущие цели, а потому он, Манчестер, с тем большим усердием стремился сохранить в целости армию — которую, впрочем, он считает безусловно преданной Парламенту.

Слова эти глубоко встревожили тех, кто, зная неистовый нрав Кромвеля и слушая бешеные речи, коими встречал он обыкновенно всякое упоминание о мире, всегда относились к нему с отвращением. Эти люди предложили тщательно расследовать дело и вынести по нему особое решение. Но другая сторона всячески этому препятствовала, предпочитая скорее лишиться своих преимуществ в борьбе с Манчестером, чем допустить подобное расследование, ибо в таком случае непременно вышли бы наружу вещи, говорить о которых прямо она еще не была готова. Тем не менее взаимная вражда обострилась, и обе стороны открыто выступили друг против друга, что усилило раздоры, расколов как Сити, так и Парламент; новые мнения возникли в религии, что привело к новым политическим разделениям; в речах стали употребляться новые термины и производиться неслыханные прежде дистинкции; тогда же впервые прозвучало словечко «фанатики» — людям же здравомыслящим подобного рода смуты и несогласия внушали горячее стремление к миру, хотя никто из них не представлял себе, как можно было бы завести о нем разговор в Парламенте.

Недовольство и подозрения владели также шотландскими комиссарами — в такой же мере, как и любой английской партией. Ведь после битвы под Йорком они обнаружили, что с ними и с их армией стали считаться меньше, а условия договора с Шотландией англичане уже не выполняют с прежней точностью. Они уже давно питали недоверие к Кромвелю, сэру Генри Вену и всей их партии, а теперь видели, как она день ото дня возрастает в числе и получает все больше влияния в Парламенте, в Общинном совете и в Сити. О священном для шотландцев Ковенанте англичане начали говорить с меньшим уважением и благоговением, а индепенденты, включавшие множество религиозных сект, выступали против него публично. К названной партии, вождями коей были Кромвель и Вен, принадлежали многие духовные лица, в том числе самые популярные проповедники и весьма авторитетные члены Собрания богословов. В общем, шотландские комиссары ясно понимали, что хотя по пути уничтожения англиканской церкви они продвинулись так далеко, как только сами могли желать, им, однако, не удастся установить здесь пресвитерианский церковный строй — а не достигнув этой цели, они полностью потеряют уважение у себя на родине и влияние в Англии. Кроме того, они догадывались, что названная партия вознамерилась, в случае своей победы, совершенно изменить форму не только церковного, но и гражданского правления, превратив Англию из монархии в республику, что противоречило целям и замыслам шотландской нации ничуть не меньше, чем восстановление епископальной системы. А потому, не видя иного способа предотвратить неизбежные при подобном развитии событий бедствия и беспорядки, кроме заключения мира, и искренне желая теперь положить конец войне, шотландцы вошли в сношения с самыми пылкими сторонниками мира в Англии, но каким образом можно было бы устроить мирные переговоры, ни те, ни другие пока себе не представляли.

Палата пэров, исключая трех или четырех членов, хотела переговоров с королем, но была бессильна добиться соответствующего решения. В Палате общин не было недостатка в людях, которые обрадовались бы мирным переговорам, но не смели их предложить. Те же, кто в глубине души ненавидели самую мысль о переговорах и твердо решили всеми возможными средствами им воспрепятствовать, сумели, однако, внушить многим другим коммонерам, что сами они охотно приняли бы предложение о переговорах, если бы его сделал король, но если первым о них попросит Парламент, но это станет для нации великим позором и обернется пагубными последствиями. А потому казалось очевидным, что если бы кто-либо из действительных сторонников мира предложил начать переговоры, но подобная идея была бы отвергнута — отвергнута из соображений чести, даже многими из тех, кто в сердце своем страстно желал мира.

Тогда сторонники мира решили испытать старое средство. Они обратились к своим давним друзьям в Сити, так часто оказывавшим им важные услуги, и уговорили некоторых из них составить петицию, дабы с ее помощью побудить Парламент направить королю предложение о мирных переговорах. Но как только об этом замысле стало известно, враждебная партия велела своим приверженцам подготовить петицию противоположного содержания, составители коей выражали свое категорическое несогласие с первой петицией — не потому, что они будто бы не желают мира так же сильно, как их ближние, но лишь по той причине, что они не могут взять на себя смелость указывать что-либо на сей счет Парламенту, так как твердо знают, что Парламент в своей мудрости сам сумеет определить наилучший путь к миру и изыскать подходящие и необходимые средства для его достижения, каковой мудрости они всецело и предоставляют решение этого вопроса. Эту петицию магистраты, мэр и олдермены встретили гораздо благосклоннее: сэр Генри Вен не пожалел усилий и трудов, чтобы ввести в городское управление людей, разделявших его принципы и склонности, ибо понимал, что его партия всегда будет иметь нужду в подобных особах — хотя бы для того, чтобы поддерживать в Палатах выгодные ей настроения.

В конце концов, сторонники заключения мира на разумных условиях, убедившись, что путь к нему чрезвычайно труден и что сами они не сумеют заставить Палаты обратиться с соответствующими предложениями к королю, пришли к выводу, что почин в этом деле может исходить только от Его Величества, для чего им и их друзьям в Оксфорде следует общими усилиями убедить короля в необходимости направить Парламенту послание и предложить начать переговоры в любом месте, которое назначат Палаты.

Впрочем, партии индепендентов (ибо под этим именем она теперь действовала и именно так сама себя называла), которой любые предложения о мире внушали отвращение и страх, было ничуть не легче, чем ее противникам найти средства для осуществления собственных замыслов. Она решила более не прибегать к услугам прежних своих генералов, однако избавиться от них было чрезвычайно трудно — особенно от Эссекса, который по сути и заложил основание могущества Парламента, ведь нынешним своим положением последний был больше обязан отнюдь не собственной власти и репутации, но его, графа, славе и авторитету: набрать армию и повести ее в бой против короля Палатам удалось только благодаря Эссексу и его личному влиянию. Назначить же теперь нового главнокомандующего означало бы нанести жестокое оскорбление графу и выказать черную неблагодарность, что к тому же могло бы возбудить крайнее недовольство в самой армии, где его по-прежнему любили. С другой стороны, оставить его в прежней должности значило бы для индепендентов изменить самим себе и сделать собственные замыслы неосуществимыми. А потому, в ожидании момента, когда им удастся найти выход из подобного лабиринта и каким-то образом из него выбраться, они решили не принимать более мер к пополнению и снабжению своих армий и приостановить подготовку к зимней кампании — и лишь отправили на запад Уоллера с теми войсками, которыми вовсе не дорожили, так как уже приняли решение не оставлять их у себя на службе.

191. Индепенденты не знали, как предложить Парламенту задуманные ими большие перемены; менее же всего они могли довериться шотландским комиссарам. В конце концов, они решили держаться того образа действий, который до сих пор приносил им огромный успех: вначале подготовить умы с помощью церкви, чтобы затем, когда они созреют вполне, привести в надлежащее расположение духа и сам Парламент. А потому Палаты (в подобных вещах всегда выказывавшие единодушие) назначили по их внушению день торжественного поста, дабы искать Бога (сие новомодное выражение они позаимствовали у шотландцев вместе с Ковенантом) и молить Его о том, чтобы Он даровал им помощь и вывел из тяжких затруднений, в которых они ныне обретаются. Столь же охотно Палаты назначили проповедников, коим предстояло совершить сей обряд и которые знали об истинных замыслах индепендентов гораздо лучше, чем многие из тех, кто их назначал, ведь схизма проникла теперь не только в ряды мирян, но и в среду духовенства; индепенденты же своей дерзостью и хитростью превосходили все прочие секты.

Когда наступил день торжественного поста (а церковная служба в подобные дни продолжалась по восемь-десять часов кряду), проповедники начали молиться о том, чтобы Парламент исполнился таких мыслей, которые послужили бы к его чести и славе, сделался чужд своекорыстия и не искал для себя выгод и преимуществ, а народ сохранил доброе мнение о его честности и неподкупности. После сего молитвенного приуготовления священники, позабыв о библейских текстах, долженствовавших служить темой их проповедей, прямо и без обиняков объявили своим слушателям, что не следует дивиться несогласию в их советах, коль скоро не существует единения в их сердцах; что множеством жестоких упреков Парламент осыпают не только враги, но и лучшие его друзья, которые тем сильнее негодуют, что укоры и обвинения, исходящие от врагов, оказываются столь обоснованными, что Парламент не способен их опровергнуть; что гордыни, властолюбия и эгоизма Палаты выказывают не меньше, а о благе народном ревнуют и пекутся не больше, чем двор, коему они сами всегда ставили в вину подобное; что, утверждая, будто ими предпринято всеобщее преобразование (за счет народа и кошельков бедных людей), они заботятся прежде всего о собственном обогащении; что Сити и королевство с великой тревогой наблюдают, как все командные посты в армии и прибыльные должности в государстве переходят в руки членов обеих Палат Парламента, которые в то самое время, когда народ беднеет (что неизбежно при столь невыносимых налогах), становятся все богаче и вскорости заберут себе все деньги королевства; и что нет разумных причин ожидать, что подобные люди, благодаря продолжению войны добившиеся для себя столь многого и до такой степени обогатившиеся, примут меры к тому, чтобы положить ей конец, который по необходимости означал бы конец их собственных безмерных доходов. После столь пространных и чрезвычайно патетических обличений и рассказа о том, как страждет из-за последствий этой нравственной порчи народ, почти отчаявшийся когда-либо узреть предел своим бедствиям и утративший всякую надежду на преобразование церкви и государства, осуществить которое так часто и торжественно обещал ему Парламент, проповедники вновь обратились к молитвам. Пусть Господь, просили они, возьмет свое дело в собственные руки, и если орудия, доселе им употребляемые, не заслужили чести привести в исполнение столь величественный замысел, то да вдохновит Он других, более достойных людей, которые смогли бы довершить начатое и угодным Богу образом положить конец смуте в нашем государстве.

193. Когда же на следующий день после этих благочестивых внушений и увещаний обе Палаты собрались вновь, на лицах многих их членов выражался совершенно иной дух. Сэр Генри Вен сказал коммонерам, что если когда-либо им являлся Бог, то было это на вчерашней церемонии; что все происходившее было от Бога, ибо (как ему достоверно известно от людей, слушавших проповеди в других собраниях) во всех церквах проповедники изливали одни и те же пени и говорили одни и те же речи, что невозможно объяснить ничем другим, кроме непосредственного внушения Духа Божия. Вен повторил кое-что из сказанного проповедниками, остановившись на предметах, о которых он более всего любил и умел распространяться, а затем призвал коммонеров вспомнить о своих обязанностях перед Богом и страной и очистить себя от этих справедливых обвинений, добиться чего они могут одним-единственным способом — добровольно отказавшись от всех должностей и постов, способных приносить им какую-либо выгоду и пользу, ибо только так смогут они доказать, что являются людьми, радеющими об общем благе и готовыми — подобно тому, как они уже платят все налоги и подати вместе с остальной нацией — посвятить все свое время служению стране, не притязая на какое-либо вознаграждение или воздаяние.

Вчерашние размышления, продолжал Вен, никогда прежде не посещавшие его дух, привели его к еще одной мысли, о которой он пока не говорил, а именно: люди часто с неодобрением отмечают (и подобное возражение выдвигал сам король), что число членов Парламента, действительно заседающих в Палате общин, слишком незначительно, чтобы сообщить надлежащий вес и авторитет чрезвычайно важным актам, принимаемым их собранием; и хотя повинны в этом не те, кто по-прежнему участвует в заседаниях, но другие особы, которые, отсутствуя в Парламенте, не выполняют возложенных на них обязанностей, следует признать, что отсутствующих и в самом деле слишком много, пусть даже некоторые из них несут службу на иных постах по прямому назначению Палаты. И если бы все члены были обязаны посещать Парламент и непосредственно участвовать в его заседаниях, то их общее количество стало бы весьма внушительным, а народ относился бы к коммонерам с большим уважением и охотнее повиновался бы их приказам. В заключение Вен объявил, что готов признать собственную вину, ибо является одним из тех, кто извлек известную выгоду из своей должности, и хотя получил он ее до начала смуты и отнюдь не по милости Парламента (Вен, а с ним и сэр Уильям Расселл, стали казначеями флота по воле короля), однако теперь он готов добровольно от нее отказаться и хочет, чтобы сопряженные с нею доходы были отныне употребляемы на военные нужды.

Когда лед был таким образом сломан, Оливер Кромвель, еще не научившийся выражаться сдержанно и благопристойно, похвалил проповедников за то, что они откровенно и нелицеприятно указали членам Парламента на их прегрешения, о которых им так не хотелось слушать. Многое из сказанного проповедниками, продолжал Кромвель, никогда прежде не приходило ему в голову, но теперь, обдумав их речи, он не может не признать совершенную их правдивость. И пока в тех вещах, о которых говорили эти люди, не осуществится, по их совету, полное преобразование, Палатам не видать успеха ни в одном из своих начинаний. Далее Кромвель сказал, что Парламент поступил весьма мудро, когда при открытии военных действий назначил многих своих членов на посты, сопряженные с величайшим риском, ибо народ смог таким образом убедиться, что члены Парламента, выводя его на опасную стезю войны, сами не намерены отсиживаться дома, в безопасности и вдали от выстрелов, но готовы идти вместе с ним туда, где опасность всего страшнее; что благородные особы, рисковавшие подобным образом собственной жизнью, имеют теперь великие заслуги перед страной; что народ навеки сохранит благоговейную память об этих людях, а любые славные дела, совершенные после них, станет возводить к их деяниям как к первоисточнику и образцу — и, однако, Бог благословил их армию успехом в такой мере, что в ее рядах уже появилось немало отличных офицеров, достойных гораздо более важных постов, нежели те, которые они сейчас занимают; Парламенту же, утверждал Кромвель, не следует страшиться мысли, будто на высшие должности, если они окажутся вакантными, он не сможет назначить столь же пригодных для их исполнения офицеров, ибо — не говоря уже о том, что не подобает возлагать чрезмерные упования на руку из плоти и воображать, будто судьба дела, подобного тому, которое они защищают, способна зависеть от какого-то одного человека — он берет на себя смелость заверить членов Парламента, что в их армии имеются офицеры, достойные встать во главе любого военного предприятия в христианском мире.

После чего Кромвель объявил, что, по его убеждению, нет сейчас задачи важнее, чем очистить и освободить Парламент от любых обвинений в пристрастии к собственным членам, и, выразив готовность отказаться от своей командной должности в армии, предложил подготовить ордонанс, который бы признал незаконным для любого члена обеих Палат занятие какой-либо должности в армии, а также любого места или поста на государственной службе. Речь свою он закончил пространным обличением проникших в ряды армии грехов и пороков — богохульства, нечестия, безверия, пьянства, азартных игр, всякого рода распущенности и лености, прямо заявив, что пока вся армия не будет устроена на новых началах и подчинена более строгой дисциплине, Парламенту не стоит ожидать крупных успехов в своих предприятиях.

Прения эти завершились назначением комитета, коему поручено было составить ордонанс об отстранении всех членов Парламента от вышеуказанных должностей. Он вызвал бурные споры и очень долго обсуждался в Палатах, но в конце концов был принят, получив название «Ордонанса о самоотречении»; истинный же его смысл чрезвычайно усилил стремление противной партии к миру, который только и мог, как ясно теперь понимали ее сторонники, спасти от гибели их самих и все королевство.

< Между тем в Оксфорде многие советовали королю направить Палатам послание с мирными предложениями, уверяя Его Величество, что оно не будет отвергнуто Парламентом, и король (который не только ясно видел религиозные раздоры и борьбу за власть в лагере врагов, но и опасался разногласий среди своих друзей в вопросе об условиях мира) задумался о средствах к осуществлению этого плана. В Оксфорде все еще заседали члены Парламента, самые же горячие сторонники мира в Лондоне предупреждали, что данное обстоятельство может стать камнем преткновения, и настойчиво просили не упоминать об оксфордском Парламенте в послании, чтобы не раздражать заседающих в Вестминстере. С другой стороны, послание, отправленное с одним лишь трубачом, не имело бы, вероятно, иных последствий, кроме очередного дерзкого ответа из Вестминстера.

В конце концов, король пришел к выводу, что следует составить краткое послание, а в нем описать бедствия страны, вызванные войной, заявить о его желании рассмотреть разумные условия мира и заверить Парламент, что он, король, готов принять все предложения, согласные с его честью и совестью. Отправиться же с этим посланием в Лондон должны были знатные особы безупречной репутации - герцог Ричмонд и граф Саутгемптон. За пропуском для них послали трубача к графу Эссексу, но тот ответил, что доведет эту просьбу до сведения Палат и сообщит их ответ.

Король таким образом выполнил свою часть дела и теперь ждал вестей из Лондона. А там мнения разделились. Твердые противники мира заявляли, что если бы Парламент получил самое послание, то по его содержанию он мог бы оценить вероятность успешного исхода переговоров и, соответственно, дать или не дать на них свое согласие; но отправление посланников без послания есть лишь хитрая уловка с целью добиться начала переговоров без одобрения Парламента и вдобавок заслать к ним врагов, чтобы те распространяли здесь свой яд - а следовательно, о выдаче пропуска не может быть и речи. Другая сторона столь же страстно убеждала Парламент, что отказ в предоставлении пропуска означал бы решительное неприятие мира и вызвал бы недовольство народа, который заключил бы отсюда, что война будет продолжаться вечно - а значит, пропуск следует выдать немедленно.

К этому мнению присоединились шотландские комиссары, так что противная партия после долгих споров уступила. Не желая, однако, создать у своих друзей за стенами Парламента впечатление собственной слабости, она решила отыграться в другом и, поскольку Ордонанс о самоотречении оставил армию без главнокомандующего, предложила назначить на эту должность сэра Томаса Ферфакса, имевшего немалые заслуги перед Палатами (ведь он нанес поражение полковнику Белласису, позволившее им укрепиться в Йоркшире, разгромил лорда Байрона, взяв в плен ирландские полки, и наконец, спас положение и обеспечил победу под Йорком). И хотя Кромвель поддержал это предложение, назвав Ферфакса достойным высшего поста в армии, оно вызвало бурные споры, ибо многие, предпочитая видеть главнокомандующим Эссекса, всячески превозносили его заслуги перед Парламентом, тогда как сторонники Ферфакса пытались их умалить.

В начале декабря герцог Ричмонд и граф Саутгемптон, получив охранную грамоту, прибыли в Лондон, где им сразу же посоветовали как можно реже появляться на людях, чтобы не подвергнуться грубостям и оскорблениям со стороны народа. Лишь немногие отваживались посещать королевских посланников и беседовать с ними иначе, как в глубокой тайне - исключая шотландских комиссаров, от английского Парламента не зависевших. Вскоре была устроена конференция лордов и общин с участием упомянутых комиссаров (превратившихся в своего рода «третью палату», на которой Ричмонд и Саутгемптон в кратких словах сообщили об искреннем стремлении короля к миру и зачитали доставленное ими послание. Пэры пообещали довести его до сведения Палат, на чем конференция и завершилась. Из последующего же общения с некоторыми лордами и коммонерами (происходившего втайне или даже через доверенных лиц) Ричмонд и Саутгемптон сделали вывод, что в вопросе о приемлемых условиях мира между парламентскими партиями существуют глубокие разногласия, однако переговоры возможны, хотя успешный их исход весьма сомнителен. Кроме того, горячие сторонники мира полагали, что уполномоченным короля и Парламента лучше будет встретиться не в Лондоне или в Оксфорде, но в каком-то другом месте.

Об этом герцог Ричмонд немедленно сообщил через своего секретаря Уэба в Оксфорд, и король, пусть и неохотно, согласился с таким предложением. Впрочем, все это были лишь слова и пожелания отдельных лиц; Ричмонду и Саутгемптону между тем дали понять, что пока они находятся в Лондоне, Палаты не станут рассматривать королевское послание, и лорды, не дожидаясь прямого приказа покинуть столицу, возвратились в Оксфорд - с некоторой надеждой на то, что переговоры все-таки состоятся, и стороны, сделав взаимные уступки, придут в конце концов к какому-то соглашению.

Весьма печальным предзнаменованием для переговоров стало то, что Парламент, едва получив послание короля, возобновил процесс архиепископа Кентерберийского, уже четыре года томившегося в тюрьме Лода - величайшего врага папизма и верного сына англиканской церкви - обвиняли в государственной измене и, среди прочего, в коварном умысле восстановить в Англии папизм и в тайных сношениях с папой. Обвинителями выступали люди, ненавидевшие епископальную церковь и движимые личной враждой к ее примасу, а потому в обращении с ним на суде они выказывали беспредельную злобу, варварство и жестокость.

Архиепископ защищался мужественно и (если учесть его нрав) на удивление хладнокровно; неотразимыми доводами он опроверг все пункты обвинения, убедив беспристрастных людей в полной своей невиновности. Палата пэров, действовавшая в качестве верховного суда Англии, так и не сумела доказать, что он совершил какие-либо преступления, а тем более - заслуживавшие смертной казни; и тогда Парламент употребил свою законодательную власть и простым ордонансом, то есть решением присутствовавших в Палатах членов (а в Верхней палате их заседало тогда не более двенадцати) объявил его виновным в государственной измене и приговорил к смертной казни. Это был первый случай, когда обе Палаты присвоили себе подобное полномочие и приняли такого рода ордонанс, что явилось вопиющим попранием всякой законности.

Как только стало известно о чудовищном замысле Палат судить Лода, канцлер Казначейства, всегда питавший к архиепископу глубокое уважение, предложил королю подготовить указ о помиловании за Большой государственной печатью Англии и тайно переслать его Лоду. Это удалось сделать, и Лод, получивший его еще до начала процесса, был глубоко тронут милостью и заботой Его Величества. По вынесении приговора архиепископ предъявил королевскую грамоту своим судьям, но его немедленно отослали в Тауэр. Ознакомившись с самой грамотой, Палаты после недолгих прений объявили, что она не имеет силы, ибо король не вправе миловать тех, кого осудил Парламент, и тотчас распорядились привести приговор в исполнение и отсечь архиепископу голову. Лод встретил смерть с истинно христианским мужеством, чем привел в восхищение зрителей и смутил своих врагов.

Лишь управившись с этим важным делом, Палаты наконец соизволили заняться вопросом о переговорах с королем. Те, кто их желал, надеялись таким образом сорвать планы преобразования армии, подготовленные их противниками, и положить конец религиозным раздорам.Те же, кто был далек от всяких мыслей о мире и переговоров не хотел тем не менее ясно понимали, что осуществить свой замысел относительно армии и другие планы они смогут лишь после того, как эти, столь желанные для многих, переговоры завершатся провалом.

В итоге было решено назначить шестнадцать комиссаров от английского Парламента и четырех от шотландского; местом переговоров избрали Аксбридж, а их срок ограничили двадцатью днями.

Затем Палаты отправили с трубачом свой ответ Его Величеству (в письме от парламентского главнокомандующего к королевскому), в котором сообщили, что из горячего стремления к миру они соглашаются на переговоры, назначают их местом Аксбридж, а своими комиссарами - графа Нортумберленда, графа Пемброка, графа Солсбери и графа Денби от Палаты пэров, а также лорда Уайнмена, м-ра Перпойнта, м-ра Голлиса, м-ра Сент-Джона, сэра Генри Вена-младшего, м-ра Уайтлока, м-ра Крю и м-ра Придо от Палаты общин; Шотландское королевство представляли канцлер Шотландии лорд Лоуден, лорд Мейтленд (по смерти своего отца ставший графом Лодердейлом), сэр Чарльз Эрскин, некто м-р Баркли и (только по церковным делам) м-р Александр Гендерсон. Король не высказал никаких возражений против названных лиц и подписал для них охранные грамоты, со своей же стороны назначил уполномоченными герцога Ричмонда, маркиза Гертфорда, графа Саутгемптона, графа Кингстона, графа Чичестера, лорда Кейпла, лорда Сеймура, лорда Хаттона, лорда Колпеппера, сэра Эдуарда Гайда, сэра Эдуарда Николаса, сэра Ричарда Лейна, сэра Томаса Гардинера, сэра Орландо Бриджмена, м-ра Джона Ашбурнема и м-ра Джеффри Палмера.

Палаты же (которые после бегства к королю лорд-хранителя печати Литтлтона провозгласили на будущее все акты, скрепленные находившейся у короля Большой печатью, недействительными, а затем распорядились изготовить собственную печать с изображением Его Величества) поначалу не желали признавать за некоторыми комиссарами, упомянутыми в королевском послании, их новые титулы и должности, и в частности, отказывались именовать Эдуарда Гайда сэром, поскольку-де в рыцарское достоинство он был возведен уже после того, как покинул Парламент в Вестминстере. Однако шотландские комиссары, не отрицавшие права короля посвящать в рыцари, убедили их признать соответствующее звание канцлера Казначейства; имена же прочих лиц, вызвавших у них возражения, были включены в парламентскую охранную грамоту без титулов и должностей. По совету самих этих особ король не стал спорить с Парламентом по поводу правильного их титулования.

В конце января или в начале февраля комиссары обеих сторон собрались в Аксбридже, и хотя город этот находился на занятой неприятелем территории, королевские комиссары не имели причин жаловаться на оказанный им прием. Тотчас же по прибытии уполномоченных Его Величества их посетили и любезно приветствовали комиссары Парламента, а час спустя первые нанесли ответный визит; обе стороны выразили при этом искреннее желание мира и надежду на успешный исход переговоров. Комиссары короля и впоследствии свободно посещали своих старых друзей и знакомых, оказавшихся ныне в парламентском лагере, однако те вели себя сдержанно и осторожно, как если бы не доверяли некоторым из своих товарищей, и всячески старались, чтобы их никогда не видели беседующими наедине с уполномоченными Его Величества. Жителям города и съехавшимся в Аксбридж многочисленным гостям казалось даже, что королевские комиссары чувствуют себя здесь как дома, а парламентские находятся на чужой земле; и действительно, в их поведении не заметно было той бодрой безмятежности духа, какая свойственна обыкновенно людям, уверенным в правоте своего дела.

Когда же комиссары впервые собрались в отведенной для переговоров комнате и заняли места за прямоугольным столом, граф Нортумберленд предложил держаться в дальнейшем порядка, установленного Парламентом: каждый из трех главных предметов - религия, милиция, Ирландия - обсуждать в течение трех дней, а затем, если стороны не придут к согласию, подвергнуть их повторному обсуждению. Оксфордские уполномоченные приняли это предложение.

Утром первого дня имел место один возмутительный эпизод. В аксбриджской церкви, в присутствии множества горожан, а также некоторых лиц из свиты комиссаров Его Величества, выступил с проповедью некто Лав, молодой человек, приехавший из Лондона с уполномоченными Парламента. Он яростно обрушился на «кавалеров», иначе говоря, на всех сторонников короля, и заявил, что от начавшихся переговоров не следует ждать ничего доброго, ибо комиссары короля пришли сюда с сердцами, жаждущими крови; что они хотят лишь одурачить народ, чтобы выиграть время и причинить ему затем какое-нибудь страшное зло. Королевские комиссары, справедливо усмотрев в этой оскорбительной проповеди подстрекательство к мятежу и насилию, потребовали законного удовлетворения от комиссаров вестминстерских. Те поначалу обещали сурово наказать смутьяна, но в конце концов, страшась чем-либо рассердить своих сторонников, ограничились удалением проповедника из Аксбриджа. (Несколько лет спустя этому самому Лаву, участвовавшему вместе с шотландцами в заговоре против армии и Парламента, отрубили голову).

Излагать все подробности этих переговоров (преданные гласности по приказу Его Величества вскоре по их завершении) мы не будем, а расскажем лишь о том, что до сих пор известно немногим, дабы читатели нашей истории ясно поняли, что аксбриджские переговоры не могли привести к миру, устраивающему обе стороны, и что вожди Парламента уже тогда замышляли чудовищные деяния, совершенные ими впоследствии.

Когда стороны приступили к обсуждению первого вопроса, парламентские комиссары выдвинули следующие условия: уничтожить систему управления церковью посредством епископов, деканов и капитулов; ввести новое церковное устройство, наиболее согласное со Словом Божьим и обычаями лучших церквей; упразднить и совершенно запретить Книгу общих молитв, дабы отныне использовать вместо нее новое Руководство по богослужению (в нем также много говорилось о новом церковном устройстве, которое Парламент намеревался установить в замену прежнего и вместо канонов, равным образом подлежавших отмене); сверх того, король должен был принять Ковенант сам и утвердить парламентский акт, обязывавший к его принятию всеми подданными Его Величества. Затем королевским комиссарам вручили для ознакомления копии Ковенанта и нового служебника, и переговоры были отложены до следующего утра. В чрезвычайно пространном тексте Руководства по богослужению комиссары обнаружили много новых терминов, не известных англиканской церкви («конгрегациональный», «классный», «провинциальный», «синодальный»), а в Ковенанте - ряд непонятных выражений, которые его составители, сами толковавшие их по-разному, намеренно оставили двусмысленными. Желая уразуметь точное их значение, королевские уполномоченные подготовили в письменном виде вопросы на сей счет, каковые предполагалось вручить комиссарам Парламента на следующем совещании.

Незадолго до начала переговоров канцлер Шотландии граф Лоуден тайно явился к герцогу Ричмонду и попросил устроить ему свидание с канцлером Казначейства. Герцог охотно оказал ему эту услугу. Во время встречи с канцлером Казначейства Лоуден сообщил, что Парламент питает к нему, канцлеру Казначейства, большое предубеждение, ибо видит в нем наиболее упорного противника мира среди всех советников короля, но теперь у канцлера Казначейства появилась отличная возможность рассеять эти подозрения и сделаться благим орудием мира, убедив Его Величество пойти навстречу просьбам и пожеланиям Парламента.

Канцлер Казначейства ответил, что король искренне хочет мира, и специально его к этому склонять нет нужды, но если ему предложат нечто, противное его чести и совести, то ни один человек на свете не уговорит короля дать согласие; он же, канцлер Казначейства, нимало не заботясь о том, доброе или худое мнение составит о нем Парламент, сделает, со своей стороны, все возможное, чтобы король такие предложения отклонил. Лоуден был, по-видимому, разочарован столь категорическим ответом, но затем с большой откровенностью заговорил о предстоящих переговорах в целом и, выразив сожаление, что Шотландия, вопреки прежним своим намерениям и обещаниям, ввязалась в борьбу между королем и английским Парламентом и зашла так далеко, прямо заявил, что если король удовлетворит шотландцев в вопросе церковного устройства, то на прочих требованиях они настаивать не будут. Предложение это, как несогласное с совестью, справедливостью и религией, встретило со стороны канцлера Казначейства решительный протест, и в ходе переговоров эти два человека вступали между собой в спор и обменивались колкими репликами гораздо чаще, чем прочие комиссары.

Когда же на следующее утро герцог Ричмонд огласил заранее подготовленные вопросы, вестминстерские комиссары, явным образом обескураженные, удалились в соседнюю комнату на совещание, которое затянулось надолго. Стороны собрались вновь лишь после обеда, и граф Нортумберленд объявил, что хотя смысл терминов, почему-то вызвавших недоумение у комиссаров Его Величества, вполне очевиден, граф Лодердейл готов их специально разъяснить. Однако граф - молодой человек, не умевший излагать свои мысли связно и невозмутимо и к тому же говоривший не совсем разборчиво - еще более запутал дело своей неудачной речью, и комиссары короля потребовали на сей счет письменного разъяснения, без которого они не смогут дать ответ на уже сделанные им предложения. Требование это, нисколько не противоречившее правилам переговоров, установленным самим же Парламентом, сильно раздосадовало шотландцев, и граф Лоуден сердито возразил, что королевские комиссары, домогаясь письменного разъяснения совершенно очевидных вещей, лишь тянут время; после чего не без раздражения попросил их удовлетвориться устным ответом, дабы стороны могли наконец продолжить обсуждение.

Комиссары короля еще раз повторили, что подготовить ответ на предложения касательно Ковенанта и служебника они смогут лишь при условии ясного понимания употребляемых в них терминов, а потому вынуждены настаивать на письменном ответе; после чего, не отказываясь от своего требования на сей счет, согласились продолжить переговоры и заслушать на следующем заседании доводы богословов обеих сторон за и против епископального устройства церкви.

Со стороны короля в обсуждении церковных вопросов участвовали помимо д-ра Стюарда (одного из комиссаров), д-р Шелдон (впоследствии архиепископ Кентерберийский), д-р Лейни и д-р Ферн (впоследствии, соответственно, епископы Илийский и Честерский), д-р Поттер (впоследствии декан Вустерский) и д-р Гаммонд; со стороны Парламента помимо м-ра Александра Гендерсона (одного из комиссаров) м-р Маршал, приходский священник в Эссексе, один из виднейших проповедников своей партии и старший армейский капеллан, м-р Вайнс, священник из Уорвикшира и ученый человек (оба они были членами Собрания богословов и людьми весьма сведущими в церковных вопросах), м-р Чейнел, член совета Мертон-колледжа в Оскфорде, и еще несколько особ.

М-р Гендерсон в своем выступлении больше полагался на риторику, чем на логику. Он заявил, что перемены в церковном строе необходимы для сохранения государства, которое пребывает ныне в страшной опасности и не может быть спасено каким-либо иным способом; что сохранить прежние формы и церкви, и государства уже невозможно (и это признали в своей мудрости Парламенты обеих наций), и следует пожертвовать чем-то одним для спасения другого; что в жертву нужно принести епископальный строй, сам по себе нецелесообразный, противный религии и к тому же упраздненный во всех реформированных церквах Европы, кроме английской; что англиканские епископы со времени Реформации благоволили к папизму и упорно держались за католические порядки и обычаи, а недавно даже ввели новшества по образцу римской церкви, возмутившие протестантов Германии, Франции, Шотландии и Голландии; что их действия явились причиной войны между Англией и Шотландией, ирландского мятежа и нынешней Гражданской войны в Англии - и потому Парламент, стремясь к единству всех протестантских церквей (ибо только оно позволит уничтожить папизм), решил заменить старое и пагубное церковное устройство новым, согласным с благочестием и истинной религией, и теперь надеется, что король поддержит его в этом праведном деле, каковое непременно послужит к славе Его Величества. Далее Гендерсон сказал, что текст ответа, данного в старину одним английским королем на предложение изменить законы - “Nolumus leges Angliae mutare”[36] - заключает в себе неточность, ибо ни один король не мог поставить себе за правило запрет на любые изменения в законах; напротив, большинство королей изменяли законы ради блага подданных, а значит, вместо “mutare”[37] здесь должно стоять “mutari”; смысл же всего этого высказывания таков: «Мы будем изменять законы всякий раз, когда это необходимо, но не позволим, чтобы их в дерзкой своей самонадеянности изменяли другие лица без нашего согласия». Впрочем, заверил Гендерсон, они его единомышленники не собираются дерзко принуждать короля к преобразованию церковного строя, но лишь надеются, что он сделает это добровольно, во благо обоих своих королевств. В заключение Гендерсон выразил желание узнать, почему Его Величество не хочет поступить по совету своего Парламента и упразднить епископальную систему в Англии - ведь, дав согласие на ее отмену в Шотландии, он тем самым показал, что не считает эту форму управления церковью абсолютно необходимой для существования христианской религии.

Отвечая Гендерсону, д-р Стюард сказал, что хотя, по его убеждению, доказать незаконный и антихристианский характер церковного строя, установленного в Англии в момент принятия христианства, непрерывно с тех пор существовавшего и весьма способствовавшего расцвету христианской веры, совершенно невозможно, однако он ожидал, что люди, вознамерившиеся этот строй уничтожить и желающие склонить к этому шагу короля, попытаются доказать, что епископальная система незаконна п порочна по самой своей сути. Между тем м-р Гендерсон, продолжал Стюард, благоразумно воздержался от такого рода доводов (хотя в своих публичных проповедях и печатных трудах сторонники Парламента без всякого стеснения именуют епископат «антихристианским»), а говорил лишь о дурных следствиях его существования и о великом благе, имеющем воспоследовать по его упразднении (о каковом благе мы бессильны судить хотя бы потому, что нам пока не известно, чем именно Парламент хочет заменить прежний церковный строй); а поскольку важнейшим аргументом в пользу предлагаемого ныне грандиозного преобразования служит достижение единства с иноземными протестантскими церквами, то он, Стюард, желал бы узнать, порядкам какой именно церкви Парламент намерен подражать, ибо он ясно видит, что изложенное в новом Руководстве по богослужению совершенно не похоже на то, что мы находим в существующих ныне реформированных церквях. Он не возьмет на себя смелость о них судить, однако ему достоверно известно, что ученейшие их представители сетуют на несовершенство проведенной в их странах Реформации - и как раз по причине упразднения епископата - зато к англиканской церкви, его сохранившей, они относятся с неизменным уважением. Затем Стюард остановился на происхождении института епископата и привел аргументы, обыкновенно используемые учеными людьми в доказательство того, что без епископов невозможно ни посвящение в сан, ни, следовательно, совершение таинств и отправление культа. О санкции короля на отмену епископальной системы в Шотландии, заключил свою речь Стюард, он здесь рассуждать не намерен; что же до Англии,то коронационная присяга, прямо обязывающая короля защищать права церкви, сама по себе сделала бы его согласие с предложениями Парламента незаконными и противными совести.

На обсуждение подобных предметов богословы употребили весь этот день и большую часть следующего, однако уполномоченные короля так и не смогли получить от парламентских комиссаров письменного ответа на вопрос, действительно ли они считают незаконной систему управления церковью посредством епископов.

Когда первые три дня были близки к завершению, и шотландские комиссары недовольно заметили, что стороны так и не достигли согласия, канцлер Шотландии разразился долгой и гневной речью. Он назвал епископов единственными виновниками смуты в Шотландии и Англии, вспомнил попытку архиепископа Кентерберийского ввести в Шотландии англиканскую литургию и каноны и посетовал на то, что аргументы богословов, неопровержимо доказывающие, что институт епископата отнюдь не восходит к Писанию, а следовательно, может быть законным образом упразднен Парламентом, не действуют на комиссаров короля, из чего он вынужден сделать вывод, что они вовсе не желают мира. Закончил свое выступление Лоуден еще более грубыми и дерзкими словами.

Канцлер Казначейства не без некоторого раздражения ответил, что он не удивляется тому, что их светлости, успевшие за несколько лет привыкнуть к подобным речам и готовые считать разумными доказательствами любые самоуверенные утверждения, одобряют предложенные Парламентом изменения, однако ему кажется чрезвычайно странным, что они могли вообразить, будто другие люди, никогда прежде о таких новшествах не слыхавшие и за столь малое время не уразумевшие, что же на самом деле имеет в виду противоположная сторона, согласятся отречься от веры и культа, в которых воспитывались они с самой колыбели, и к которым опыт и размышление научили их относиться с глубоким уважением - отречься только потому, что эту веру и этот культ кто-то яростно поносит три дня подряд. Бедствия же, о которых говорил Лоуден, проистекают из неистового желания уничтожить епископальную систему, а не из чрезмерного рвения в ее защите, и если архиепископ Кентерберийский слишком рьяно добивался осуществления того, что считал истинной Реформацией, то он уже дорого за это заплатил. Канцлер Казначейства заверил их светлости, что комиссары короля полны искреннего стремления к миру и надеются на успех переговоров, но даже если исход дела окажется иным, они по-прежнему будут думать, что парламентские уполномоченные явились в Аксбридж с намерениями столь же благими, и лишь прямые инструкции тех, кто их сюда послал, не позволили им согласиться с условиями, которые в глубине души они считают разумными.

В эти дни произошел один забавный случай. Перед началом или по завершении совещаний участники переговоров часто собирались у камина (стояли страшные холода) и беседовали на разные темы. Как-то раз кто-то из уполномоченных короля тихо спросил у одного из своих добрых приятелей из числа парламентских комиссаров, почему в их Руководстве по богослужению ничего не говорится о Символе веры и о Десяти заповедях, а Господня молитва упоминается лишь однажды. Граф же Пемброк, нечаянно услышавший их разговор, с обыкновенной своей горячностью громко выпалил, что это и в самом деле досадно, что вопрос о символе и заповедях обсуждался в Палате общин много часов подряд, и что решение не включать их в новый служебник было принято большинством в восемь или девять голосов. Узнав, что английский Парламент способен поставить на голосование и отклонить Десять заповедей, многие улыбнулись.

Затем настал черед вопроса о милиции, командование коей вестминстерские комиссары категорически потребовали передать Парламенту. Когда же уполномоченные короля (а с ними находились выдающиеся юристы Лейн, Гардинер, Бриджмен и Палмер) ясно показали, что по закону власть над милицией принадлежит Его Величеству, другая сторона не придумала ничего лучше, как сослаться на соответствующее решение Парламента и заявить, что начальство над милицией, а также над всеми крепостями и кораблями есть единственная гарантия безопасности Палат - словно не понимая, что точно такой же довод мог бы привести и король.

После чего стороны перешли к ирландским делам, и парламентские комиссары, убежденные, что в этом вопросе уполномоченным короля нечего будет ответить на их обвинения, нарисовали следующую картину событий. Король, заявили они, добровольно поручил ведение войны в Ирландии Палатам, дабы те собрали необходимые для нее средства, но обнаружив, что подобное налоговое бремя окажется для Англии невыносимым, утвердил парламентский акт, который, в видах поощрения частных лиц к участию в ирландском займе и для обеспечения в будущем их интересов, предусматривал конфискацию земель бунтовщиков после подавления восстания. Это позволило получить значительные суммы для ведения войны; Господь же благословил протестантские войска успехом, и к настоящему времени они бы, вероятно, уже добились полной победы - если бы король, нарушив свое обещание и утвержденный им парламентский акт, не заключил с гнусными мятежниками перемирия, когда они уже не могли продолжать войну, и не отозвал полки из Ирландии, чтобы использовать их в борьбе против Парламента в Англии, чем поставил ирландских протестантов перед угрозой совершенного истребления. Парламентские уполномоченные не преминули повторить клеветнические измышления, посредством коих Палаты уже давно пытались внушить народу, будто король благоволит к папистам и потворствует их мятежу; после чего потребовали, чтобы Его Величество немедленно объявил перемирие утратившим силу и со всей решительностью возобновил войну в Ирландии.

Королевские комиссары подготовили письменный ответ на все эти обвинения, а вручивший его канцлер Казначейства выступил с чрезвычайно убедительной речью, приведшей другую сторону в сильное замешательство. Он напомнил участникам переговоров, что часть войск, набранных властью Его Величества для подавления ирландского мятежа, по воле Парламента сражалась против короля при Эджхилле; что Палаты перестали посылать в Ирландию вооружение, деньги и амуницию, но использовали их для борьбы с королем в Англии, так что Тайный совет в Дублине именно по вине Парламента оказался неспособен продолжать войну против объединенных сил мятежников; что Палаты отвергли все предложения Его Величества о мире, а 100 000 фунтов, предназначенных для войск в Ирландии, отправили шотландцам, которые готовились к вторжению в Англию; что до этого момента король строго соблюдал утвержденный им парламентский акт, но когда, после всех описанных выше событий, ему наконец стало ясно, что Палаты помышляют не о подавлении ирландского мятежа, но единственно лишь о войне с ним, он счел, что Бог и люди оправдают его, если, желая защититься от насилия Палат, он заключит перемирие в Ирландии и отзовет несколько полков в Англию - каковое перемирие и спасло от полного разгрома ирландских протестантов, помочь которым король уже не мог, а Парламент не хотел.

Непростительные действия Парламента, продолжал канцлер Казначейства, вынудили Его Величество заключить перемирие, однако на мир с ирландскими мятежниками он никогда не пойдет, доказательством чему служит то обстоятельство, что король гневно и решительно отверг их предложения, как несовместимые с безопасностью его протестантских подданных.Тем не менее он уполномочил своего лорд-лейтенанта продлить перемирие в надежде, что либо сами мятежники образумятся и станут сговорчивее, либо же благой мир в Англии, к коему, как он уповает, приведут настоящие переговоры, позволит ему впоследствии покарать ирландцев за их гнусный мятеж. Но если Парламент, заключил канцлер Казначейства, твердо пообещает отправить в Ирландию деньги и солдат и повести войну с мятежниками самым решительным образом, то король готов будет прекратить перемирие без формального объявления его условий недействительными.

Парламентские уполномоченные, до крайности смущенные и раздосадованные, ответили, что им прискорбно видеть, до какой степени дошло благоволение к мятежникам, чьи представители допускаются ныне к особе Его Величества, и пожелали узнать, почему король не хочет объявить недействительным перемирие, столь явно противоречащее букве парламентского акта. Ответ сей, изложенный в письменной форме, они сопроводили пространными разглагольствованиями о зверствах и жестокостях, учиненных в Ирландии с начала мятежа, вынудив королевских комиссаров не без некоторой язвительности заметить, что им самим очень хотелось бы, чтобы король был в состоянии покарать мятежников с должной суровостью, но поскольку такой возможности у него сейчас нет, то ему не остается ничего другого, как снисходить до переговоров с ними.

Первые десять дней переговоров так ни к чему и не привели, ибо хотя комиссары короля изъявляли готовность пойти на известные уступки в вопросе о полномочиях и обязанностях епископов, другая сторона по-прежнему домогалась полного уничтожения епископата.

Но тут в Аксбридж пришло известие, что сэр Льюис Дайвс, командовавший небольшим королевским гарнизоном в Шерборне, действуя сообща с комендантом Портленд-касла, внезапным ночным ударом захватил морской порт Уэймут. Обрадованные комиссары Его Величества надеялись, что эта новость поможет склонить противоположную сторону к справедливому миру - вскоре, однако, они узнали о куда более серьезной неудаче, постигшей королевские войска и способной еще сильнее поднять дух парламентских комиссаров. Полковник Ленгхорн и Миттон, усердно служившие Палатам в Шропшире и Северном Уэльсе, вошли в тайные сношения с некоторыми жителями Шрузбери и солдатами тамошнего гарнизона, после чего неожиданной ночной атакой овладели городом и замком. Комендант Шрузбери сэр Майкл Эрнли, истощенный чахоткой и уже находившийся при смерти (что не помешало этому доблестному джентльмену и опытному офицеру выказать обычную свою бдительность), как только поднялась тревога, вскочил с постели в чем был; он отказался от пощады и пал в бою. Потеря Шрузбери, лишившая Оксфорд прямого сообщения с Честером и поставившая под угрозу Северный Уэльс, Герифорд и Вустер, стала тяжелым ударом для короля и весьма ободрила парламентских комиссаров в Аксбридже.

С Уэймутским делом было связано еще одно обстоятельство, доставившее впоследствии немало хлопот парламентским комиссарам. На марше из Шерборна в Уэймут сэр Льюис Дайвс перехватил несколько писем, отправленных из Сомерсетшира Парламенту, и среди них -письмо Джона Пайна, состоятельного сомерсетширского джентльмена, к полковнику Эдуарду Попему, служившему тогда в парламентском флоте и близкому к партии индепендентов. В письме содержались злобные выпады против графа Эссекса и прочих сторонников мира, а также оскорбительные выражения по адресу самого короля. Сэр Льюис переслал его в Оксфорд одному из государственных секретарей, а тот - в Аксбридж парламентским комиссарам, после чего один из них, маркиз Гертфорд, отправил его копию графу Эссексу.

В частных беседах комиссаров обеих сторон по поводу этого письма (а некоторые из них по-прежнему общались между собой с большой откровенностью) выяснилось, что в Парламенте царят жестокие раздоры; что многие его члены хотят мира без каких-либо перемен в форме правления, но при условии освобождения их самих от ответственности за уже содеянное; что шотландцы будут настаивать на полной реформе церкви, но в остальном готовы уступить королю - однако есть и другая (весьма влиятельная в армии) партия, которая никогда не пойдет на мир, ибо твердо решила изменить не только церковный, но и государственный строй Англии. Из этих разговоров можно было также сделать вывод, что сами парламентские комиссары друг другу не доверяют, а сэр Генри Вен, Сент-Джон и Придо по сути шпионят за остальными, и хотя большинство комиссаров искренне хочет мира и готово принять его на любых условиях, никто из них не осмеливается открыто выражать свое несогласие даже с самыми непомерными требованиями Палат. Кроме того, имелись веские основания ожидать, что если даже король уступит в трех вопросах, которые уже стали предметами обсуждения на переговорах (религия, милиция, Ирландия), то Парламент, о чем свидетельствовали полученные комиссарами инструкции, все равно нисколько не смягчит другие свои требованиям именно: исключение из амнистии и предание суду самых преданных приверженцев короля в Англии, Шотландии и Ирландии и возмещение военных расходов за счет имущества прочих его сторонников, или так называемых «делинквентов». Эти требования Парламент держал в резерве на тот (маловероятный) случай, если король примет его предложения по первым трем пунктам.

Однажды вечером граф Пемброк явился к канцлеру Казначейства и беседовал с ним несколько часов, пытаясь убедить канцлера согласиться со всеми требованиями Палат. В Парламенте, сказал граф, заправляет ныне кучка мошенников и негодяев, каких свет не видывал, и если настоящие переговоры будут прерваны, то они устранят графа Эссекса с поста главнокомандующего и создадут такую армию, которая заставит короля и Парламент принять все их требования, после чего Англия превратится в республику. Если так, возразил канцлер Казначейства, то не пора ли лордам, которые пострадают из-за этих перемен не меньше, чем король, насторожиться? Граф не стал спорить и признался, что лорды ясно понимают, какую беду навлекли они на себя прежними своим действиями, и теперь искренне в них раскаиваются; однако, добавил он, если король согласится принять условия Парламента, пусть даже совершенно неразумные,то его уступки разрушат замыслы других порочных людей, граф Эссекс останется на своем посту, и уже вскоре по заключении мира лорды, твердо поддержав короля, возвратят ему все, от чего он теперь откажется, изгонят из Англии порочных людей и сделают Его Величество более могущественным, чем когда-либо прежде. Какими бы сумасбродными ни казались нам подобные речи ныне, по существу это было то самое, к чему комиссаров короля всерьез склоняли наиболее рассудительные из товарищей Пемброка; отсюда видно, насколько они тогда пали духом и утратили способность здраво мыслить.

Граф Нортумберленд, человек невероятно гордый, не мог, разумеется, желать уничтожения монархии и унижения знати, но, встретив в свое время холодный прием в Оксфорде и едва избегнув затем гнева Палат, он решил больше никогда не зависеть от короля и не раздражать Парламент.

Графы Пемброк и Солсбери не имели никакого влияния в Парламенте и стране, а потому их личные мнения и симпатии ничего не значили; к тому же их страх перед смутьянами был сильнее ненависти к ним, и они бы предпочли гибель короля и его потомства потере ими самими, соответственно, Уилтона и Хетфилда, заботу о сохранении каковых поместий графы считали верхом благоразумия.

Граф Денби, человек гораздо более даровитый, чем названные выше особы, с большей ясностью видел преступные замыслы партии, находившейся тогда у власти; однако тщеславная гордыня и сознание неблагодарности, которую выказал он по отношению к королю, не позволяли ему покинуть тех, с кем он так долго действовал заодно. Вдобавок, считая положение Его Величества совершенно безнадежным, Денби был уверен, что короля вынудят в конце концов принять условия еще худшие, нежели те, какие предлагали ему в Аксбридже. Подолгу беседуя с одним из королевским комиссаров, давним своим другом, Денби с сердечным сокрушением говорил о своей измене и заявлял, что охотно искупил бы прежние свои грехи и даже пожертвовал бы собственной жизнью, если бы только мог подобным поступком спасти короля - но поскольку это уже невозможно, отныне ему не остается ничего другого, как заботиться о собственной безопасности.

Комиссары, представлявшие Палату общин (кроме Вена, Сент-Джона и Придо) искренне желали мира, но, не доверяя друг другу, опасались открыто высказывать свои мысли и позволяли себе откровенность лишь в беседах со своими старыми приятелями из числа уполномоченных короля. К тому же недавние дебаты в Парламенте по поводу ордонанса о самоотречении, когда многие из тех, кто с самого начала смуты поддерживал графа Эссекса и выступал против его врагов, вдруг переменили фронт, привели сторонников мира в уныние и замешательство, и на их твердость уже нельзя было рассчитывать.

Голлис, откровеннее других выражавший свое возмущение действиями индепендентов и поддерживавший пресвитериан только потому, что с их помощью он надеялся остановить этих последних, предвидел, что многие из тех, кто теперь решительно выступает с ним заодно, в конце концов покинет его единственно по недостатку мужества (которого самому Голлису было не занимать). Для Уайтлока, чьи поместья находились на территории, занятой войсками Парламента, сама мысль о разорении была невыносима, и хотя в беседах с друзьями из числа королевских комиссаров он открыто выражал свою ненависть к господствовавшей в Парламенте партии, выступить против нее он не осмеливался. Перпойнт и Крю, отличавшиеся прежде умеренностью взглядов и всегдашним стремлением к миру, теперь ожесточились и на всех совещаниях в Аксбридже категорически требовали, чтобы король принял условия Парламента.

Некоторые из парламентских комиссаров, ясно понимая, что другая сторона никогда не согласится на условия, явным образом несовместимые с честью, совестью и безопасностью короля, все же пришли к выводу, что Его Величеству следует пойти на известные уступки в вопросе о милиции - хотя бы для того, чтобы продлить переговоры. Королевские комиссары, рассчитывая, со своей стороны, что таким образом удастся вызвать новые разногласия в Парламенте, отсрочить задуманную им реформу армии и дать Его Величеству еще немного времени для подготовки к предстоящей кампании, убедили короля позволить им сделать в Аксбридже следующее предложение: на семь или восемь лет начальство над милицией перейдет к комитету, половину которого назначает король, а другую - Парламент; по истечении же этого срока, когда взаимное недоверие исчезнет, власть над милицией вновь получит король. Но их усилия оказались тщетными, ибо Парламент не пожелал продлить переговоры даже на один день, а его комиссары в конце концов отвергли последнее предложение Его Величества о милиции. Переговоры таким образом завершились полным провалом (в чем каждая из сторон не преминула обвинить другую); уполномоченные Его Величества возвратились в Оксфорд, где король весьма любезно их принял и поблагодарил за труды.

Нынешнее свое положение король считал чрезвычайно тяжелым (Шрузбери был потерян, захваченный внезапной атакой Уэймут - отбит неприятелем) и, не желая, чтобы в случае неудачного исхода кампании он и принц Уэльский вместе попали в руки Парламенту, все чаще возвращался к прежним своим мыслям о необходимости расстаться с сыном. За себя лично король не опасался: ему и в голову не приходило, что враги, захватив его в плен, могут покуситься на его жизнь - от столь нечестивого деяния, полагал король, их удержал бы, разумеется, не голос совести, но собственный интерес, ведь со смертью монарха Парламент по закону оказался бы распущенным и заправлявшая в нем партия потеряла бы свою власть.

По этим причинам король решил ускорить отъезд сына в Бристоль. Он не собирался ставить принца во главе Западной армии (тогда еще не существовавшей); равным образом, хотя Горинг с сильным отрядом кавалерии был отправлен в Гемпшир для защиты западных графств от возможного вторжения Уоллера, король вовсе не желал, чтобы этот человек находился при особе Его Высочества (впрочем, у самого Горинга, мечтавшего выйти из подчинения принцу Руперту, были на сей счет собственные планы, о которых король не догадывался). Чтобы превратить Бристоль в безопасное местопребывание Его Высочества и подготовить для него дом, туда заблаговременно послали лорда Гоптона; командующим маленькой армией принца (полк пехоты и полк кавалерии) назначили лорда Кейпла, которому еще предстояло ее набрать, притом исключительно за счет собственного кредита и влияния: король из-за крайнего безденежья в Оксфорде ничем ему помочь не мог.

Незадолго до этого произошло одно событие, увидев в котором доброе предзнаменование, многие примирились с планом отъезда принца на Запад. Когда король после победы над графом Эссексом в Корнуолле возвращался через Сомерсетшир, ему подали петицию от имени джентри, духовенства, фригольдеров и прочих протестантских подданных Его Величества в графстве Сомерсет, просивших дозволить им обратиться к Парламенту с петицией о мирных переговорах, а также разрешить им присоединиться к Его Величеству на марше, дабы, двигаясь в авангарде его армии, они могли вручить свою петицию и, если на нее не будет дан справедливый ответ, помочь Его Величеству добиться мира вооруженной рукой, коль скоро других средств больше не останется. За этим планом, плохо продуманным и едва ли осуществимым, стояли, однако, лица, беззаветно преданные королю, и Его Величество, надеясь таким образом побудить к выступлению все это многолюдное графство и пополнить в нем свою пехоту, милостиво удовлетворил их просьбу. Впрочем, слишком быстрый марш армии короля через Сомерсетшир не позволил тогда привести в исполнение этот замысел (впоследствии обернувшийся большими затруднениями и неприятностями).

При первых же известиях о скором переезде принца на запад в Оксфорд явились уполномоченные от тамошнего джентри и сообщили королю, что четыре западных графства (Дорсетшир, Сомерсетшир, Девоншир и Корнуолл) решили объединиться в ассоциацию и представить Парламенту совместную петицию о мире, каковая петиция, подписанная множеством людей, в том числе тысячами фригольдеров, достаточно состоятельных, чтобы отправиться с ней в Лондон, непременно произведет сильнейшее впечатление на Парламент; и что всякий, кто откажется ее поддержать, будет признан в своем графстве врагом мира и трактован соответственно. Кроме того, джентльмены просили короля назначить принца командующим войсками Ассоциации.

Хотя план этот казался столь же неосуществимым, как и вышеописанный, король не счел возможным ответить отказом, ведь его составили и страстно защищали, среди прочих,такие люди, как сэр Джон Стоуэлл, богатейший джентльмен на западе, с самого начала войны храбро сражавшийся, вместе с двумя сыновьями, за дело Его Величества, а также м-р Фаунтейн, выдающийся юрист, помогавший сэру Джону разумными советами. Они уверяли, что их замысел, поддержанный множеством джентльменов, фермеров и фригольдеров, обязательно принесет успех.

По этим причинам принц Уэльский был назначен командующим войсками Ассоциации, а сверх того - главнокомандующим всеми силами короля на западе.

Уныние и печаль, владевшие тогда оксфордским двором и всеми сторонниками Его Величества, не превратились в совершенное отчаяние лишь потому, что Парламент раздирали в тот момент жестокие несогласия, не позволившие Палатам быстро воспользоваться преимуществами своего положения. Тотчас по возвращении комиссаров из Аксбриджа партия индепендентов решительно потребовала немедленно принять ордонанс о самоотречении, дабы преобразовать армию, удалив из нее старых офицеров, и ускорить подготовку к предстоящей кампании, которая, если надлежащая реформа будет проведена вовремя, наверняка окажется последней и завершится полной победой Парламента. Пресвитериане же доказывали, что приниматься за столь серьезную реформу перед самым открытием кампании (шел уже март месяц) чрезвычайно рискованно, и что именно по этой причине ее следует отложить.

Прения по этому вопросу, сопровождавшиеся жаркими спорами и часто переходившие в злобные личные выпады, продолжались в Палате общин много дней подряд; вождями пресвитериан, яростнее других возражавшими против ордонанса, были Голлис, Степлтон, Глин, Уоллер и Лонг; индепендентами же руководили Натаниэль Финнз, Вен, Кромвель, Гезлриг и Мартин. В Палате пэров к индепендентам принадлежал один только лорд Сэй, все прочие, как можно было подумать, поддерживали графа Эссекса, а потому прохождение ордонанса через Верхнюю палату (в маловероятном случае принятия его общинами, где пресвитериане твердо рассчитывали на свое численное преимущество) казалось совершенно невозможным.

Однако в самый разгар дебатов Сент-Джон, Перпойнт, Уайтлок и Крю, прежде считавшиеся сторонниками Эссекса, неожиданно высказались за принятие ордонанса - как якобы единственную возможность положить конец раздорам и одолеть общего врага. Они сослались на то, что отклонение ордонанса вызовет всеобщее недовольство; щедро осыпали похвалами графа Эссекса, чьи авторитет, мужество и полководческий талант только и позволили, по их словам, создать армию и успешно вести войну; заявили, что, предлагая теперь голосовать за ордонанс, они жертвуют личными склонностями и симпатиями ради единства и мира - после чего, воспользовавшись растерянностью изумленных таким поворотом коммонеров и пустив в ход другие хитрости и уловки, добились своей цели: Ордонанс о самоотречении прошел через Палату общин и был передан в Верхнюю палату.

Между тем шотландская армия после битвы под Йорком двинулась на север, овладела Ньюкаслом (совершенно не готовый к осаде и обороняемый единственно лишь горожанами, он сдался после весьма упорного сопротивления) и теперь не имела перед собой в северных графствах противника. Однако английский Парламент, еще не зная, как покажет себя в деле его собственная, устроенная по новому образцу армия, не спешил отпускать шотландцев домой.

Еще в конце 1643 года король думал о том, как бы, вызвав возмущение в самой Шотландии, удержать шотландскую армию от вторжения в Англию, однако за неимением свободных войск, которые можно было бы выделить для поддержки подобного предприятия, дело тогда не пошло дальше разговоров с графом Монтрозом и ареста герцога Гамилтона. Однако граф Монтроз, побуждаемый своим бодрым и решительным духом, не оставил прежних замыслов. Сильнее всего он ненавидел и презирал маркиза Аргайла, одного из правителей Шотландии - человека хитрого, лицемерного, благодаря своей знатности и богатству чрезвычайно влиятельного, но совершенно лишенного воинской доблести и обладавшего лишь такого рода мужеством, какое выказывают, при полном отсутствии сопротивления, люди дерзкие и высокомерные.

Графу Монтрозу казалось, что благополучно добраться до Шотландии ему будет труднее, чем найти достаточное число соратников для борьбы с могущественным Аргайлом. В Оксфорде Монтроз свел знакомство с графом Антримом, замечательным лишь тем, что в свое время он женился на вдове великого герцога Бекингема. Пользуясь ее огромным состоянием, он вел при дворе пышный и расточительный образ жизни, пока не наделал больших долгов, отчего ему и пришлось возвратиться в свое ирландское поместье. Живой ум и приятный нрав жены, ее богатство и высокое положение в обществе (как наследницы дома Ретлендов, а также вдовы и матери герцогов Бекингемов) скрашивали скромные способности супруга (довольно, впрочем, красивого мужчины), и чета беззаботно жила в Ирландии вплоть до начала восстания. Затем супруга Антрима уехала в свою английскую усадьбу, а когда в Оксфорд прибыла королева, явилась к ней и была принята с большим уважением. Сам же граф, человек чрезвычайно гордый и тщеславный, но не отличавшийся глубиной и тонкостью ума, будучи теперь лишен разумных советов жены, не придумал ничего лучше, как отправиться к мятежникам. Он вообразил, что знатность и богатство доставят ему здесь верховную власть, каковую, впрочем, он намеревался употребить не во вред королю, но единственно для того, чтобы затмить своим блеском маркиза Ормонда, и это честолюбивое желание подтолкнуло Антрима ко многим безрассудным поступкам. Мятежники были рады видеть в своих рядах столь именитую особу, однако, не доверяя уму Антрима, не спешили делать его своим советником или военачальником, больше полагаясь в этом отношении на его брата, Александра Макдоннела, беззаветно преданного их партии и посвященного во все ее тайные замыслы.

Недовольный своим положением в лагере мятежных католиков, непостоянный граф перебрался на территорию, занятую протестантскими войсками, оттуда - в Англию, а затем и в Оксфорд, где находилась тогда его супруга и где его любезно принял король, еще не получивший известий о прежних связях Антрима с ирландскими бунтовщиками. Граф самоуверенно заявил,что он обладаете Ирландии огромным влиянием и, если ему предоставят необходимые полномочия, готов использовать свой авторитет во благо королю, дабы склонить ирландцев к миру -хотя сам король, слишком хорошо зная этого человека, не считал его способным справиться с подобной задачей. Действительно ли предки графа Антрима происходили из Шотландии, а предки маркиза Аргайла - из Ирландии, мы предоставляем решать людям, сведущим в генеалогии клана Макдоннелов, на главенство в котором оба претендовали; однако сам Антрим притязал на земли в Хайленде, пребывавшие тогда во владении Аргайла, большая часть его ирландских поместий находилась в Ольстере, его тамошние вассалы говорили на языке, близком языку шотландских горцев и, благодаря узости пролива, разделявшего Ирландию и Шотландию, постоянно с ними общались. Зная об этом, Монтроз загорелся идеей переправить ольстерских ирландцев в Шотландию, как ядро армии, которую он предполагал набрать, для осуществления своего давнего заветного плана, из шотландских горцев, известных своей преданностью королю и ненавистью к тирании Аргайла.Те и другие, будучи людьми крепкими, выносливыми и неприхотливыми, представляли собой великолепный боевой материал; созданное из них войско могло бы само обеспечить себя всем необходимым, и королю не пришлось бы думать, где взять для него оружие, деньги и провиант.

Монтроз познакомил со своим замыслом Антрима, и граф, чрезвычайно польщенный тем, что его считают особой достаточно влиятельной в Ирландии, чтобы оказать столь важную услугу королю, и в любой момент готовый пообещать все, что угодно, заверил Монтроза, что, получив необходимые полномочия, он наберет армию в Ольстере, перевезет ее в Шотландию, после чего к нему в Хайленде непременно присоединится весь клан Макдоннелов. О своей беседе с Антримом Монтроз рассказал лорду Дигби и попросил сообщить о ней королю. Кроме того, он изъявил готовность собрать своих соотечественников в Оксфорде, отправиться с ними в Шотландию и встретить в горах Антрима, который, по мнению Монтроза, вполне мог собрать и переправить через море самое меньшее две тысячи человек. Монтроз был убежден, что неожиданное выступление сторонников короля в Шотландии вынудит шотландскую армию спешно возвратиться на родину еще до начала кампании в Англии.

После личной беседы с обоими графами король решил оказать им всевозможную поддержку, иначе говоря, одобрить их план, ибо помочь Монтрозу и Антриму деньгами, оружием и амуницией он был просто не в состоянии. Однако на пути к осуществлению их замысла стояло важное препятствие - личная вражда между Антримом и лорд-лейтенантом маркизом Ормондом, который презирал графа как человека легкомысленного и непостоянного и едва ли принял бы всерьез его предложение. Сделать графа совершенно независимым от лорд-лейтенанта было невозможно, с другой стороны, любое ограничение полномочий не пришлось бы по вкусу Антриму. И хотя прибытие отряда из Ольстера принесло бы немалую пользу сторонникам короля в Шотландии и вдобавок уменьшило бы силы мятежников в Ирландии, даже самые близкие друзья Антрима, зная его неблагоразумие, не могли поручиться, что он не совершит каких-нибудь безрассудных поступков, которые, если он будет действовать от имени короля, бросят тень на Его Величество, чем не замедлят воспользоваться враги, давно обвиняющие короля в потворстве ирландским мятежникам.

Все эти затруднения дали ход интриге, которую, однако, долго не удавалось довести до успешного завершения. Дэниел О’Нил, проницательностью и умом превосходивший всех старых ирландцев, уже давно мечтал о должности постельничего Его Величества. Хорошо известный при дворе, где много лет подряд он проводил каждую зиму (летом отправляясь воевать в Нидерланды), богатый, ловкий, обходительный, тонко разбиравшийся в человеческих характерах и умевший располагать к себе, О’Нил был вхож в лучшие общества и пользовался отличной репутацией. С началом смуты в Шотландии он стал командиром кавалерийского эскадрона и показал себя храбрым и толковым офицером. И хотя от природы он был склонен к жизни роскошной и беззаботной, но, когда этого требовали его честь или личный интерес (о котором О’Нил никогда не забывал), он умел быть неутомимо деятельным.

Во время второй Шотландской войны он занимал в армии еще более высокий пост и пользовался доверием заклятых врагов графа Страффорда (против которого О’Нил имел предубеждение как ирландец), но когда Парламент повел себя слишком дерзко, перешел на сторону двора. Участники тогдашних интриг более всего заботились о себе, желая получить награду за риск, и королева то ли прямо пообещала, то ли внушила О’Нилу надежду на должность постельничего. Начало Гражданской войны застало О’Нила в Нидерландах, куда он бежал, переодевшись в женское платье, из Тауэра (Парламент обвинил его в государственной измене). О’Нил немедленно вернулся в Англию и поступил кавалерийским подполковником на службу к принцу Руперту. Принц, однако, упорно обходил его своими милостями, предпочитая повышать в звании офицеров, имевших, как полагал О’Нил, гораздо меньше заслуг. Надежды на должность постельничего, несмотря на ходатайства друзей и просьбы королевы,также не сбылись: король не мог простить О’Нилу его роль в деле Страффорда.

И вот теперь замысел Монтроза и Антрима - а посредником между ними и королем выступал в этом деле лорд Дигби, близкий друг О’Нила, - открыл для него новые возможности. Все знали, что О’Нил, благодаря родству, дружбе и давнему знакомству, обладает огромным влиянием на Антрима; и что, с другой стороны, О’Нила ценит и уважает маркиз Ормонд. Сославшись на эти обстоятельства, Дигби и предложил королю отправить в Ирландию вместе с Антримом О’Нила: последний, пользуясь своим безусловным авторитетом в глазах графа, удержит его от безрассудных поступков, уладит его ссору с Ормондом и заставит во всем повиноваться лорд-лейтенанту. Королю эта мысль понравилась, и тогда Дигби посоветовал Его Величеству лично поговорить на сей счет с О’Нилом, ведь он, Дигби, не уверенный в том, одобрит ли король его план, ничего пока О’Нилу не рассказывал.

Король призвал к себе О’Нила и спросил, что он думает о планах Антрима и Монтроза. О’Нил ответил, что граф Антрим и в самом деле обладает большим влиянием в Ирландии и способен собрать достаточное число стойких и храбрых солдат, однако осуществлению всего этого замысла могут помешать два важных препятствия - взаимная неприязнь между графом и лорд-лейтенантом, а также легкомыслие и тщеславие самого Антрима; о последнем обстоятельстве О’Нил говорил с неохотой, как бы превозмогая самого себя, ведь речь шла о человеке, за которого, уверял О’Нил, он готов был, не задумываясь, отдать собственную жизнь.

Удовлетворенный откровенностью собеседника, король сказал, что он и сам имел на сей счет серьезные опасения, но теперь знает, как можно все эти препятствия преодолеть - в Ирландию вместе с Антримом отправится О’Нил.Услыхав о подобном предложении, ловкий притворщик изобразил совершенное изумление и полнейшее замешательство. Он, разумеется, не посмеет ослушаться прямого приказа короля, но такое поручение, уверял О’Нил, станет для него великим несчастьем, ибо он не хочет покидать короля и ехать в Ирландию именно теперь, когда неминуемо приближается решающая битва в Англии, в которой он непременно желает принять личное участие. Король настаивал, утверждая, что от успеха этого предприятия зависит судьба его короны, О’Нил упрямился, ссылаясь на скромность своих способностей, несоразмерных столь трудной задаче, и в конце концов Его Величество велел О’Нилу поговорить с Дигби, который и сообщит ему о всех подробностях их плана.

Через несколько дней лорд Дигби сообщил королю, что Антрим рад тому, что Его Величество позволил рассказать об их плане О’Нилу, и будет чрезвычайно доволен, если король велит О’Нилу ехать вместе с ним, ведь мысль об отправке нескольких тысяч ирландских солдат в Шотландию может не понравиться вождям мятежников - здесь-то и понадобятся услуги Дэниела О’Нила, который наверняка убедит своего дядю Оуэна О’Нила, командующего войсками ирландцев в Ольстере, их отпустить. Затем Дигби рассказал, что О’Нил просит освободить его от этого поручения, ибо сильнее всего на свете желает сражаться за короля здесь, в Англии; что его, Дигби, уговоры и внушения не помогают сломить упрямство О’Нила, который намерен пасть к стопам короля и молить его отправить в Ирландию кого-нибудь другого. Единственный выход из положения, заключил Дигби, это дать О’Нилу прямой и строгий приказ отложить все сомнения и готовиться к скорому отъезду. Король последовал этому совету.

Несколько дней спустя Дигби вновь явился к его Величеству и сообщил, что у О’Нила есть одна смиренная просьба; что речь идет о должности постельничего (которую ему уже давно обещала королева); и что по его, Дигби, мнению, король поступит чрезвычайно разумно, оказав О’Нилу подобную милость, ибо столь очевидный знак благоволения Его Величества поднимет авторитет О’Нила в глазах соотечественников, а это, в свою очередь, поможет ему и Антриму привести в исполнение задуманный в Оксфорде план. В конце концов, красноречие и вкрадчивость Дигби сделали свое дело, и ему, хотя и с превеликим трудом, удалось уговорить короля.

Одновременно с этой интригой велась и другая, в пользу графа Антрима. Об этом последнем король имел самое невысокое мнение, но его супругу герцогиню Бекингем, даму умную и приятную, искренне уважал - среди прочего еще и потому, что хранил благодарную память о ее первом муже (которого, как ему казалось, она слишком быстро забыла). И вот, перед самым отъездом Антрима герцогиня пожаловалась королю на то, что ее супруга обходят при дворе милостями, между тем в Ирландии, куда он должен отправиться с важным поручением, репутация любого вельможи в глазах его вассалов и держателей прямо зависит от степени монаршего к нему благоволения, и именно теперь бесспорное свидетельство милости короля совершенно необходимо ее мужу. Слова герцогини не слишком понравились королю, но он не счел возможным отказать ей в просьбе, и граф Антрим стал маркизом.

Антрим и О’Нил, добившиеся своего и чрезвычайно довольные, отправились в Ирландию, а граф Монтроз не без трудностей и приключений прибыл в шотландский Хайленд.Там, в заранее условленном месте, он дождался обещанного Антримом отряда - 1500 отличных солдат под начальством Александра Макдоннела, после чего, присоединив к ним своих шотландских сторонников, поднял восстание в пользу короля, одержал немало славных побед и едва не подчинил себе все королевство. Поразительные деяния Монтроза, как и трагический его конец, достойны служить предметом отдельной истории (которую уже написал на латинском языке один ученый шотландский прелат); мы же сочли необходимым предпослать ей нечто вроде введения, рассказав о событиях, происходивших при дворе и известных до сих пор лишь немногим. >

Королю теперь стало ясно, что несмотря на все разногласия в Палатах и раздоры в Сити, парламентская армия сможет выступить в поход прежде, чем он окажется в состоянии дать ей должный отпор; по этой причине он все сильнее желал, чтобы принц поскорее покинул Оксфорд и отправился в Бристоль, что тот и сделал через две недели после окончания переговоров в Аксбридже. А поскольку король уже принял решение (которое по его воле хранили в тайне, ибо народу внушались совсем другие мысли), что принц уедет на запад только для того, чтобы не оставаться более вместе с отцом, и будет лишь держать там свой двор, но не участвовать в военных действиях и даже не находиться при какой-либо армии, то было бы очень хорошо, а по мнению проницательных людей, чрезвычайно желательно, чтобы и свой собственный двор король перевел на запад — в Бристоль или, еще лучше, в Эксетер.

Как Ридинг, так и Абингдон были уже в руках неприятеля, что превращало Оксфорд в передовую квартиру и неподходящее место для дальнейшего пребывания в нем двора, и хотя выгодное местоположение и наличие сильного пояса фортификаций позволяли надеяться на успешную оборону, однако из-за великого множества находившихся в городе дам и знатных особ отразить вражеский удар было бы едва ли возможно. Равным образом решиться на осаду Оксфорда, еще не добившись полного успеха в других местах, неприятель мог бы только в том случае, если бы полагал, что его обитатели не захотят долго терпеть сколько-нибудь серьезные бедствия и лишения. И если бы в Оксфорде оставили тогда сильный гарнизон, а двор и вельмож перевели вместе с принцем на запад, то королю, вероятно, удалось бы вскоре захватить близлежащие укрепленные пункты, пополнить до весны свою армию и к тому моменту, который он счел бы подходящим для открытия кампании, назначить Оксфорд местом сбора для всех своих войск. Препятствие, однако, заключалось в том, что не только дамы (чей голос много значил при обсуждении вопросов государственной важности), но и множество иных особ всякого звания и состояния, превосходно устроившихся в оксфордских колледжах, наверняка громко возроптали бы против переезда туда, где им не удалось бы найти для себя столь же удобные жилища. Кроме того, сам король, питая августейшую любовь к университету, достойному, как он полагал, высокой чести служить его местопребыванием, твердо решил, что он не попадет в руки варваров и не подвергнется военным невзгодам прежде, чем будут приняты все необходимые меры, дабы спасти это древнее и почтенное учреждение от грабежа, святотатства и разрушения.

< Таким образом, планы отъезда двора на запад, так и не ставшие, впрочем, предметом публичного обсуждения, были отложены в сторону. Мало того, двое влиятельных вельмож, герцог Ричмонд и граф Саутгемптон, назначенные членами совета, долженствовавшего состоять при особе принца, попросили у короля дозволения остаться с ним в Оксфорде: первый, верно служивший Его Величеству, когда столь многие его покинули, счел теперь обидной для своей репутации необходимость жить вдали от короля; второй сослался на то, что он недавно вступил в брак и не может, без больших для себя неудобств, ни оставить семью в Оксфорде, ни взять ее с собой в Бристоль. Король не стал упорствовать и принял их оправдания. Но уже тогда можно было предвидеть, что тем членам совета, которые отправились с принцем на запад, будет очень трудно, если события примут неблагоприятный оборот, добиться должного повиновения приказам Его Высочества.

Около этого времени заседавшие в Вестминстере особы послужили орудием божественной справедливости. Мы уже не раз упоминали о сэре Джоне Готэме, который перед самым началом войны запер перед королем ворота Гулля и отказался впустить его в город. Что еще поразительнее, этот безрассудный поступок совершил потомок древнего рода, человек, обладавший крупным состоянием, неизменно преданный королю и церкви и не обуреваемый безумными религиозными мечтаниями. Но личная вражда к графу Страффорду, тщеславие и честолюбие заставили его присоединиться к людям, которых он не уважал и чьи замыслы были ему ненавистны. Впрочем, принимая от Парламента должность гулльского коменданта, сэр Джон не мог и подумать, что станет участником мятежа: он рассчитывал, что король вскоре примирится с Палатами, а нынешний пост поможет его дальнейшему возвышению. Обнаружив, что дело зашло дальше, чем он предполагал, Готэм попытался выпутаться из затруднительного положения, в которое сам себя поставил. Палаты заподозрили неладное и бдительно следили за действиями сэра Джона, в том числе и с помощью его сына, не ладившего с отцом и в то время пользовавшегося полным их доверием. Впоследствии, однако, поведение Готэма-младшего изменилось: человек гордый и упрямый, он не пожелал повиноваться приказам лорда Ферфакса и вступил в тайную переписку с маркизом Ньюкаслом. Проведав о его сношениях с неприятелем, Парламент велел немедленно арестовать обоих Готэмов.

Обвиненные в государственной измене и посаженные в Тауэр, отец и сын Готэмы, хотя против них уже имелось достаточное количество улик, так и не предстали тогда перед судом - до времени их спасало покровительство многочисленных друзей в обеих Палатах. Затем, однако, верх в Парламенте взяла партия, вознамерившаяся преобразовать армию; чтобы преподать своим сторонникам суровый и страшный урок и навсегда отбить у них охоту к измене, она решительно потребовала привлечь Готэмов к военному суду за предательство, а прежние их заступники, утратившие ныне свое влияние, уже ничем не могли им помочь. Отца обвиняли прежде всего в том, что он позволил бежать лорду Дигби; главной же уликой против сына явилось его письмо к маркизу Ньюкаслу, представленное суду предателем-слугой. Отчаянно цепляясь за жизнь, оба прибегли к самым подлым и низким средствам, до которых редко опускаются христиане, но военный трибунал признал их виновными и приговорил к смерти.

Утром того самого дня, когда предстояло умереть сэру Джону Готэму (казнь его сына назначили на следующий день), Палата пэров распорядилась отложить его казнь на трое суток - но общины, взбешенные дерзостью лордов, тут же постановили, что любые отсрочки приведения приговоров в исполнение, предоставленные Верхней палатой без согласия Нижней, не могут иметь силы. Из-за этого происшествия сын был казнен на день раньше отца. Смерть свою он встретил мужественно, обвинив Парламент в продолжении войны и отказавшись признать собственную вину. На другой день на эшафот взошел Готэм-старший. Действительно ли Питерс, как многие тогда полагали, обещал сэру Джону, что его лишь покажут толпе, а затем вновь отправят в Тауэр, или, что вероятнее, отчаяние сломило его дух, но когда Готэм понял, что враги не дадут ему прожить еще два дня, дарованные пэрами, он, совершенно подавленный, едва сумел выговорить на эшафоте несколько слов и позволил своему нечестивому исповеднику Питерсу объявить народу, что преступник открыл ему свои грехи и признал вину перед Парламентом. Страшная судьба, постигшая двух несчастных джентльменов, была связана с таким множеством необыкновенных обстоятельств, что люди, хорошо знавшие характеры, настроения и поступки Готэмов, не могли не признать во всем этом деле прямое вмешательство Всемогущего Господа. >

Так как последнее действие по отношению к армии короля, совершенное графом Эссексом в должности главнокомандующего перед тем, как он возвратил свой генеральский патент Парламенту, имело место еще до конца этого года, то, принимая в расчет сам этот поступок и связанные с ним обстоятельства, будет правильно упомянуть о нем именно здесь. Речь идет о письме, подписанном графом Эссексом и посланном через трубача принцу Руперту, но составленном комитетом Парламента и оглашенном в обеих Палатах прежде, чем под ним поставил свою подпись главнокомандующий, который во всех отправляемых им официальных бумагах имел обыкновение строго соблюдать формальности и приличия. Это было чрезвычайно возмутительное письмо, написанное по столь же возмутительному поводу. Несколькими месяцами ранее Парламент принял ордонанс, запрещавший давать пощаду любым ирландцам, взятым в плен на море или на суше. Тогда на него не обратили должного внимания, а точнее, король долгое время вообще ничего о нем не знал, хотя граф Уорвик и офицеры его флота, захватывая ирландские фрегаты или каперские суда, каждый раз приказывали вязать спина к спине и бросать за борт всех пленных моряков этой нации, без разбора их звания и состояния — лишь бы это были ирландцы. Каждый день столь жестокой смертью погибало множество несчастных; когда же об этом стало известно всем, король по-прежнему молчал, ведь ни один из них не состоял у него на службе, и, несмотря на все бесчеловечие подобных действий, если бы Его Величество выразил свое возмущение ими, то немедленно подвергся бы обвинениям в том, что он заботится о судьбе ирландских мятежников и благоволит к ним.

Но совсем недавно, когда в одном бою на суше в плен попали королевские солдаты, те из них, кого признали ирландцами — десять или двенадцать человек — были на этом основании повешены. Услыхав об этом варварском деянии, принц Руперт (а он как раз захватил в плен точно такое же число вражеских солдат) велел повесить их на ближайшем дереве. Парламент же назвал его поступок актом вопиющего беззакония и жестокости и поручил графу Эссексу выразить принцу чрезвычайно резкий протест, для чего и было составлено упомянутое выше письмо, к коему прилагалась копия парламентского ордонанса, также сопровождавшаяся весьма суровыми упреками Руперту, который, пытаясь оправдать собственную бесчеловечность, имеет-де наглость ссылаться на ордонанс Палат. Именно тогда король и узнал о существовании этой декларации, имевшей отношение к войне в Англии; впрочем, с самого ее начала о подобных случаях ничего не было слышно. Вполне обоснованный ответ (раздраженной резкостью тона не уступавший вызывающей дерзости парламентского послания) принц отправил Эссексу, и граф, получив письмо Руперта на другой день после того, как сам подал в отставку, немедленно переслал его Палатам, которых оно привело в совершенную ярость.

4 марта принц Уэльский расстался с отцом и примерно неделю спустя прибыл в Бристоль, где ему предстояло теперь действовать самостоятельно, сообразуясь с обстоятельствами — или скорее сидеть тихо, не предпринимая никаких действий. Ведь единственной целью его удаления из Оксфорда, как уже говорилось выше, было добиться того, чтобы в дальнейшем принц и король никогда не могли подвергнуться одной и той же опасности одновременно, и, согласно этому плану, принц не должен был ни собирать какие-либо войска, кроме безусловно необходимых для защиты его особы, ни перемещаться на запад далее Бристоля. Но успел принц провести на новом месте и трех дней, как были перехвачены письма, раскрывшие план Уоллера, который, уклонившись от встречи с Горингом и освободив от осады Таунтон, рассчитывал на обратном пути захватить внезапной атакой Бристоль. Несколько сообщников Уоллера тотчас бежали из города, прочие же, совершенно обескураженные разоблачением их замысла, соглашались теперь со всеми предложениями королевских властей. В общем, лорд Гоптон навел в Бристоле порядок и подготовил город к обороне, так что никаких причин опасаться Уоллера более не существовало; к тому же самого Уоллера вскоре вызвали в Лондон, где, в соответствии с Ордонансом о самоотречении, ему предстояло подать в отставку.

Этими событиями завершился 1644 год, ими же мы закончим и настоящую книгу нашей истории.