История Великого мятежа

Глава XXVI (1648)

Если бы всеобщее недовольство и ропот трех наций, почти столь же повсеместная ненависть к Парламенту и армии и страстное желание заслужить забвение всех своих прежних грехов и безумств, вернув королю все, что было у него отнято, и восстановив ту благословенную систему правления, коей они сами себя лишили, могли бы помочь реставрации Его Величества, то никогда еще англичане не чувствовали подобной решимости поднять из руин и заново отстроить здание, ими самими с таким злобным остервенением низвергнутое и разрушенное. В Англии глубокое возмущение овладело людьми всех званий и состояний. Многие офицеры и солдаты, которые служили Парламенту с самого начала войны, убедительно засвидетельствовали свою храбрость и преданность, но с созданием армии Нового образца были уволены, с презрением смотрели на новую армию, полагая, что она пожала плоды их трудов и получила за них незаслуженную награду, а потому они всюду говорили о ней и против нее соответствующим образом. Аристократы и джентльмены, которые некогда поддержали Парламент против короля и таким образом подняли его авторитет и влияние, теперь обнаружили, что ими совершенно пренебрегают, а на все ответственные и доходные должности назначают людей самого низкого происхождения.

Пресвитерианские священники вели громкие речи, а партия их казалась весьма многочисленной; надежда на выступление в Шотландии и помощь оттуда, а также гневные и настойчивые требования из Ирландии о присылке денег и солдат для борьбы с чрезвычайно усилившимися мятежниками ободряли всех недовольных, побуждая их устраивать сходки и совещания и яростно поносить армию и офицеров, ее развративших. Самым распространенным упреком в адрес Парламента было обвинение в том, что он отказывает в подкреплениях Ирландии и, не имея перед собой неприятеля, не желает, однако, послать даже часть своей столь многочисленной армии для спасения этого королевства. Довод этот вновь возбудил жаркие споры в Палате общин. Те, кто до сих пор хранил молчание, не выказывая более возмущения дерзостью и наглостью армии, сломившей Парламент и подчинившей его своей воле, теперь снова осмелели, стали решительно требовать скорейшей помощи Ирландии, а в видах ее оказания вошли в тщательное расследование текущих расходов, дабы установить, откуда поступают и каким образом употребляются столь громадные суммы. Здесь перед ними открылось широкое поле, и следы на нем вели к дверям многих из тех самых людей, которым они желали отомстить.

Пресвитериане добились назначения заместителем лорда-лейтенанта Ирландии сэра Уильяма Уоллера — ввиду его заслуг и достоинств и уже выказанной им преданности их делу, но главным образом потому, что он мог бы быстро собрать офицеров и солдат, которые ранее сражались под его знаменами, затем были уволены из армии, а теперь с охотой вновь пошли бы служить под командой своего бывшего генерала. Кромвель поначалу не возражал против этого предложения и даже согласился с ним, ибо мечтал избавиться и от самого Уоллера, и от готовых отправиться с ним в Ирландию офицеров, которые, как он отлично знал, вовсе не являлись его сторонниками и только ждали удобного момента, чтобы свести с ним счеты. Убедившись, однако, что Уоллер настаивает на выделении ему крупных сил (а он имел для этого все основания), и сообразив, какими последствиями может обернуться для него самого и для всех его планов наличие под командой Уоллера столь хорошо оснащенной и дисциплинированной армии, а также подобных офицеров, Кромвель переменил свое мнение. Первым делом, используя своих клевретов, он воспрепятствовал передаче в распоряжение Уоллера запрошенных им военных сил и денежных средств — поскольку-де сэр Уильям желал получить больше солдат, чем требовалось для экспедиции, и больше денег, чем мог бы оторвать от прочих своих нужд Парламент. Расстроив таким образом задуманное Уоллером предприятие, Кромвель добился того, что в начальники ирландского похода был предложен Ламберт — человек, упорно добивавшийся тогда тех же целей, что и сам Кромвель, и вдобавок пользовавшийся большим уважением в армии. Кромвель так долго размышлял и колебался, что Ирландия вновь осталась без всякой помощи, и дела в этом королевстве находились, по-видимому, в плачевном состоянии.

Шотландцы так много разглагольствовали о собственных замыслах (еще до того, как их комиссары покинули Лондон) и с таким постоянством и уверенностью извещали о пылком желании своих земляков поскорее взяться за оружие в защиту короля — хотя сами отнюдь не спешили с приготовлениями к подобному походу — что и пресвитериане, их главные корреспонденты в Англии, и королевская партия решили, что им также следует думать о подготовке к выступлению; при этом одни хотели искупить прошлую свою вину, а другие — не только принять деятельное участие в освобождении короля из плена, но и оказаться затем в состоянии уберечь его от принятия каких-либо пресвитерианских условий, которые, как они по-прежнему опасались (даже не подозревая о заключенном на острове Уайт договоре), шотландцы могли бы попытаться ему навязать.

Граф Голланд замыслил искупить прошлые свои вины, еще раз и весьма решительно выступив на стороне короля. Благодаря знатному происхождению и тесным связям с пресвитерианами он пользовался большим авторитетом, был посвящен в планы шотландцев и получал регулярные известия о принимаемых ими мерах. Брат его, граф Уорвик, как и прочие пресвитериане, имел известные причины считать себя обиженным, поскольку лишился прежнего влияния в морских делах — хотя все еще занимал, в соответствии с ордонансом Парламента, пост верховного адмирала, а в свое время оказал Палатам громадные услуги. Он не пытался умерить или сдержать недовольство графа Голланда, но еще сильнее его разжигал и даже пообещал присоединиться к нему; так вели себя тогда многие члены этой шайки, в убеждении, что всю работу сделают за них шотландцы, а они затем сумеют получить свою долю заслуг.

Герцог Бекингем и его брат лорд Вильерс только что возвратились из заграничного путешествия; несмотря на свое несовершеннолетие, оба они были весьма решительными и энергичными молодыми людьми. По малолетству они не участвовали в недавней войне, а следовательно, никак из-за нее не пострадали; теперь же, вступив во владение обширными поместьями и полагая своим долгом при первой же возможности поставить их на карту ради короны, братья легко завязали дружбу с графом Голландом и изъявили готовность участвовать в его предприятии. Граф между тем сообщил о своих планах в Париж, старой своей госпоже королеве, всегда и во всем ему доверявшей, а также лорду Джермину и возобновил с ними прежнюю дружбу, пыл коей, впрочем, никогда не угасал вполне. В итоге графу был послан патент на звание главнокомандующего армией, которую предполагалось набрать для освобождения короля из заточения и для возвращения свободы Парламенту.

Никогда еще, вне всякого сомнения, подобного рода предприятия не готовились столь открыто и неосторожно, и едва ли не в каждом английском графстве составился союз лиц, намеревавшихся поднять оружие за короля. Старшие начальники парламентских войск в Уэльсе дали знать в Париж, что если им пришлют оружие и боеприпасы, а также значительную сумму денег для уплаты жалованья гарнизонам, то они, имея в своих руках главнейшие крепости в этом краю, выступят в пользу короля. Лорд Джермин, охотно поощрявший любые подобные предложения, твердо поручился, что уэльские начальники получат все необходимое через столько-то дней после своего выступления. В Уэльсе положились на его гарантии, а он, по своему обыкновению, больше никогда не вспоминал о своем обещании. По этой причине план потерпел неудачу, а многие доблестные люди лишились жизни. Кромвель, осведомленный обо всех этих интригах, предпочел пойти на риск и подвергнуться тому, что могло бы выйти из этих бестолково и бессвязно веденных заговоров, только бы арестами отдельных лиц не подтолкнуть Парламент к расследованиям и спорам, неудобные последствия коих страшили его гораздо больше. Кромвель уже убедился, сколь громадное влияние имеет пресвитерианская партия на главнокомандующего, ибо Ферфакс объявил ему, что не выступит в поход против шотландцев, которым Кромвель очень хотел нанести удар прежде, чем они успеют завершить свои совещания и составить свои планы. И у него были причины думать, что Ферфакс не изменит своего решения, даже если шотландцы вторгнутся в Англию.

В Англии, таким образом, усиленно готовились к выступлению, и теперь уместно задаться вопросом, как выполняли свои обязательства шотландцы и с какой поспешностью набирали они армию. По возвращении комиссаров из Лондона — и уже после того, как король стал пленником на острове Уайт — потребовалось много времени, чтобы убедить маркиза Аргайла дать согласие на созыв Парламента. Аргайл, державший в своих руках неистовую партию духовенства, которая не желала ни на йоту отступать от самых суровых статей Ковенанта и не питала ни малейшего уважения к королю и монархическому правлению, ясно понимал, что ему уже не удастся помешать созыву Парламента, коего так страстно добивалось большинство народа, и что он скорее добьется своей цели, всячески затрудняя работу его членов и воздвигая преграды на пути к принятию окончательных решений, нежели упорно пытаясь не допустить их собрания. А потому необходимые распоряжения о созыве Парламента были изданы, и среди тех, кто явился на его заседания, самыми пылкими сторонниками короля, усерднее других выступавшими за его освобождение (ведь ничего другого они не требовали), казались граф Ланарк — брат герцога Гамилтона, ранее находившийся в заключении в Оксфорде, бежавший оттуда и теперь восстановленный в должности государственного секретаря Шотландии — и граф Лодердейл, который, едва достигнув совершеннолетия в самом начале мятежа, присоединился к нему с величайшим рвением и поддерживал его до конца, выказывая при этом крайнюю злобу и ожесточение.

Оба они были люди даровитые и деятельные, гордые и честолюбивые, хотя и не чуждые любви к удовольствиям; первый, однако, в гораздо большей степени отличался любезностью и хорошими манерами, был добрее и рассудительнее и имел нрав более открытый, прямой и располагающий к доверию, чем большинство представителей этой нации; второй же, человек дерзкий и надменный, льстивый и лицемерный, был в большей мере склонен и способен к интригам и козням — как по недостатку прямодушия, свойственного первому, так и благодаря соответствующему опыту, приобретенному им в ту пору, когда, будучи членом Комитета обоих королевств, он участвовал в самых темных и порочных его делах. Первый был человек чести, благородный и храбрый; второй имел довольно храбрости, чтобы не ударить лицом в грязь там, где она была абсолютно необходима, но никакие соображения чести и благородства не могли удержать его от совершения поступков, способных хоть сколько-нибудь послужить удовлетворению его страстей.

Ланарк и Лодердейл и были главными зачинщиками и предводителями в этом деле. Они пустили в ход все свое влияние и ловкость, чтобы в парламентских городах были избраны угодные им люди; народ же в большинстве своем чувствовал глубокое возмущение и стыд после подлой выдачи короля англичанам, видя в этом деянии источник всех грозивших ему ныне опасностей, а потому был чрезвычайно враждебно настроен против всех, кого считал виновниками случившегося.

По открытии Парламента Ланарк и Лодердейл приложили все усилия, чтобы разжечь в народе ненависть к английской армии, которая, по их словам, подвергла короля заточению и дурному обращению, заставив таким образом Парламент нарушить договор между двумя королевствами. Парламент не в силах освободить короля, армия же по сути уже совершенно его низложила, поскольку не позволяет ему исполнять обязанности монарха и не допускает к нему подданных. Этим грубо задеты интересы шотландского королевства, у которого, хотя оно не зависит от Англии и английского Парламента, последние отняли короля, лишив шотландцев возможности говорить с ним, а Его Величество — посылать к ним известия. Все это явилось таким дерзким актом вопиющего попрания закона наций и столь вероломным нарушением Торжественной Лиги и Ковенанта, а также договора между королевствами, что теперь все обязательства перед Богом и людьми вменяют шотландцам в прямой долг вернуть свободу королю и восстановить собственную честь, не жалея ради этого жизни, имущества и всего самого дорогого, что у них есть. А потому Ланарк и Лодердейл потребовали, чтобы Парламент приступил к обсуждению мер по скорейшему набору армии, каковая, уверяли они, едва вступив в пределы Англии, тотчас же обретет союзника в лице всего этого королевства, за исключением одной лишь армии. И тогда быстро обнаружится, что парламенты обоих королевств страстно желают одного и того же — счастливо жить под властью одного и того же короля.

Эти доводы, подхваченные и поддержанные многими влиятельными особами, встретили столь всеобщее одобрение, что Аргайл счел бессмысленным открыто против них возражать и как-либо с ними спорить. Он видел, что выборы рыцарей и членов от городов прошли именно так, как того хотели Ланарк и Лодердейл, и что новые члены Парламента готовы поддержать любые их предложения; он также убедился, что Ланарк и Лодердейл сумели привлечь на свою сторону большую часть духовенства, которая теперь принимала на веру все их слова. А потому Аргайл не стал противиться их предложениям, а только выразил желание, чтобы они хорошенько обдумали свой образ действий в столь важном предприятии, грозящем обернуться кровопролитной войной между двумя королевствами, которые до сих пор вели себя как братья и успели извлечь громадную выгоду и пользу из своего союза. Он выразил надежду, что Парламент и в мыслях не имеет поколебать заложенные прежде основания, на которых покоится система правления, обеспечившая благополучие королевства. Ведь если эти основания будут разрушены, то все зло и вся тирания, которые испытали и претерпели шотландцы в прежние времена, вновь обрушатся на них бурным потоком и непременно их погубят. Тогда все члены Парламента заявили, что не намерены ни в малейшей степени отступать от порядка управления, установленного для обоих королевств Торжественной Лигой и Ковенантом, которую они свято чтут, полагая своим исполнить все, ею предусмотренное. После этого Аргайл умолк, как будто удовлетворенный услышанным; впрочем, он нимало не сомневался, что, когда они перейдут от планов к действиям, у него найдется достаточно возможностей помешать им быстро добиться успеха и воспрепятствовать исполнению и осуществлению их замыслов.

Когда шотландские лорды находились в Англии, они часто посещали Гемптон-Корт, пока там жил король, и усиленно обхаживали всю его партию, дабы расположить ее к себе; особое же в этом смысле усердие они выказали в отношении джентльменов с севера, которые с чрезвычайной доблестью служили королю и обладали в тех краях немалыми богатствами, способными подкрепить их влияние. К их числу принадлежали две видные особы — сэр Мармадьюк Лангдейл и сэр Филип Масгрейв, имевшие обширные поместья, один — в Йоркшире, а другой — в Камберленде и Вестморленде. До войны они занимали высокое положение в своих графствах, исполняя должности мировых судей и лорд-лейтенантов, а с началом военных действий приняли командные посты в королевской армии и снискали себе репутацию отважных, дисциплинированных и энергичных офицеров. Они сражались до конца, а впоследствии, не предпринимая ни малейших попыток примириться с Парламентом через уплату композиций, ожидали удобной возможности вновь выступить с оружием в руках. Парламенту и старшим офицерам армии оба они внушали сильнейшие подозрения — как люди, которых невозможно заставить подчиниться, а потому лучше было бы арестовать.

Шотландские лорды без колебаний сообщили этим двум джентльменам о своих планах и без тени сомнений заявили, что смогут побудить все шотландское королевство и весь народ к вступлению в войну с Англией на стороне короля. А потому они выразили желание, чтобы Лангдейл и Масгрейв, используя свое влияние и авторитет в северных графствах, склонили их к совместным действиям с шотландцами. Зная же, что взгляды Лангдейла и Масгрейва слишком хорошо известны, чтобы они могли без всякой для себя угрозы находиться близ Лондона, а тем более в собственных графствах, лорды пригласили их в Шотландию, твердо заверив, что там они найдут не только безопасность, но и радушный прием, смогут на месте наблюдать за приготовлениями шотландцев, а когда все будет готово к выступлению — сыграть самостоятельную и важную роль в будущих событиях.

Пребывая теперь в полной уверенности, что шотландцы поднимут оружие за короля, джентльмены приняли это предложение. А потому, тайно посетив родные графства, велев своим друзьям быть наготове и ждать сигнала и условившись, как они будут впоследствии держать между собой связь, Лангдейл и Масгрейв отправились в Шотландию к тем, кто их пригласил, и были приняты ими достаточно любезно. Проведя несколько месяцев в тайном месте, где с ними также очень хорошо обходились, они, по открытии Парламента, вернулись в Эдинбург, где встретили чрезвычайно доброжелательное отношение со стороны всех, кто был с ними знаком. Поэтому они стали вести себя увереннее и выражаться свободнее, тем более что лорды рассказали им обо всех своих планах и о тех уловках, которые им придется пускать в ход, пока еще не набрана армия, главные препятствия на пути к созданию коей, полагали лорды, ими уже преодолены.

Хотя шотландские комиссары удалились из Лондона вскоре после того, как заявили решительный протест против действий Парламента и сочли, что им давно пора позаботиться о собственной безопасности, покинув Лондон, где они всякий день подвергались грубым оскорблениям и поношениям, — однако, едва в Шотландии начали готовиться к созыву Парламента, вестминстерские лорды и общины послали в Эдинбург собственных комиссаров, как будто рассчитывали и там взять верх при голосовании; и вскоре обнаружилось, что в самой Шотландии у них имеются влиятельные или, во всяком случае, деятельные сторонники. Комиссаров встретили с тем же подчеркнутым уважением и проявили такую же заботу об их удобствах, что и в первый раз, когда они прибыли в Шотландию, чтобы состряпать Ковенант. Их усердно посещали, выказывая всевозможные знаки почтения, не только маркиз Аргайл и его партия, но даже сторонники герцога Гамилтона; те же, кто сильнее других жаждал войны, наносили им столь же регулярные визиты и так же пылко заверяли в своем желании сохранить мир и дружбу между двумя нациями.

Непримиримая партия из числа духовенства, которая настолько боготворила Ковенант, в самом строгом и буквальном его понимании, что не соглашалась больше находиться в какой-либо зависимости от короля, но хотела его отстранить и устроить правление без него (как это решили сделать ее собратья в Англии), прямо-таки не расставалась с английскими комиссарами, охотно принимая от них специально на сей случай приготовленные и доставленные подарки и пенсии, так что для превращения ее сторонников в верных друзей были розданы изрядные суммы. А потому обо всем, что предлагалось или решалось на самых тайных совещаниях, комиссары тотчас же получали сведения и сообщения, сами же они вели себя так властно и надменно, как будто в любой момент могли опереться на помощь английской армии.

От комиссаров не укрылось, что в Эдинбург стекается множество народа, и что многие из этих людей в свое время сражались против Парламента; и они потребовали, чтобы подобные особы были высланы из королевства или выданы им, для последующей передачи в руки английского Парламента. Они так шумно этого добивались, и их претензии встретили такую поддержку, что пригласившие английских роялистов лица не осмелились открыто представить их соотечественникам, но тайно им посоветовали, пока не утихнет буря, оставаться где-нибудь вне города. Даже сэру Мармадьюку Лангдейлу и сэру Филипу Масгрейву предложили либо вновь покинуть Эдинбург, либо сидеть дома и не показываться на людях до той поры, когда будет набрана армия и назначен главнокомандующий, который и позаботится об их защите. Шотландские лорды не скрывали от английских джентльменов своей полной уверенности в том, что главнокомандующим станет герцог Гамилтон. Последний часто имел с англичанами конфиденциальные беседы и каждый раз заверял их, что, вступив в командную должность, которую прочат ему друзья, он немедленно выкажет твердую решимость объединиться с партией короля для защиты истинных интересов короны. Он попросил их не смущаться тем, что они не замечают пока никаких признаков набора армии — каковой будет начат и быстро завершен непривычным для англичан способом — но написать своим друзьям в Англии и настоятельно им посоветовать приступить к осуществлению своих замыслов как можно скорее и во всех частях королевства, где это только окажется возможным, ибо они вправе твердо рассчитывать, что помощь к ним придет прежде, чем враги сумеют их одолеть. С этой же целью джентльмены написали королеве, выразив желание, чтобы принц был в готовности присоединиться к ним, когда шотландская армия завершит приготовления к походу, иначе говоря, заверили они королеву, — к началу мая. Люди, получавшие в Англии такого рода известия, слишком охотно верили подобным обещаниям, а потому взялись за дело раньше, чем следовало. Впрочем, их торопили такие события, которые просто не оставили им иного выбора.

Когда находившийся в Гемптон-Корте король решил вырваться из рук армии, он, как уже говорилось, велел герцогу Йорку — уже достигшему такого возраста, когда его можно было посвятить в подобные тайны — при первой же благоприятной возможности бежать на континент, где он должен будет следовать указаниям своей матери. Теперь же, когда ожидались важные события, способные повлечь за собой повсеместные перемены, Его Величество нашел способ сообщить герцогу, что это будет чрезвычайно удобный момент для бегства. Устроить его поручили полковнику Бампфилду — человеку энергичному, умевшему расположить к себе и достаточно ловкому, чтобы добиваться успеха во всех делах, коими он сам руководил. Он не принадлежал к числу слуг короля и хотя сражался в недавней войне под его знаменами в чине пехотного полковника, не сумел отличиться настолько, чтобы вызвать подозрения противной стороны; а теперь с пресвитерианами он поддерживал гораздо более тесные сношения, чем с приверженцами короля. Поэтому частые посещения Бампфилдом того места, где находились герцог Йорк и прочие дети короля, не навлекли на него ни малейших подозрений.

Герцога, вместе с братом и сестрой, держали тогда в Сент-Джеймсском дворце, где они могли свободно выходить в сад и в парк для прогулок и развлечений, а лордам, знатным дамам и прочим особам высокого звания дозволялось наносить им визиты. Пользуясь этим, там несколько раз побывал и Бампфилд; объяснив герцогу, что ему нужно будет сделать, и обнаружив среди его посетителей несколько надежных людей — с которыми он общался, чтобы его самого ни в чем не заподозрили, заметив, что он часто с ним беседует — Бампфилд приготовил небольшое судно, которое должно было ожидать их у здания таможни, и раздобыл разрешение на отплытие в Голландию. После чего он предупредил герцога, что тот должен быть наготове поздним вечером: в это время мальчик обыкновенно играл с другими детьми в комнате, лестница из которой вела в сад; он мог незаметно по ней спуститься, а затем выйти через калитку из сада в парк, где его и должен был встретить Бампфилд. План этот был так хорошо продуман, что герцог вовремя оказался в условленном месте, где Бампфилд его встретил, немедленно посадил в заранее приготовленную карету и привез в один особняк. Там герцог оставался недолго: переодевшись в припасенное для него женское платье, он тотчас же, в сопровождении одного лишь Бампфилда, сел в приготовленную для них двухвесельную лодку. Проплыв под мостом, он взошел на приготовленное для него судно, которое, подняв паруса, благополучно прибыло в Голландию, причем ни единый из членов команды даже не догадывался, какой груз они везут.

Сойдя на берег и устроившись в приготовленном для него помещении, герцог сразу же решил больше не пользоваться женской одеждой; он сообщил о своем прибытии сестре, принцессе Оранской, которая быстро приняла все нужные меры для его переезда в Гаагу. Оттуда обо всем уведомили королеву, так что о местонахождении герцога она узнала сразу же после того, как ей стало известно и его побеге из Лондона.

Лорд Кейпл — посвященный в самые секретные подробности всех затевавшихся тогда в Англии интриг, ведь он пользовался полным доверием тех, кто не стал бы доверять ни единому из пресвитериан и не открыл бы им собственные замыслы, — написал канцлеру Казначейства, все еще находившемуся на Джерси, о своих надеждах на то, что обстоятельства сложатся благоприятно, и о своем решении принять личное участие в выступлении, когда все будет готово. Он также сообщил ему волю короля: как только от канцлера потребуют прибыть к принцу, он должен будет немедленно исполнить это распоряжение. Кроме того, король со всей определенностью написал королеве, что, когда отъезд принца из Франции станет необходимостью, об этом нужно будет известить канцлера и послать ему приказ явиться к особе Его Королевского Высочества. Примерно в начале мая 1648 года лорд Кейпл написал канцлеру, что все уже готово и что принц, по его мнению, вскоре сочтет свое дальнейшее пребывание во Франции нецелесообразным; а затем настоятельно попросил канцлера быть готовым, если его вызовут — а это, он уверен, произойдет — явиться к Его Высочеству.

Около середины мая королева, исполняя волю Его Величества, послала канцлеру на Джерси приказ явиться к принцу в Париж, в Лувр — однако письмо это попало в руки канцлера на другой день после даты, назначенной для его приезда королевой. Получив это распоряжение, канцлер немедленно пустился в путь и прибыл в Нормандию. Сойдя на французский берег, он со всей поспешностью направился в Руан, где нашел лорда Коттингтона, по-прежнему занимавшего должность государственного казначея Англии, а также графа Бристоля и государственного секретаря Николаса; будучи его друзьями, все они чрезвычайно обрадовались его приезду. Эти люди вместе жили в Руане, где в ту пору находилось немало знатных англичан, оказавшихся в таком же положении: изгнанные из Англии за верность королю, они привезли с собой кое-какие средства, на которые рассчитывали существовать за границей, пока какая-нибудь благоприятная перемена не позволит им вернуться на родину. Теперь они вели скромный и пристойный образ жизни в этом городе, где пользовались большим уважением. Через несколько дней они получили известие, что принц взошел на корабль в Кале и направляется в Голландию, откуда им следует ждать указаний о том, как им надлежит действовать далее. Тогда все они решили перебраться из Руана в Кале, откуда в случае необходимости могли бы затем отплыть в Голландию.

Столь внезапный отъезд принца из Парижа объяснялся одним поразительным событием в Англии, которое можно было принять за глас с неба. Парламент, как обычно, снарядил для летней дозорной службы сильный флот из десяти или двенадцати кораблей и назначил адмиралом Рейнсборо. Сын недавно умершего знаменитого флотоводца и сам воспитанный на море, Рейнсборо, однако, после создания армии Нового образца пошел служить пехотным офицером в армию, где снискал репутацию отличного полковника и стал одним из самых близких к Кромвелю людей. Именно это назначение так оскорбило графа Уорвика, побудив его присоединиться к замыслам брата. В таком же раздражении пребывал и капитан Баттен, ведь в свое время он так потрудился, чтобы настроить моряков против короля и склонить флот к измене, и с тех пор занимал пост парламентского вице-адмирала. Именно на этого человека Палаты главным образом и полагались в морских делах, а сам Рейнсборо, пока оставался во флоте, служил под его началом. И граф, и Баттен отлично понимали, что Рейнсборо поставили командовать этой эскадрой как раз для того, чтобы они — пресвитериане — не смогли оказать на нее ни малейшего влияния. А потому они с большим усердием старались внушить морякам недовольство подобной переменой в командовании, а в самом Рейнсборо видели человека, который их предал, предпочтя морской службе армейскую.

Моряки — совершенно особый народ, люди своенравные и капризные, неистовые и грубые, чрезвычайно упрямые во всех своих замыслах и желаниях, но нетвердые и непоследовательные в их осуществлении и готовые в любой момент взбунтоваться против тех, кому еще вчера безропотно повиновались. И вот эти люди, видя всеобщее недовольство в стране, понимая, что хотя Парламент, опираясь на силу армии, принудил всех к покорности, однако сам Парламент и армия сделались для народа ненавистны, и слушая бесконечные рассказы о том, что шотландская армия уже готова вторгнуться в Англию, пришли к заключению, что власть короля будет восстановлена. Затем, вспомнив, что мятеж на флоте явился преддверием потери Его Величеством власти и в других местах, а также причиной всех его бедствий, моряки вообразили, что могли бы теперь заслужить себе громкую славу, первыми выступив на стороне короля и возглавив борьбу за его реставрацию. Об этом много толковали между собой простые матросы, ничего не сообщавшие о своих планах офицерам в ранге капитана. Подобные настроения весьма усиливались благодаря всеобщей готовности жителей Кента к восстанию в пользу короля, а также общению с местными джентльменами, которые (по существовавшему в этом графстве обыкновению) поднимались на борт судов и всячески старались укрепить моряков в их благих намерениях.

В это самое время в Кенте стихийным образом обнаружились те же пылкая преданность королю и желание ему послужить, что и у моряков, но порядка, обдуманности и осторожности в использовании этих настроений там было выказано гораздо меньше; впрочем, в обоих случаях почин принадлежал отнюдь не тем особам, которые руководили делами короля и замышляли восстания, вспыхнувшие впоследствии в других частях королевства. Вожди королевской партии ничего не знали, вернее, ничем не способствовали брожению умов в среде моряков, хотя и питали известные надежды на то, что после решительных перемен в других местах, на флоте так же могут произойти благоприятные для интересов короля события. Они уповали на Кент, где, как им было известно, народ в большинстве своем отличался благонамеренностью, и в частности, рассчитывали на нескольких местных джентльменов, которые некогда служили в королевской армии, а теперь были полны решимости, как только представится удобный случай, выставить несколько кавалерийских эскадронов. Общий план, однако, предусматривал, что вооруженные выступления в соседних с Лондоном графствах начнутся лишь после того, как шотландская армия перейдет границу королевства и таким образом вынудит парламентскую армию двинуться на север ей навстречу; к тому же творцы этого плана полагали, что Лондон и страна должны подняться одновременно. Поэтому все кентские джентльмены, сколько-нибудь посвященные в этот замысел, тайно находились в Лондоне, избегая любого участия в заговорах своих земляков, так что все случившееся в Кенте впоследствии произошло не по заранее составленному плану, а по чистой случайности, которую невозможно было ни предвидеть, ни предотвратить.

Вышло так, что около этого времени на какой-то веселой пирушке в Кенте оказался м-р Летранж. Младший сын в почтенном норфолкском семействе, он всегда твердо стоял за короля и за попытку совершить в родном графстве какие-то действия в пользу Его Величества был взят по приказу Парламента под стражу и приговорен военным трибуналом к смертной казни. Но поскольку его продержали в тюрьме до конца войны, то затем он был выпущен на свободу, как человек, более не представлявший никакой опасности. Летранж, однако, сохранил прежние симпатии и чаще вспоминал о жестоком обращении, коему подвергся, нежели о том, что враги поступили с ним не так жестоко, как могли бы. М-р Летранж был большим другом м-ра Хейлса, молодого джентльмена, жившего в Кенте и женатого на одной богатой даме знатного происхождения. М-р Хейлс являлся наследником самого крупного состояния в графстве, но получение им этого наследства зависело от милости старого сурового деда, который не позволял пока молодой чете предаваться каким-либо излишествам. Мать его супруги имела столь же строгий и угрюмый нрав, при этом оба они были столь твердыми приверженцами Парламента, что не желали допустить, чтобы хоть какая-то часть их имущества могла быть использована в интересах короля.

М-р Летранж находился в гостях у этого самого м-ра Хейлса, когда благодаря тесному общению, которое всегда имело место между жителями графства и командами стоявших в Даунсе судов, пришло первое известие о том, что флот готов немедленно принять сторону короля; из рассказов же сошедших на берег моряков можно было заключить, что к ним намерен присоединиться Лондон. Это побудило многих благонамеренных кентских джентльменов посетить корабли; вернулись же они еще более уверенными в истинности того, что им довелось услышать. Большинство жителей этого графства питало особую слабость к дружеским застольям, и наш молодой наследник, всегда воспитывавшийся среди земляков, старался вести себя так, чтобы им понравиться. Дом его служил сборным местом для любителей подобного времяпрепровождения, которые каждый день приносили известия о твердом желании флота поддержать короля; вдобавок все тогда только и говорили, что о глубокой ненависти к армии и Парламенту, охватившей целое королевство. М-р Летранж был человек неглупый, с богатым воображением, смелый и предприимчивый; наблюдая же за поведением многочисленных гостей, являвшихся в дом Хейлса, он заключил, что все это обширное и многолюдное графство твердо стоит за короля. Тогда он принялся внушать м-ру Хейлсу, что тот не смог бы совершить деяния боле славного, чем стать во главе родного графства (которое с охотой признает его своим вождем), дабы — когда шотландцы вступят в северную Англию и за оружие возьмется все королевство — он, Хейлс, мог бы, предводительствуя воинством из своих земляков, двинуться на Лондон. Это вынудит Сити и Парламент присоединиться к нему, и таким образом на его долю выпадет честь восстановить власть короля.

Компания, собиравшаяся в доме Хейлса, нашла речи Летранжа чрезвычайно разумными и посчитала, что подобное предприятие непременно завершится блестящим успехом. Молодая хозяйка, исполненная пылкой приверженности к королю, очень хотела, чтобы ее супруг стал орудием его спасения. Сам же молодой джентльмен не был настолько сведущ в мирских делах, чтобы уразуметь опасность и рискованность такой затеи, а потому вверился сам и поручил все это предприятие руководству м-ра Летранжа, которого вся компания, наслушавшись его речей, сочла отличным солдатом. Он послал письма нескольким джентльменам, которые, как ему сообщили, примут их благосклонно, и подписал собственным именем (прежде никому в графстве не известным) распоряжения окружным констеблям, именем Его Величества требуя, чтобы все жители в назначенное время явились в назначенное место для общего совета, а также для того, чтобы воспользоваться удобным случаем, который может представиться для помощи королю и освобождения его из заключения. В указанное место явилось невероятное множество кентцев; туда же прибыл и сам м-р Летранж, с м-ром Хейлсом и прочими особами, посещавшими обыкновенно их компанию.

М-р Летранж обратился к собравшимся с чрезвычайно оригинальной речью, которая подействовала на них тем сильнее, что ее нельзя было назвать слишком ясной и вразумительной. Выступая словно человек, облеченный властью, Летранж гневно осудил тиранию армии, подчинившей себе Парламент, варварское заточение, коему подвергла она короля, и заговор, который она составила с целью его убить; он сказал, что Его Величеству отлично известна преданность этого славного графства, а потому он велел стоящему в Даунсе флоту присоединиться к кентцам; что Кент и флот, действуя сообща, станут неодолимы для его врагов, у которых, надо думать, окажется довольно забот во многих других местах, где они сами вынуждены будут обороняться; что Его Величеству было угодно, чтобы кентцы имели главнокомандующим хорошо известного им джентльмена из собственного графства, и назначил таковым м-ра Хейлса, (присутствовавшего на собрании).

Ни единый из слушателей даже не попросил Хейлса показать соответствующий патент или какое-то другое полномочие от короля, но все искренне и единодушно объявили о своей готовности присоединиться к Хейлсу и выступить в поход туда, куда прикажет их главнокомандующий. А потому были назначены день и место для записи в полки и их формирования. Между тем м-р Летранж издавал такие декларации и воззвания, которые, как он полагал, могли всего сильнее подействовать на народ, и требовал, чтобы их читали во всех церквах, что и делалось. На следующую сходку явилось еще больше кентцев, выказывавших прежний пыл; многие пехотинцы и кавалеристы пришли с оружием и прямо-таки рвались в бой. Тогда главнокомандующий вручил несколько патентов командирам полков и назначил день для нового общего сбора, на который все должны были явиться вооруженными, а затем держаться вместе, пока не настанет час для похода на Лондон.

Все знали, что флот покинул Даунс, но ведь столь же хорошо было известно и о том, что моряки решительно отказались служить Парламенту и прогнали всех своих офицеров. Нетрудно было убедить народ, что флот ушел выполнять какое-то важное задание и скоро вернется; людям внушали, что флот направляется к острову Уайт, чтобы вызволить короля, который затем возвратится с флотом в Кент. Это побудило кентцев поспешить с приготовлениями.

Парламент был отлично осведомлен о волнениях среди моряков и потому распорядился погрузить лишь половину провизии на суда, которые, в большинстве своем уже готовые выйти в море, стояли в Даунсе и ожидали лишь недостающей части провианта, необходимого для летней службы. Однако находившиеся на кораблях офицеры, видя, что матросы лишь смеются и потешаются над ними, каждый день слали Парламенту известия о мятежных настроениях на флоте. Поэтому Парламент направил туда Рейнсборо и нескольких других офицеров, предполагая, что присутствие адмирала всех успокоит. Рейнсборо, человек грубый и властный, поднявшись на борт своего корабля, тотчас же начал строгое расследование прежних беспорядков и мятежных действий. Тогда вся команда отступила в старую свою крепость «Один за всех и все за одного», немедленно схватила Рейнсборо, посадила его и еще нескольких офицеров в шлюпку и отправила на берег. Едва узнав об этом, матросы других кораблей последовали ее примеру и поступили со своими офицерами точно так же. Несколько дней подряд моряков щедро угощали и носили на руках жители Кента — а некоторые местные джентльмены взошли на борт, чтобы присоединиться к ним и помочь с заготовлением необходимых запасов — после чего флот вышел из Даунса и взял курс на Голландию, чтобы найти герцога Йоркского, назначенного адмиралом, и стать на якорь у Брилля. О том же, чем занимались кентские джентльмены на суше, и с каким успехом, будет сказано ниже. В этом мятеже, вспыхнувшем на флоте как нельзя более вовремя, в обстоятельствах, когда от него можно было ожидать стольких выгод, увидели верное предзнаменование грядущего спасения короля. Когда стало известно, что корабли находятся близ Кале, было решено, что принцу (до сих пор не помышлявшему ни о чем другом, кроме приглашения от шотландцев и о том, как ему к ним добраться) следует со всей поспешностью отправиться в Кале. Он сразу же туда выехал, сопровождаемый, помимо собственных слуг, принцем Рупертом, лордом Гоптоном, лордом Колпеппером и еще несколькими джентльменами. Обнаружив близ Кале один из английских фрегатов и предположив, что герцог Йорк уже выехал из Гааги в Гелветслюйс и присоединился к стоявшему там флоту, Его Высочество, подгоняемый нетерпением (ему очень не хотелось, чтобы брат его опередил и взялся за дело первым), немедленно поднялся на борт. На флоте его встретили бурным ликованием и шумными возгласами радости, столь привычными для моряков; точно такой же восторг выразили они несколькими днями ранее по случаю прибытия герцога Йорка.

Как только в Голландии узнали о приезде принца Уэльского, принц Оранский и его супруга-принцесса немедленно к нему отправились, чтобы оказать Его Высочеству наилучший прием, какой только был возможен в том месте, а главное — чтобы предаться общей радости, ведь не виделись они с тех пор, как были детьми. Весьма своевременное прибытие принца в Гельветслюйс предотвратило многие неприятности, коих иначе не удалось бы избежать. К морякам при появлении Его Высочества сразу вернулась прежняя бодрость, а так как принц понимал, что сохранить такое настроение лучше всего поможет участие в деле, то он настойчиво потребовал выхода в море в уверенности, что там его флот превзойдет числом любые силы, которые в столь краткое время сумеет выставить против него Парламент. На судах, однако, уже обнаружилась нехватка многих видов провизии и прежде всего пива, но благодаря помощи и содействию принца Оранского провиант был доставлен быстро и в большом количестве. Тогда принц взял курс на Даунс, предварительно отослав брата, герцога Йорка, и прочих членов своего семейства в Гаагу, с приказом там и оставаться. Хотя герцогу было чрезвычайно досадно покидать флот, на который его уже приучили смотреть как на собственную сферу деятельности, он не мог не признать, что им с братом было бы неблагоразумно подвергать себя опасности на море одновременно. А поскольку принц твердо решил принять личное участие в деле, то герцог подчинился его воле и остался с сестрой.

Принц посвятил в рыцари капитана Баттена и назначил его вице-адмиралом флота, полагая, что не сможет сделать ничего более приятного и угодного морякам, чем вновь поставить начальником над ними того самого человека, который уже командовал ими много лет. Но вскоре принц обнаружил, что принятая им мера ошибочна и что моряки, желавшие служить королю на чистых принципах верности и повиновения, совсем не любят Баттена, так как тот погрешил некогда в обоих отношениях, а ныне принадлежал к партии, ни малейшего почтения которой они не питали. Дело в том, что принц, соответствующим образом настроенный королевой, явился на флот в убеждении, что ему следует всецело полагаться на пресвитерианскую партию, которая, как считалось, могла опереться не только на мощь шотландской армии — ее вторжение в Англию ожидалось со дня на день — но и на всю силу и влияние лондонского Сити.

Несколько дней принц курсировал вдоль побережья — чтобы во всем королевстве узнали о его присутствии у берегов Англии; после чего сочли целесообразным, чтобы весь флот вошел в устье Темзы и там оставался. Таким образом надеялись добиться двух важных преимуществ: во-первых, принудить к открытому выступлению Сити — когда граждане его увидят, что их торговля полностью прекратилась, а направляющиеся в Лондон суда, коих в ту пору года ожидалось великое множество, попадают в руки принца; а во-вторых, пребывание кораблей принца в Темзе должно было помешать Палатам собрать моряков и выслать в море флот, который снаряжали они для борьбы с флотом принца. Парламент же в этой крайности счел нужным вновь прибегнуть к услугам графа Уорвика и поручил ему командование своим флотом.

Когда Парламент впервые услыхал о волнениях в Кенте и увидел распоряжения, разосланные и подписанные никому не ведомым Летранжем — заседавшие в Парламенте кентские джентльмены заверили, что такого джентльмена в их графстве нет, а сэр Эдуард Хейлс, также при этом присутствовавший, заявил, что твердо уверен в том, что его внук не мог участвовать в подобном предприятии — Палаты решили этим пренебречь, посчитав его хитрым замыслом с целью направить их усилия в ложную сторону. Но когда они услышали, что собрания в Кенте продолжаются, увидели опубликованные там декларации и вполне убедились, что молодой Хейлс действительно выступает в роли командующего, они наконец сочли, что дело это заслуживает их внимания. Поэтому они приказали своему главнокомандующему послать в Кент для подавления мятежа несколько кавалерийских эскадронов — сэр же Эдуард Хейлс, пытаясь теперь как-то оправдаться, обрушил на внука поток грубой брани и злобных угроз и торжественно заявил, что тот никогда не станет его наследником.

Граф Голланд (назначенный главнокомандующим) и прочие участники задуманного предприятия еще не завершили своих приготовлений — ведь шотландцы еще не вторглись в Англию; вдобавок, они ничего не могли понять в кентских событиях. И, однако, когда их заверили, что тамошние роялисты собрали отряд, и настолько сильный, что командиры направленных для их подавления войск сообщили Парламенту, что не решаются наступать, ибо неприятель гораздо сильнее и каждый день увеличивается в числе, и что кентские роялисты послали письмо лондонскому Сити с предложением присоединиться к ним — сторонники короля сочли нужным оказать кентцам всю посильную помощь и поддержку. А потому они направили в Кент тех офицеров, которые, как предусматривалось по их плану, должны были возглавить отряды этого графства, когда созреют условия для выступления, а пока, дабы избежать подозрений, скрывались в Лондоне. Им приказали собрать своих друзей, как только появится возможность для соединения с соседями, и сообщили, что в скором времени они получат главнокомандующего от короля — ибо м-р Хейлс, по их мнению, не годился для этой должности.

Граф Голланд собрал вокруг себя многих офицеров, ранее служивших королю и Парламенту; все они находились теперь в Сити, и Голланд, не намереваясь пока созывать их для совместных действий, решил прежде дождаться выступления сторонников короля на севере. А потому, после того как Голланд посовещался с остальными и обнаружил, что граф Норидж не прочь возглавить роялистов в Кенте, где его хорошо знали и любили — преданность графа королю и пылкая готовность ему служить сомнений не вызывали — было решено, что именно он туда и отправится. А поскольку у Голланда и его друзей имелось немало чистых патентов на командные должности, коими предполагалось распорядиться по обстоятельствам, то в один из них они внесли имя графа Нориджа, который получил таким образом начальство над всем Кентом и право вести его жителей туда, куда потребуют интересы короля.

С этими полномочиями граф поспешил а Кент и нашел в Мэдстоне войско из пехоты и кавалерии, вооруженное лучше, чем можно было ожидать, и достаточно многочисленное, чтобы сразиться с любой армией, которую, насколько можно было тогда судить, способен был выставить против него Парламент. Все эти люди встретили графа бурным ликованием и поклялись исполнять его приказы. М-р же Хейлс — получив известие, что в Кент прибудет другой главнокомандующий, и столкнувшись с потоками неистовой ярости и угроз, которые, с одной стороны, обрушил на него дед, а с другой — на его жену ее мать, и наконец, ясно сознавая, что сам он никак не соответствует этой должности (хотя его преданность королю нисколько от всего этого не пострадала) — сумел, вместе с женой и своим другом м-ром Летранжем (уже успевшим потерять доверие народа) перебраться в Голландию с твердым намерением, как только ему удастся так устроить свою жену, чтобы она стала недосягаемой для собственной матери, вернуться в Англию и рискнуть жизнью на службе тому делу, которое ему не довелось возглавить. И уже вскоре м-р Хейлс предпринял самые усердные попытки исполнить свой план.

Настойчивые призывы, с которыми обращались шотландцы к своим корреспондентам-пресвитерианам, известия о том, что сэра Мармадьюка Лангдейла радушно встретили в Эдинбурге, куда теперь каждый день стекается множество английских офицеров и солдат, но прежде всего — полученные из Парижа обещания прислать оружие, боеприпасы и деньги сразу же, как только они потребуются участникам восстания, привели в движение все прочие силы, которые готовились к выступлению в течение всей зимы. Наиболее важным событием, которое, казалось, уже внесло войну в самое сердце Англии, стало то, что некоторые джентльмены, ранее служившие королю в гарнизоне Ньюарка, а также в северной армии под начальством сэра Мармадьюка Лангдейла (действуя по плану, совместно ими принятому еще до отъезда сэра Мармадьюка в Шотландию, и по приказу, полученному от него впоследствии, когда он заключил, что шотландцы вскоре будут готовы начать свой поход), неожиданным ударом сумели захватить замок Понтефракт в Йоркшире. Понтефракт-касл представлял собой величественное строение, находившееся в собственности короны. Местоположение его само по себе было чрезвычайно выгодным, ибо ни над одной его частью не господствовали какие-либо высоты. Здание было очень большим, имело все необходимые для королевской резиденции службы, и хотя построено оно было почти на самой вершине холма (так что с него открывался вид на значительную часть Западного Райдинга в Йоркшире, а также Линкольншира и Ноттингемшира), оно было отлично снабжено водой. Комендант гарнизона, введенного в Понтефракт по приказу Парламента, чрезвычайно суровым образом осуществлял свою власть над округой; населяло же ее множество джентльменов и солдат, которые всю войну служили королю и, как всем было известно, по-прежнему сохраняли ему преданность, хотя внешне выказывали полную покорность существующему правительству. При малейшем подозрении или просто по капризу коменданта этих людей хватали, везли в замок, осыпали бранью, а порой даже подвергали заключению, что не могло внушить им теплых чувств к этому человеку. Когда же появились первые надежды на то, что шотландцы соберут армию для спасения и освобождения короля, сэр Мармадьюк Лангдейл по пути в Шотландию посетил кое-кого из своих земляков и старых друзей, смирно живших теперь по соседству с Понтефрактом, и имел с ними беседы. Они договорились, что когда станет ясно, что шотландцы формируют армию — а это неизбежно привлечет в северные графства войска Парламента — и что восстание готовится и в других частях королевства, эти джентльмены попытаются внезапным ударом захватить замок, после чего, укрепившись в Понтефракте и заготовив достаточные запасы, чтобы выдержать осаду, соберут в нем столько людей, сколько смогут дать соседние графства. Составив этот план, они условились с сэром Мармадьюком Лангдейлом об удобных способах поддержания связи, так что впоследствии часто посылали ему известия и получали от него инструкции касательно дальнейших мер. Готовые к действию, они, как и прежде, вели себя тихо и смирно, комендант же замка, вопреки своему обыкновению, стал выказывать в обращении с ними меньше подозрительности и больше гуманности.

Жил в тех краях полковник Моррис, который, будучи еще совсем юным, стал в начале войны офицером в одном из полков короля, а затем, по юношескому своему безрассудству и неугомонности, оставил эту службу и перешел в парламентскую армию, причем при таких обстоятельствах, которые не делали ему особой чести. Благодаря своему блестящему мужеству и веселому нраву он не только снискал всеобщее расположение, но получил чин полковника; отважный и решительный в самых дерзких и опасных делах, которые он предпринимал по собственному почину и обыкновенно доводил до успешного конца, Моррис оказал немало важных услуг Парламенту. Когда же армию переделали по новому образцу и ввели в ней более строгую дисциплину, весьма вольный образ жизни Морриса подорвал его репутацию в глазах новых офицеров. Он не привык сдерживать себя в речах и всячески порицал притворство и лицемерие этих людей, а потому был исключен ими из штатов их новой армии, хотя и с самыми любезными заверениями в признательности и уважении за его блестящую храбрость, каковой они пообещали найти новое употребление и достойную награду, если представится такая возможность, в будущем. Моррис владел крупным поместьем в этой части Йоркшира; с годами он стал искренне презирать самого себя за измену королю и твердо решил при первой же благоприятной возможности смыть это позорное пятно каким-нибудь деянием, способным возвратить ему доброе имя. А потому, нимало не опечаленный отставкой, он отправился в свое поместье, где стал вести прежний образ жизни, согласный с его бодрым и веселым нравом, сумев расположить к себе людей, пользовавшихся полным доверием Парламента, которые сочли, что из парламентской армии был уволен один из лучших ее офицеров, и очень об этом сожалели.

Теперь, как сельский джентльмен, Моррис часто посещал ярмарки и рынки, с одинаковой откровенностью беседовал со всеми соседями, к какой бы партии они ни принадлежали, и возобновил прежние дружеские связи с некоторыми из джентльменов, ранее служивших королю. Однако ничья дружба не была ему так дорога, как дружба коменданта Понтефракта, который никого не любил так сильно, как Морриса, и находил столько удовольствия в его обществе, что порой целую неделю, а то и больше, держал его в гостях у себя в замке, где они всегда спали в одной постели. И вот, одному из джентльменов, готовивших упомянутое выше предприятие, полковник Моррис объявил, что сможет неожиданно захватить замок, как только они сочтут, что подходящий момент для этого настал; и джентльмен, хорошо знавший Морриса, твердо ему поверил, а собственным товарищам сообщил, что им не следует ломать себе голову, придумывая способ внезапного захвата замка — подобный план, в который окажутся посвящены слишком многие, может быть легко раскрыт — ибо полковник Моррис берет эту задачу на себя; о том же, каким образом он ее выполнит, им теперь нет нужды знать, но они могут быть уверены, что избранное им средство не подведет. Все джентльмены охотно приняли это предложение, зная, что у полковника имелись веские причины его сделать и ручаться за успех.

Моррис стал еще чаще бывать у коменданта, который просто не мог без него жить и постоянно твердил, что он, комендант, должен проявлять теперь особую бдительность, ибо ему достоверно известно, что некоторые особы, живущие недалеко от Понтефракта и много раз наносившие ему визиты, вынашивают какие-то коварные замыслы относительно замка. Затем он доверительно называл полковнику имена многих лиц (некоторые из них были те самые джентльмены, с которыми имел дело Моррис, прочие же держались совсем иных взглядов, будучи твердыми сторонниками Парламента, — но всё это были его друзья и приятели); однако, продолжал комендант, у него нет особых причин для тревоги, поскольку он имеет среди них своего человека, от которого наверняка получит своевременное предупреждение.

Между тем Моррис коротко сошелся со всеми солдатами в замке, часто с ними пил и играл в карты. Находясь в Понтефракте, он нередко вставал среди ночи и обходил караулы, после чего ему порой удавалось убедить коменданта уволить или прогнать со службы какого-нибудь солдата, который ему не нравился — под тем предлогом, что он застал его спящим на посту или по причине иной провинности, входить в расследование которой не считал нужным. Затем Моррис с похвалой отзывался о каком-нибудь другом солдате, как о человеке верном и надежном, и таким образом полковник в конце концов приобрел огромное влияние в гарнизоне. Время от времени комендант получал письма от своих друзей в Парламенте и в графстве, предупреждавших, что ему следует остерегаться полковника Морриса, который замыслил его предать; и что полковник часто встречается с особами, которые, как всем известно, принадлежат к числу отъявленных малигнантов и плетут коварные интриги. Обо всем этом комендант отлично знал, ведь полковник, побывав в подобном обществе — даже если такие сходки устраивались в глубокой тайне, по ночам и вдали от жилищ — всегда сообщал об этом коменданту и с большими подробностями рассказывал о том, что происходило на подобных собраниях. А потому, когда к коменданту приходили такого рода письма, он всякий раз показывал их Моррису, и оба они весело смеялись над заключенными в них сведениями. Однако затем Моррис обычно приказывал подать ему лошадь и отправлялся домой, в свое поместье, объяснив коменданту, что хотя тот, как ему, полковнику, отлично известно, твердо верит в его дружбу и слишком хорошо его знает, чтобы счесть способным на столь подлый поступок, однако ему, коменданту, не следует производить впечатление человека, пренебрегающего этими известиями, ибо в таком случае его друзья станут проявлять о нем меньше заботы. И тут уже никакие усилия коменданта не могли заставить Морриса задержаться в Понтефракте; он упорно настаивал на отъезде, уезжал и не возвращался до тех пор, пока за ним вновь не посылали и не упрашивали приехать, ведь комендант нуждался теперь в совете и помощи полковника ничуть не меньше, чем в его обществе.

Случилось так — как это обыкновенно и происходит в подобного рода делах, где участвует слишком много людей, — что наши джентльмены обнаружили нетерпеливое желание осуществить свой замысел прежде, чем наступил удобный момент для его исполнения. События на флоте, в Кенте и прочих частях Англии, ежедневные известия из Шотландии о том, что шотландская армия уже будто бы вступила в пределы королевства, внушили этим джентльменам мысль, что они непозволительно долго медлят с осуществлением своего плана; и что хотя они не получили на сей счет приказов от сэра Мармадьюка Лангдейла (коих им следовало дождаться), приказы эти были посланы, но просто не дошли до них. А потому они призвали Морриса браться за дело.

Действовать решили ночью; нападающие, имея с собой лестницы, чтобы взобраться в двух местах на стену, должны были находиться в готовности у той ее части, где предполагалось поставить часовыми двух солдат, посвященных в их план. Моррис был в замке и лежал в постели с комендантом; как обычно, он поднялся среди ночи — около того времени, когда, по его расчетам, все его товарищи уже приготовились действовать. Они подали условленный знак, один из часовых ответил им со стены, после чего они устремились к тем двум местам, где должны были забраться наверх по своим лестницам. Но по какой-то случайности второй из их сообщников-часовых отсутствовал там, где ему следовало находиться, так что когда лестницы были приставлены, совсем другой часовой подал голос и, обнаружив под стеной каких-то людей, бросился бежать в караульное помещение за подмогой. Его встретил Моррис; убедившись, что это не тот солдат, он сделал вид, что не верит его словам, велел идти назад и показать подозрительное место; Моррис поднялся с ним на стену и — чтобы лучше все разглядеть — подвел часового к самому ее краю, откуда, будучи человеком очень сильным, сумел сбросить его вниз. К этому моменту находившиеся снаружи люди уже взобрались на стену в обоих местах и подали издали знаки своим товарищам.

С этим подкреплением Моррис направился в караульную, где часть солдат состояла с ним в сговоре, так что, прикончив двоих или троих из числа прочих, люди Мориса овладели помещением и открыли ворота, через которые в замок ворвались пехотинцы и кавалеристы. В сопровождении нескольких джентльменов Моррис поднялся в покои коменданта, все еще находившегося в постели, и объявил ему, что замок захвачен, а сам он теперь в плену. Комендант решил защищаться и потянулся за оружием, но быстро убедился, что его друг куда-то его спрятал; когда же в комнату вошел еще один джентльмен (из числа тех, о которых ему писали), всякое сопротивление стало бесполезным, хотя комендант успел получить несколько ран. Моррис успокоил его, заверив, что обращаться с ним будут хорошо и что хотя комендант участвовал в мятеже, он, Моррис, выхлопочет у короля помилование для него.

Джентльмены навели порядок в гарнизоне, в Понтефракт же явилось столько народу из Йоркшира, Ноттингема и Линкольна, что в ближайшее время они могли не опасаться действий неприятеля, но спокойно заняться заготовлением всякого рода припасов, а также строительством и ремонтом укреплений, которые в будущем могли бы понадобиться для обороны.

Глава XXVII (1648)

В Англии, таким образом, все пришло в движение прежде, чем в Шотландии обнаружилось что-либо похожее на армию — которую шотландцы обещали подготовить к выступлению в поход к началу мая. Впрочем, что касается набора армии, то здесь почти все препятствия были уже преодолены; к тому же сами шотландцы никогда не думали, что дело это обернется для них какими-либо затруднениями. Однако успех их замыслов всецело зависел от того, кто именно возглавит армию и станет ее главнокомандующим, и если бы им не удалось добиться назначения на этот пост герцога Гамилтона, то они уже не могли бы рассчитывать на удачный исход своего предприятия. Когда-то герцог служил в чине генерала в армии шведского короля, а потому естественно было думать, что он обладает обширным боевым опытом.

Пока решался этот вопрос, внимание Аргайла привлекли находившиеся в Эдинбурге сэр Мармадьюк Лангдейл и сэр Филип Масгрейв, а также те речи, которые они имели обыкновение вести, и он потребовал, чтобы эти особы, коль скоро они желают занять командные посты в армии, немедленно приняли Ковенант; чтобы была издана общая декларация о том, что ни один офицер или солдат не может быть допущен в армию прежде, чем примет Ковенант; и чтобы по вступлении в английское королевство шотландская армия воздерживалась от совместных действий с теми отрядами или лицами, которые не выполнили или отказываются выполнять это условие. Против предложения Аргайла никто не возражал; люди, энергичнее других добивавшиеся скорейшего набора армии для освобождения короля, поддержали эту декларацию не менее решительно, чем все прочие.

В это трудно поверить, но шотландцы — казалось бы, давно знакомые с Англией и ясно видевшие, из кого состоит партия короля — по-прежнему упорствовали в своих роковых замыслах, направленных против церкви, на осуществление коих они могли надеяться лишь в том случае, если имели в виду лишь поменять Его Величеству господина и держать короля, как только он попадет им в руки, в такой же несвободе, в какой находился он под властью Парламента и армии. И, однако, подобное стремление настолько их ослепило и лишило рассудка, что они открыто выражали свое недоверие к партии короля, намереваясь обойтись с ней не менее жестоко, чем с индепендентами или анабаптистами.

Как только стало известно о мятеже на флоте и о его переходе на сторону короля, о восстаниях в Кенте и в других местах и об охвативших все королевство роялистских настроениях, шотландцы замедлили свои приготовления; они решили отложить начало похода и дождаться, когда все эти выступления будут подавлены и разгромлены, после чего, взяв верх над неприятелем с помощью своей армии, они стали бы полными господами положения в Англии. Наконец, после настойчивых призывов их друзей из Лондона, когда тянуть с выступлением в поход не было уже никакой возможности, шотландцы категорически потребовали, чтобы к ним тотчас же явился принц, столь же решительно заявив, что если принц собственной особой не прибудет немедленно в их армию, то они ничего не станут предпринимать и возвратятся в Шотландию.

Услыхав об этой декларации, сэр Мармадьюк Лангдейл и сэр Филип Масгрейв немедленно явились к лордам и стали жестоко их упрекать в том, что они не сдержали свое слово и предали их в собственной стране, где на них смотрят как на врагов. Им ответили, что теперь они должны либо отказаться от своего замысла освободить короля, либо подчиниться решению, которое шотландский Парламент принял столь твердо и единодушно и от которого от уже никогда не отступит. Но когда шотландцы убедились, что джентльмены не поддаются на их уговоры, а напротив, твердо намерены покинуть их страну; когда сэр Мармадьюк Лангдейл и сэр Филип Масгрейв заявили шотландцам, что откроют глаза тем честным людям в Англии, которые слишком склонны им доверять, шотландцы вспомнили, насколько для них важно присутствие этих двух джентльменов — хотя бы для того, чтобы их армия могла вступить в Англию. Тогда они попросили их проявить немного терпения, еще раз удалиться из Эдинбурга и дождаться того момента, когда эти жаркие споры утихнут, а армия будет готова к выступлению.

Герцог Гамилтон, обладавший поразительным умением располагать к себе других людей и втираться к ним в доверие, конфиденциально пообещал джентльменам, что как только он окажется во главе армии и она выступит в поход, ни о каких ковенантах не будет больше и речи, но всех сторонников короля, без малейшего различия, станут принимать с распростертыми объятиями. А потому они вновь покинули Эдинбург и отправились туда, где останавливались в первый раз. Но не успели они провести там и нескольких дней, как герцог послал им приглашение тайно к нему явиться и, чрезвычайно радушно их встретив, объявил, что вполне готов и что их друзья в Англии обращаются к нему с такими настойчивыми призывами, что он твердо решил двинуться в поход уже в ближайшие дни. Сообщить им об этом он счел нужным не только из дружеских чувств — и эта дружба никогда не позволит ему иметь от них какие-либо секреты — но и потому, что рассчитывает на их помощь во внезапном захвате городов Бервик и Карлайл, которые должны быть взяты к тому моменту, когда он к ним приблизится, поскольку он намерен проследовать с армией между ними.

Выполнить подобную задачу им было нетрудно, ведь, едва прибыв в Шотландию, сэр Мармадьюк Лангдейл и сэр Филип Масгрейв условились со своими единомышленниками, жившими неподалеку от названных городов, что те будут готовы захватить их по первому же сигналу. Джентльмены охотно согласились взяться за это дело, но попросили, чтобы герцог предоставил им надлежащие полномочия. Герцог, однако, отказал им в выдаче полномочий под предлогом необходимости держать в тайне этот замысел — который он не открыл бы даже собственному секретарю — а еще потому, что они в силах осуществить его исключительно благодаря собственному авторитету, влиянию и репутации людей, всегда пользовавшихся доверием короля, и им вовсе не потребуются выданные им формальные полномочия, к которым в названных городах отнесутся к тому же без особого почтения.

Подобный аргумент, и джентльмены это понимали, был слишком неоснователен, чтобы подействовать на герцога. Но они догадывались о двух других причинах, заставивших его отказать им в полномочиях, которые в противном случае могли быть даны с соблюдением всей необходимой в этом деле секретности. Во-первых, существовал приказ, запрещавший выдавать офицерские патенты всякому, кто еще не принял Ковенант — и если после вступления в Англию герцог, пользуясь своей властью, и мог бы взять на себя смелость этим приказом пренебречь, то позволять себе подобную вольность, все еще находясь в Эдинбурге, ему было не с руки. Во-вторых, если бы они сделали свое дело, не получив от него формальных полномочий, то герцог, на марше или подступив к этим городам, мог бы сразу же их отстранить, назначив вместо них комендантами шотландцев. Последнюю причину герцог и не думал скрывать, но прямо признал, что хотя шотландский Совет не станет пытаться захватить эти города, но когда они окажутся взяты, сэру Мармадьюку Лангдейлу и сэру Филипу Масгрейву следует ожидать, что власть в них будет передана в руки шотландцев. Джентльмены и не собирались задерживаться там в должности комендантов — отлично зная, насколько важно их присутствие в армии, во всяком случае пока она не покинет северные графства — но они также понимали, что для успеха общего дела необходимо, чтобы оба города остались в руках англичан, иначе лишь немногие из джентльменов, даже самых верных и благонамеренных, поднимут оружие за короля. Сообщив об этом герцогу, они, однако, предоставили ему решать подобные вопросы, по его настойчивой просьбе согласились взять на себя это дело и сразу же отправились в путь, чтобы привести свой замысел в исполнение одновременно в двух местах, тем более что обо всех необходимых в этом предприятии мерах они договорились между собой заранее.

По распоряжению сэра Мармадьюка Лангдейла несколько солдат и офицеров тайно находились по шотландскую сторону границы и ждали его приказа; еще больше таковых было с английской стороны; в двух-трех милях от Бервика жили несколько почтенных и благонамеренных семейств, готовых выступить по первому требованию; пока же они укрывали у себя многих других сторонников короля. Некоторым из них сэр Мармадьюк Лангдейл в ночь накануне задуманного предприятия приказал встретить его в условленном месте в миле от Бервика; остальным он велел прибыть в город к рассвету, при этом одни должны были расположиться на рыночной площади, а другие — на мосту, по которому ему предстояло вступить в город.

На следующее утро, в базарный день, когда в город стекались обыкновенно целые табуны лошадок, нагруженных мешками с зерном, сэр Мармадьюк Лангдейл, с отрядом примерно в сто всадником и с некоторым числом пехотинцев, шагавших в толпе торгового люда, тотчас же после восхода солнца неожиданно появился на мосту. Найдя там, как и предполагалось, ожидавших его друзей, он немедленно велел поднять мост, выставил у него охрану из пехотинцев, сделал необходимые распоряжения относительно других городских ворот, а сам с большей частью отряда направился на рыночную площадь, где обнаружил друзей-земляков, готовых исполнить все его приказы. Весь город, однако, был охвачен таким ужасом — сами его жители и составляли гарнизон — что когда люди сэра Мармадьюка взяли под стражу мэра (исполнявшего обязанности коменданта), всюду быстро воцарилось полное спокойствие, так что Лангдейл велел вновь открыть городские ворота, чтобы торговля на рынке шла своим ходом. Сэр Филип Масгрейв столь же легко овладел Карлайлом — где сам он пользовался более значительным влиянием, а горожане отличались большей преданностью королю и неприязнью к шотландцам, чем жители Бервика; после чего оба они поспешили известить герцога о том, что им удалось сделать.

Должно казаться удивительным, что даже после того, как Кромвель ясно понял неизбежность войны с Шотландией и стал постоянно получать сведения о ведущихся там приготовлениях, он так и не потрудился ввести гарнизоны в эти два важных города, мощные укрепления коих сами по себе позволили бы в течение известного времени противостоять всем силам, которые могла бы направить против них Шотландия. Однако те самые соображения, которые все еще действовали в Эдинбурге, взяли верх и в Вестминстере. Акт об умиротворении двух королевств, принятый парламентами обоих, когда они сообща выступили против короля, специально предусматривал, что по обе стороны границы в Бервике и Карлайле впредь запрещается держать гарнизоны. И Парламент, не желая, чтобы шотландцы, воспользовавшись этим предлогом, объявили зачинщиками войны англичан, не позволял посылать туда солдат, предоставив распоряжаться в Бервике мэру и горожанам, которые могли бы защитить свой город от шотландцев, если бы только ждали их наступления. Впрочем, истинная причина заключалась в ином: Кромвель питал столь безграничное презрение ко всем военным силам этой нации, что его совершенно не беспокоило, какие выгодные позиции шотландцы успеют где-либо занять или какие крепости удастся им захватить.

Как только сэр Мармадьюк Лангдейл и сэр Филип Масгрейв овладели Бервиком и Карлайлом, к ним стали во множестве стекаться ранее служившие королю джентльмены, офицеры и солдаты — хорошо вооруженные и снаряженные и отлично подготовленные к войне. Теперь Лангдейл и Масгрейв располагали не только крупными гарнизонами, способными удержать названные города, но и достаточно сильной кавалерией, чтобы очистить соседние графства от всех войск, комитетов и лиц, которые либо открыто поддерживали Парламент, либо были известны как тайные его сторонники. 28 апреля сэр Мармадьюк Лангдейл овладел Бервиком, а на следующий день, около восьми часов утра, сэр Филип Масгрейв внезапным ударом захватил Карлайл — многие джентльмены из числа его соседей уже ожидали сэра Филипа в самом Карлайле или в его окрестностях, так что горожане быстро пришли в полное смятение и почти не сопротивлялись. Герцог же Гамилтон не только отказался дать им солдат или оказать какую-либо помощь при взятии названных городов, но и не пожелал предоставить им официальные полномочия на их захват: он не смеет, оправдывался герцог, это сделать, поскольку-де шотландцам никак нельзя первыми начинать войну. Гамилтон пообещал лишь прислать каждому гарнизону пятьсот мушкетов и десять бочонков пороха и заверил, что не позже, чем через три недели, вся шотландская армия вступит в пределы Англии, если же английские роялисты окажутся в отчаянном положении еще раньше, то они смогут твердо рассчитывать на помощь.

Но когда ему стало известно, что обе крепости захвачены роялистами, герцог не замедлил послать в Бервик коменданта и гарнизон. Сэр Мармадьюк Лангдейл, как и обещал, сдал ему город, после чего получил приказ двинуться со всеми англичанами в соседние с Карлайлом края и там со всей поспешностью довести свои отряды до возможно большей численности. Он сделал это с таким успехом, что уже через несколько дней устроил на пустоши в пяти милях от Карлайла сбор войск, на который явилось свыше трех тысяч хорошо вооруженных пехотинцев и семьсот кавалеристов, вооруженных похуже. Все эти силы (а сюда не входит гарнизон Карлайла, все еще находившийся под командой сэра Филипа Масгрейва) были набраны в Камберленде и Вестморленде. Два дня спустя из Йоркшира, епископства Дарем и близлежащих мест прибыло пятьсот отлично снаряженных кавалеристов. Поэтому сэр Мармадьюк Лангдейл решил немедленно двинуться в Ланкашир и разгромить тамошних сторонников Парламента — что он мог бы тогда легко сделать. В Эдинбурге, однако, косо смотрели на успехи английских роялистов и быстрый рост их армии, и к сэру Мармадьюку Лангдейлу прибыл гонец с категорическим приказом до подхода шотландской армии не вступать в бой с неприятелем, даже в самых выгодных условиях. Это распоряжение он немедленно исполнил — хотя мог бы тогда выступить против Ламберта, который был послан на север с меньшими силами, нежели те, коими командовал сэр Мармадьюк, и, по всей вероятности, был бы им разгромлен.

И, однако, словно эта помеха действовала недостаточно обескураживающе, через пару дней по прибытии упомянутого курьера Совет послал сэру Мармадьюку Лангдейлу письмо, в котором сурово порицал его за то, что он берет в свою армию папистов и не заявляет о верности Ковенанту в издаваемых им декларациях; и сообщал сэру Мармадьюку, что он не получит никакой помощи, если вся его армия не примет Ковенант. Это одним ударом разрушало все их надежды и настолько противоречило всем обещаниям, которые дали им на словах или в письмах шотландские лорды, что сэр Мармадьюк убедил сэра Филипа Масгрейва немедленно отправиться в Эдинбург, чтобы заявить протест против подобных мер и выразить решительное с ними несогласие.

Между тем Ламберт, получив сильный отряд кавалерии и пехоты, двинулся против сэра Мармадьюка Лангдейла, который, имея приказ избегать боя, вынужден был отойти в Карлайл, позволив таким образом неприятелю по сути дела блокировать с одной стороны город; сам же сэр Мармадьюк слал в это время письмо за письмом герцогу, умоляя его либо ускорить выступление в поход, либо направить ему в подмогу хоть какие-то войска и дать ему право сразиться с врагом.

Хотя граф Норидж обнаружил, что в Мэдстоне собралось очень много народа, он также нашел там отсутствие порядка и дисциплины и увидел, что этих людей трудно заставить подчиняться командирам. Кентцы достаточно долго находились вместе, чтобы среди них успели зародиться взаимные подозрение и недоверие, переросшие затем в жестокие раздоры и несогласия касательно того, что им теперь следует предпринять. И хотя все они заявляли о безусловной готовности повиноваться графу Нориджу как своему главнокомандующему, никто не стеснялся выражать собственные мнения о лицах и событиях и вспоминать, благодаря каким мерам они впервые собрались, из чего следовало, что многие были бы не прочь начать дело сызнова.

Сам же граф — благодаря своему веселому и приятному нраву, позволявшему удивительным образом примирять самых разных по душевному складу людей, — способен был скорее собрать и удержать вместе подобное воинство, нежели навести в нем порядок и руководить им в каком-то серьезном предприятии. Он всегда жил при дворе, где его положение и род занятий доставили ему совсем немного врагов, благодаря же своему милому и живому характеру, всюду вызывавшему симпатию, он приобрел множество друзей, или, во всяком случае, людей, находивших удовольствие в его обществе. Но он не имел ни боевого опыта, ни малейшего понятия о военном искусстве и совершенно не представлял, как ему следует исполнять обязанности командующего — зато очень хотел каждому угодить и понравиться и готов был потакать любым капризам. Это быстро заметили, и вскоре глубокое почтение, с которым кентцы готовы были относиться к нему поначалу, исчезло, и они стали с еще большим упрямством защищать собственные мнения о том, что следует делать. Те, кто лучше других представлял себе положение дел и понимал, как именно кентцам следует теперь наилучшим образом распорядиться имеющимися у них силами, предлагали отступить за Рочестер, после чего, разрушив мост и укрепив несколько переправ (сделать это было бы нетрудно), они оказались бы в состоянии защищать от неприятельского вторжения восточный Кент (лучшую и самую обширную часть этого богатого и многолюдного графства) дольше, чем враг мог бы себе позволить продолжать подобные попытки — ведь ему пришлось бы опасаться удара с тыла, если бы лондонский Сити или роялисты Эссекса (о них толковали больше всего) решились открыто выступить в пользу короля. Таким образом, они обеспечили бы надежную связь с флотом — в скором возвращении которого кентцы не сомневались, тем более что на кораблях служили теперь некоторые джентльмены из их графства, и они наверняка должны были сделать все, чтобы ускорить его возвращение.

Несомненно, это был чрезвычайно разумный совет, и если бы ему последовали, врага удалось бы на некоторое время задержать. Однако менее рассудительные люди держались иного мнения. Они считали, что Ферфаксу будет просто не до них. Они были уверены, что Парламенту уже теперь приходится иметь дело со слишком многочисленными врагами, ведь офицеры, захватившие на севере Понтефракт, стянули в него из соседних графств сильный гарнизон и располагали отрядом кавалерии, который тревожил своими набегами всю округу, а шотландцы уже начали поход в Англию. Отсюда они заключали, что выступить против Кента Ферфакс не сможет. Отступить же значило бы для них теперь обнаружить свой страх, что обескуражило бы их друзей в Лондоне, а все их сторонники в тех частях Кента, которые пришлось бы оставить при отходе, узнав о таком решении, немедленно их покинули бы. А потому они потребовали, чтобы вся кентская армия двинулась к Блекхиту — это подняло бы дух их друзей, и в Блекхит каждый день стекались бы толпы народа из Лондона и соседних мест, все жители коих твердо стояли за короля.

Именно этого домогались кентцы всего шумнее, что и заставило графа Нориджа согласиться. Итак, было принято решение о походе, назначен день общего сбора в Блекхите и разосланы соответствующие распоряжения.

Из-за вспыхнувших в столь многих местах беспорядков стало, наконец, известно о решении главнокомандующего, которое прежде тщательно скрывали: Ферфакс отказался идти в поход на шотландцев. Кромвель очень хотел взять это дело на себя; шотландцев же он презирал настолько, что готов был выступить с войском, по численности своей, как он отлично знал, сильно уступавшим шотландской армии. Получив известия о том, где именно шотландцы собираются перейти границу королевства и что они уже готовы к походу, Кромвель, взяв с собой отобранные им самим части, двинулся на север, намереваясь встретить шотландцев тотчас же по их вступлении в Англию. Он не стал утруждать себя осадой Понтефракта, полагая, что если ему удастся разбить шотландцев, то замок этот уже не доставит ему больших хлопот.

Едва они успели войти в город (который вовсе им не обрадовался), хоть немного подготовить его к обороне и навести известный порядок в собственных рядах, как перед Колчестером появился Ферфакс. Узнав, что произошло с графом Нориджем и его друзьями, он решил не задерживаться в Кенте, но оставил там два или три кавалерийских эскадрона, которые и должны были окончательно умиротворить графство при содействии местных парламентских комитетов; ранее изгнанные из Кента, а теперь вернувшиеся с победой, их члены отлично знали, как им теперь следует поступить с теми, кто поднял против них мятеж. Подступив к Колчестеру, Ферфакс увидел, что город не имеет никаких укреплений, и заключил, что быстро войдет в него со своей армией. Однако он встретил столь яростное сопротивление, что по совету Айртона — Кромвель оставил его следить за армией и за самим Ферфаксом — решил окружить его своими войсками и, не рискуя жизнями собственных солдат, держать в блокаде до тех пор, пока голод не принудит осажденных к сдаче. Он соответствующим образом расположил свои части, после чего доставка в город провианта и проникновение в него людей быстро сделались невозможными; хотя осажденные, совершая смелые вылазки, в ходе которых с обеих сторон полегло немало доблестных воинов, часто наносили весьма чувствительные удары по квартирам Ферфакса.

Флот, после того как он с величайшей радостью подчинился командованию принца, совершил гораздо меньше, чем от него ожидали, а раздоры и разногласия состоявших при особе принца лиц сказывались на его действиях самым скверным образом. Принц Руперт, с которым принц Уэльский был весьма любезен, из-за множества старых споров, происходивших между ними еще в годы войны, недолюбливал лорда Колпеппера, а тот обладал отнюдь не таким характером, чтобы добиваться его расположения. Человек же, имевший тогда наибольшее влияние на принца, а именно генеральный атторней Герберт, как никто другой на свете был склонен сеять вокруг себя рознь и несогласия, а все его способности служили духу противоречия: он пререкался по всякому поводу и отвергал любые предложения. Принцу Руперту не терпелось предпринять какие-то действия на побережье, чтобы склонить таким образом приморские города и прилегавшие к ним области к выступлению в пользу короля — замысел, который не выдерживал разумных возражений. Однако слово «бой» было чрезвычайно мило сердцам моряков, и на тех, кто противился любым мерам, способным к нему привести, смотрели с величайшим предубеждением и подозрительностью. Впрочем, полученные из Парижа инструкции запрещали принцу ввязываться в любые предприятия, которые могли бы его отвлечь и сделали бы его неготовым явиться к шотландцам по первому же их зову. А потому он с нетерпением ждал известий из Лондона, откуда уже получил заверение в том, что герцог Гамилтон вступил в королевство с более чем 30-тысячной армией — что было чистой правдой.

Когда принц вышел со своим флотом в море из Гельветслюйса, он встретил судно, направлявшееся из Лондона в Амстердам с грузом сукна, принадлежавшего компании купцов-авантюристов, которые не ожидали, что его флот так быстро подготовится к плаванию. Судно было захвачено и, когда его палубы опечатали, взято под охрану флотом, который, войдя в устье Темзы, захватил немало других судов с ценными грузами, шедших из Лондона, и задерживал все корабли, направлявшиеся в Англию — и среди них судно Ост-Индской компании с богатым грузом на борту, чему обрадовались еще и по той причине, что само это судно было очень большим и мощным, и из него вышел бы отличный военный корабль, а его капитан, моряк храбрый и опытный, изъявил пылкую готовность служить королю.

Когда принц стоял в Даунсе, потребовалось предпринять одно дело на берегу, которое, впрочем, не принесло желанного успеха. Как только флот поднял мятеж против Парламента — и еще до ухода в Голландию — он захватил несколько блокгаузов, находившихся у самого устья Темзы, и оставил в них своих моряков, обеспечив их припасами, которые позволили бы им обороняться до возвращения флота. Теперь же принц обнаружил, что блокгаузы осаждены, и получил от гарнизонов известие, что припасы у них на исходе, так что продержаться они смогут столько-то дней и не более. Действовавшие против них силы состояли преимущественно из кавалерии, и казалось, что во время прилива, когда лодки смогут подойти к ним совсем близко, будет нетрудно оказать гарнизонам необходимую помощь или же принудить располагавшегося перед ними неприятеля снять блокаду. Моряки, не обремененные иными заботами, изъявили готовность принять участие в этом деле и выручить своих товарищей, а поскольку на кораблях тогда находилось немало армейских офицеров и известное число пехотинцев, то некоторых из них принц также отрядил на это предприятие. Исход его, однако, оказался неудачным. Начали его уже после того, как вода отступила, а потому между местом высадки и фортом им предстояло преодолеть более значительную дистанцию, чем они рассчитывали прежде; тут их решительно атаковала кавалерия, так что многие были убиты, еще больше попало в плен, а прочим пришлось в неподобающем беспорядке отступить к лодкам. Несколько новых попыток, предпринятых впоследствии, имели не больший успех, и в конце концов блокгаузы оказались в руках неприятеля. Хотя это не доставило принцу особых неудобств — упомянутые форты были слишком невелики, чтобы причинить флоту какой-либо ущерб — однако бесславный исход этого предприятия внушал известное недоверие к замыслам, осуществление коих еще нигде не увенчалось успехом. Любая же удача поднимала дух тех людей, которые готовы были с легкостью преувеличить ее размеры, тем более если сами они все еще находились под тяжелым впечатлением какой-то неудачи.

К этому времени Парламент снарядил другой флот, числом и мощью кораблей превосходивший флот мятежников; командовать же им назначили графа Уорвика. Он охотно принял пост, быстро взошел на борт и с приливом был уже в виду принца, где и бросил якорь. Два флота разделяла такая дистанция, что думали теперь только о сражении. Казалось, полную готовность к нему проявлял флот принца — вероятно, еще и потому, что имел известия о том, что на неприятельских кораблях не хватает людей, что туда будто бы силой взяли многих матросов, более приверженных к королю, чем к Парламенту, что и станет очевидным, когда флоты сойдутся на близкую дистанцию; но это мнение, было ли оно плодом фантазии или проистекало из каких-то сведений, совершенно не соответствовало действительности.

Граф Уорвик и его флот выказывали достаточную решимость и готовность к бою; было, однако, известно, что граф знает о планах своего брата, графа Голланда, и уже пообещал к нему присоединиться. А потому решили, что будет лучше, если принц напишет графу, потребовав или предложив ему возвратиться к исполнению верноподданнического долга. Письмо отправили через Гарри Сеймура, тот вскорости вернулся с ответом графа, который в самых почтительных выражениях покорно просил Его Высочество предать себя в руки Парламента и приказать флоту вновь подчиниться Палатам, после чего взбунтовавшимся морякам будет даровано прощение.

Теперь для сближения флотов недоставало только ветра, когда же задул благоприятный для принца ветер, Его Высочество решил атаковать. Корабли снялись с якорей, завершили приготовления, и весь флот, подняв паруса, пошел на неприятеля. Казалось, парламентский флот настроен столь же твердо и решительно, однако ветер, который нес в его сторону корабли принца, вынудил его немного податься назад и занять позицию в том месте, где река была несколько уже. Вдруг ветер стих и наступил штиль, так что принц уже не мог продолжать движение; к тому же узость реки внушала известную тревогу: опасались, что мелководье не позволит некоторым кораблям вступить в бой. Пока соображали, что делать, снова поднялся ветер, но уже с другой стороны. Теперь он дул прямо в лицо принцу и, не позволяя его кораблям сблизиться с неприятельскими, гнал их назад, прочь из устья Темзы.

Тогда начались новые совещания. На флоте обнаружился сильнейший недостаток провианта, так что он не смог бы оставаться в море более десяти дней, а на многих кораблях провиант должен был закончиться еще скорее. А потому, поскольку при таком направлении ветра принудить графа Уорвика к сражению было невозможно, а их собственному флоту грозил голод, сочли наиболее разумным выйти в море, где флот принца мог бы вступить в бой в более выгодных условиях, если бы граф Уорвик двинулся за ним. Если же он этого не сделает, появятся серьезные причины рассчитывать на то, что принц встретит корабли, шедшие из Портсмута на соединение с графом, которые флот принца, гораздо более сильный, мог бы затем внезапно атаковать и легко захватить.

Но тут из Шотландии прибыл на корабле граф Лодердейл. Он был послан требовать выполнения договора, иначе говоря, чтобы принц немедленно отправился в армию герцога Гамилтона (которого граф оставил на марше в Бервик). Это укрепило принца в намерении выйти в море, поскольку, чтобы флот мог затем доставить принца на север, его вначале было совершенно необходимо увести в Голландию. А потому весь флот вышел в море и взял курс на Голландию, все еще надеясь встретиться с кораблями, идущими из Портсмута. И он действительно с ними встретился — и разминулся — ночью, о чем принц узнал только утром, когда все стали перекладывать вину за случившееся друг на друга. Теперь нужно было изо всех сил спешить в Голландию, ибо, соединившись с судами из Портсмута, граф Уорвик (не говоря о прочих преимуществах) превосходил принца как числом, так и мощью и крепостью своих кораблей — что и обнаружилось, когда он явился со своим флотом к Гельветслюйсу через несколько дней по прибытии туда принца.

Герцог Гамилтон вступил в Англию со своей армией около середины июля, затем он вошел в Карлайл, сместил с поста коменданта сэра Филипа Масгрейва, вывел из города весь английский гарнизон и заменил его шотландским. Простояв там несколько дней, английские и шотландские части явились на общий сбор близ Пенкрита в Камберленде, где квартировал тогда Ламберт. Если бы они продолжили марш (а именно это им и следовало сделать), то, весьма вероятно, разбили бы отряд Ламберта. Но герцогу угодно было заночевать в двух милях от Ламберта — который той же ночью, в большом смятении и беспорядке, отступил к границам Йоркшира. Герцог оставался на месте много дней, дожидаясь, когда подоспеют все его войска, медленно подтягивавшиеся из Шотландии. Как только они подошли, герцог двинулся к Кендалу, где снова простоял целых две недели: очевидно, ему хотелось, чтобы англичане, поднявшие восстание в пользу короля в разных частях королевства, потерпели за это время известный урон и, таким образом, не смогли бы соединиться и составить силу, способную обуздать пресвитериан и воспрепятствовать осуществлению их замыслов — другое объяснение никому не приходило в голову. Ведь когда шотландская армия, вступив в Англию, продвигалась чрезвычайно медленными маршами, выказывая при этом полное пренебрежение к неприятелю и совершенно его не опасаясь, сэр Мармадьюк Лангдейл со своим английским отрядом из четырех тысяч пехотинцев и восьмисот кавалеристов всегда шел впереди, на расстоянии одного дневного перехода от нее. Таким образом шотландцы рассчитывали своевременно получать известия о движениях неприятеля, сами же никакой разведки не вели. Вдобавок, желая любой ценой ослабить сэра Мармадьюка, они хотели, чтобы именно он принял на себя первый удар врага.

Уже через несколько дней — дело было в середине августа — сэр Мармадьюк Лангдейл сообщил герцогу, что им получены верные сведения о том, что Кромвель находится на расстоянии двух или трех дневных переходов, и что он твердо решил бросить свою армию в бой как можно скорее, совершенно не отвлекаясь на собирающиеся вокруг отряды из местных жителей, как бы близко они ни находились и что бы они ни намеревались предпринять. Поэтому сэр Мармадьюк настоятельно попросил его светлость собрать свою армию в кулак, ибо, будучи разделена на части, далеко отстоящие друг от друга, она подвергается серьезной опасности. Он также сообщил, что намерен остановиться и ждать приближения неприятеля, а затем, если найдет нужным, отступить.

Несмотря на это известие, герцог совершенно не изменил порядок марша — в убеждении, что неприятель не может находиться так близко, если же Кромвель и в самом деле подошел к нему на такое расстояние, то лишь с небольшим отрядом и вступить в бой со всей шотландской армией он не рискнет. Пребывая в этой уверенности, герцог продолжил свой марш прежним порядком. Сэр же Мармадьюк каждый день посылала ему новые известия, подтверждавшие первоначальные сведения; так, он сообщил, что его кавалеристы имели стычку с неприятельскими и что вся вражеская армия рядом и готова к делу. Правда, по численности своей она уступала войскам герцога, и однако Кромвель хотел только одного — поскорее вступить с ним в сражение. Но этому не желали верить — пока сам сэр Мармадьюк, отходя с жестокими боями, в которых пало с обоих сторон немало людей, не отступил, преследуемый врагом, прямо на главную квартиру герцога. Туда он доставил нескольких пленных, которые показали, что вся неприятельская армия движется форсированным маршем и уже находится на расстоянии пяти или шести миль.

Известие это привело герцога в замешательство; он растерялся и не знал, что делать. Шотландская армия оставалась разделенной на части, а бывшие при герцоге войска находились в беспорядке и, по-видимому, совершенно не желали драться. Охваченный смятением, он остался с несколькими офицерами в Престоне, велев своей пехоте перейти через мост и двигаться к Уигану, городу в Ланкашире, где, полагал герцог, она сможет соединиться с другими полками и оказывать сопротивление до тех пор, пока не подоспеют прочие части. Сэр же Мармадьюк Лангдейл вернулся к своему отряду, поскольку герцог пообещал направить ему в подкрепление несколько эскадронов, а также прислать пехоты, чтобы прикрыть дорогу, вдоль которой предстояло отходить его людям.

Отступив, сэр Мармадьюк Лангдейл расположил своих солдат в огороженных стенами местах близ Престона. Неприятель упорно его теснил и наседал весьма яростно, однако сэр Мармадьюк с большим мужеством продержался более шести часов, нанеся врагу огромный урон в офицерах и рядовых и даже, по-видимому, вынудив его отступить, или, во всяком случае, остановиться. Шотландцы же за все это время так и не прислали ему никакой подмоги, посчитав, что сэра Мармадьюка атакует не вся армия Кромвеля, а лишь какой-то отдельный отряд, оторваться от которого он сумеет и без посторонней помощи. Впоследствии сэр Мармадьюк Лангдейл часто мне говорил, что если бы ему прислали хотя бы тысячу пехотинцев, то он, вне всякого сомнения, одержал бы победу; а сам Кромвель признавался, что никогда не видел пехоты, которая дралась бы так отчаянно, как люди Лангдейла.

Шотландцы продолжали марш через мост, не потрудившись прикрыть дорогу, как советовал им сделать сэр Мармадьюк; воспользовавшись этим, кавалерия Кромвеля ударила сэру Мармадьюку во фланг — в то самое время, когда с таким же упорством его атаковали с фронта. Наконец, сопротивление его доблестной пехоты было сломлено, и сэр Мармадьюк, вместе с остававшимися с ним кавалеристами, отступил под натиском неприятеля в город, где по-прежнему находился герцог c несколькими офицерами; затем все они, перейдя реку вброд, присоединились к шотландской пехоте, пребывавшей в таком же расстройстве. Ведь как только англичане потерпели поражение, шотландцев тотчас же выбили с моста, принудив к беспорядочному отходу. Тем не менее вся армия герцога оставалась по сути целой; с ней он и продолжал свой марш еще два или три дня, пока не достиг Утоксетера. За это время многие шотландские вельможи покинули его и сдались местным джентльменам; войска же Кромвеля, яростно наседавшие на шотландцев с тыла, перебили и забрали в плен столько народу, сколько сами хотели, не потеряв при этом ни единого человека.

Не успел герцог добраться до Утоксетера, как на него обрушились его собственные войска, по пятам преследуемые конницей Кромвеля и не оказывавшие ни малейшего сопротивления; после чего он сам и все старшие офицеры (исключая тех немногих, кто сумел спрятаться или, воспользовавшись быстротой своих коней, бежать) были взяты в плен. Герцог при этом не выказал ни таланта военачальника, ни мужества дворянина (коего, как прежде думали, он не был лишен), но, когда его препроводили к Кромвелю, повел себя так, как поступил бы человек малодушный: изъявил победителю полную покорность и униженно перед ним оправдывался.

Так вся его армия потерпела полное и сокрушительное поражение, причем многих шотландцев убили скорее из презрения, а не потому, что они пытались сопротивляться. Остальные попали в плен; также были захвачены все их пушки, обоз и знамена. И только часть кавалерии, находившаяся в самом арьергарде, поспешила принести на родину известие о неудаче шотландского оружия. Те же, кто не повернул в сторону Шотландии, были по большей части захвачены местными жителями и преследовавшей бегущих кавалерией. Сэру Мармадьюку Лангдейлу — после того, как он и остававшиеся с ним офицеры и солдаты сочли более безопасным рассеяться и искать спасения поодиночке — крупно повезло: его узнали, взяли в плен и отправили в ноттингемский замок. И эту блестящую победу Кромвель одержал с армией, которая, если бы шотландцы сосредоточили все свои войска, уступала бы им по численности более чем втрое и которая (после того, как были разбиты английские отряды) не уменьшилась в числе даже на полсотни солдат.

Лорду Коттингтону и канцлеру Казначейства довелось испытать немало злоключений, которые и не позволили им явиться к принцу на флот. Как только им стало известно, что Его Высочество взошел на корабль в Кале, чтобы присоединиться к флоту в Голландии, они сели на французское военное судно, направлявшееся в Дюнкерк. По прибытии туда они встретили одного служившего принцу джентльмена, который сообщил им, что принц со всем своим флотом находится в Даунсе и что он направил его с письмом к коменданту Дюнкерка, чтобы взять у него на время фрегат, который несколько ранее комендант в любезном своем послании изъявил готовность предоставить в распоряжение Его Высочества. Комендант принял их весьма учтиво и заверил, что фрегат будет готов на следующий день и что если им будет угодно воспользоваться этим судном, то оно доставит их к принцу.

Лорд Коттингтон и канцлер Казначейства увидели в этом превосходную возможность добраться до принца скорее, нежели они прежде рассчитывали. А потому, не подумав об опасностях, которые могло таить в себе подобное путешествие и которые было совсем не трудно предвидеть, они решили воспользоваться удобным случаем: им казалось, что единственный риск, коему они могли бы подвергнуться в подобном предприятии — это угроза быть перехваченными парламентскими кораблями, но поскольку принц стоял со своим флотом в Даунсе и, следовательно, господствовал на море, такой исход представлялся им почти невероятным. В итоге они опрометчиво сели на этот фрегат и вечером вышли из Дюнкерка, воображая, что уже на следующее утро будут в Даунсе с принцем. На море, однако, установился ночью столь мертвый штиль, что уплыли они совсем недалеко, а на утро обнаружили, что их преследует семь или восемь фрегатов из Остенде. Коротко говоря, их захватили в плен, дочиста ограбили (общие их потери деньгами и драгоценностями оказались очень велики) и отправили в Остенде. Там, хотя их немедленно отпустили, им пришлось задержаться на много дней — не без некоторых надежд, внушенных испанским комендантом и лордами Адмиралтейства, щедро пообещавших им полное возмещение потерянного. Но поскольку заверения эти остались без последствий — флибустьеры, народ дикий и жестокий, не признавали над собой ничьей власти — то лорд Коттингтон и канцлер Казначейства нашли способ уведомить принца обо всем, с ними приключившимся, и сообщить, что они будут ждать его приказаний во Флиссингене. Туда они добрались вполне благополучно, больше не подвергая себя опасности путешествия морем.

Несколько дней спустя принц послал за ними во Флиссинген фрегат из Даунса. Сев на него, они провели в море всю ночь, но утром сильный ветер погнал судно назад, и им пришлось идти в Миддлсбург. После месячного пребывания в этих краях и многих попыток выйти в море они получили от принца распоряжение ждать его в Голландии. Туда он решил отправиться, как только к нему на флот прибыл из Шотландии граф Лодердейл и вручил похожее на приказ приглашение немедленно направиться в шотландскую армию, только что вступившую в Англию. По этим причинам лорд Коттингтон и канцлер Казначейства явились к принцу лишь на другой день после того, как сам он, оставив флот в Гельветслюйсе, прибыл в Гаагу.

Штаты встретили принца со всеми внешними знаками уважения и в течение четырех или пяти дней подряд потчевали его за свой счет в ратуше. Каждую ночь Его Высочество проводил во дворце, также принадлежавшем Штатам, где жили принц Оранский с принцессой и где Его Королевскому Высочеству и герцогу Йорку отвели великолепные покои. По прошествии нескольких дней принц и герцог стали обедать в обществе принцессы — сам принц Оранский, по обычаю, держал свой стол открытым для депутатов Штатов, офицеров армии и прочих важных особ, часто пользовавшихся его гостеприимством.

Двор принца был раздираем жестокими раздорами и несогласиями, и два новых советника быстро это заметили. Они также поняли, наблюдая сильнейшие страсти, владевшие придворными, и крайнее непостоянство их настроений, что им самим не удастся надолго сохранить ту высокую репутацию, коей, насколько можно было судить, они пользовались теперь в глазах каждого, и предвидели, что уже в ближайшее время на них, словно вооруженный враг, обрушится жестокая необходимость, которая расстроит и разрушит все их планы. Уже в самый момент их прибытия в Гаагу пришло роковое известие о поражении шотландской армии, которое должно было свести на нет все их прежние меры и сделать положение принца и всего королевства плачевным, а его родителя-короля — совершенно безнадежным.

Слух об этом поражении дошел до Гааги на другой день после появления там принца — но без особых подробностей, так что ни узнать истинные размеры катастрофы, ни ясно себе представить все трагические ее последствия никто еще не мог. Назначив заседание своего совета на следующее же утро по прибытии в Гаагу лорда Коттингтона и канцлера Казначейства, Его Высочество сообщил его членам о доставленном ему лордом Лодердейлом послании шотландского Парламента, и о том, что даже теперь, когда стало известно о разгроме Гамилтона, Лодердейл по-прежнему настаивает на его немедленном отъезде в шотландскую армию.

Его Высочество почел за нужное, чтобы граф сообщил о порученном ему деле на заседании совета, а потому за ним послали и, дабы выказать всяческое уважение к Парламенту Шотландии, дозволили занять место за столом в особом кресле. Вначале граф зачитал полномочие, предоставленное ему Парламентом, а затем — письмо Парламента к принцу. В этом послании, после чрезвычайно пышных и пространных уверений в великой своей преданности, Парламент сообщал Его Высочеству, что, в согласии с данным его родителем-королем обещанием, ему следует со всевозможной поспешностью отправиться в путь собственной августейшей особой, дабы лично встать во главе шотландской армии и с ее помощью добиваться освобождения своего отца.

Граф также показал свои инструкции, согласно коим ни одному из капелланов принца не дозволялось его сопровождать и предписывалось принять строгие меры к тому, чтобы при особе Его Высочества состояли отныне лишь люди благочестивые; в частности, принцу Руперту, канцлеру Казначейства и еще нескольким лицам запрещалось ехать с ним в шотландскую армию. После оглашения этих пунктов и пространных рассуждений о них граф потребовал, притом весьма настоятельно и ни словом не упомянув о случившемся с шотландской армией в Англии (хотя не мог не иметь на сей счет подробных сведений), чтобы принц, не теряя времени, отправлялся в путь. Всего этого он домогался дерзко и высокомерно, как будто шотландская армия одержала победу.

Однако и состояние Шотландии, и влияние Аргайла — который теперь, благодаря полному разгрому противной партии, должен был стать как никогда прежде могущественным, — были хорошо известны, а потому все беспристрастные люди сочли, что предложения графа нелепы и что принимать их нельзя. А пришедшие из Лондона вести о том, что Кромвель со всей своей армией вступил в пределы Шотландии, могли лишь укрепить всякого честного человека в этом мнении. И уже спустя несколько дней граф, казалось, больше думал о том, как бы ему самому поскорее отправиться в Шотландию, где его собственные интересы находились теперь под угрозой, нежели о том, как бы склонить к столь рискованной поездке принца. Проведя еще несколько недель в Гааге и получив от своих друзей в Шотландии известия о тамошних делах, граф возвратился на родину тем же судном, которое доставило его оттуда — разгневанный и озлобленный на членов состоявшего при особе принца совета ничуть не меньше, чем на самого Кромвеля.

Глава XXVIII (1648)

Сокрушительный разгром шотландской армии под Престоном, хотя его и не считали полным поражением всей армии — ведь добрые две трети ее, не участвовавшие в сражении, сумели убраться восвояси — расстроили и разрушили большую часть (уже весьма энергично осуществлявшихся) планов набора в северных графствах сторонников короля, коих предполагалось затем объединить для совместных действий под началом сэра Мармадьюка Лангдейла. Сэр Томас Тилдсли (состоятельный джентльмен, доблестно служивший королю с самого начала войны) осадил с отрядом англичан ланкастерский замок и почти принудил его к сдаче, когда пришло известие о престонской катастрофе. По этой причине он отказался от своего замысла и, узнав, что генерал-майор Монро — который, вскоре по вступлении герцога в Англию, последовал за ним с подкреплением более чем в шесть тысяч человек кавалерии и пехоты — приблизился к границам Ланкашира, отошел на соединение с ним, собрав по пути много людей из разбитых под Престоном войск сэра Мармадьюка Лангдейла, а также из числа вновь набранных солдат.

Сэр Томас Тилдсли предложил Монро, чтобы войска последнего, а также несколько шотландских полков, все еще стоявших близ Кендала, соединились с находившимися под его командой англичанами, вместе двинулись к Престону и ударили в тыл Кромвелю, занятому преследованием шотландцев. И они вполне могли бы это сделать, ведь их общие силы — более восьми тысяч человек — превосходили числом армию Кромвеля. Однако генерал-майор, не приняв этих предложений, отступил в северную часть Вестморленда. Англичане следовали за ним, рассчитывая, что если неприятель пустится в погоню, то шотландцы, хотя они и не соглашаются двинуться против Кромвеля, выберут какую-то другую, более выгодную позицию для обороны, после чего будут готовы соединиться с ними, англичанами. На другой день они снова настойчиво убеждали Монро дать согласие на подобную меру, но он по-прежнему с мрачным упрямством отказывался идти им навстречу, не раскрывая при этом собственных планов. Он продолжал отходить через Камберленд, который уже прошел в обратном направлении несколько дней тому назад, и где, собрав большие суммы денег с несчастных его жителей, оставил о себе недобрую память. Теперь же, отступая на север, он дограбил почти все, что не успел взять тогда.

Англичане вошли в епископство Дарем, намереваясь соединиться с формировавшимися там отрядами из новобранцев. Когда же к ним подоспели части под командой сэра Гарри Беллингема и их численность таким образом возросла, они вновь встретились с генерал-майором Монро, теперь уже в Нортумберленде, и настойчиво предложили ему вместе выступить против общего врага, чья победа в равной степени грозила им гибелью. Однако Монро ответил на это решительным отказом и без обиняков объявил, что двинется прямо в Шотландию, где будет ждать дальнейших распоряжений — что и сделал со всей поспешностью.

Сэр Филип Масгрейв полагал, что его самого и его пехотинцев радушно встретят в Карлайле. Туда он и направился, а предварительно, через посланного им к графу Ланарку сэра Гарри Беллингема, изъявил готовность отвести свои войска и отряды сэра Гарри в Шотландию и присоединиться к графу, которому, как отлично понимал сэр Филип, вскоре понадобится помощь. Но граф не осмелился принять их предложение, объяснив, что если он сделает нечто подобное, то Аргайл непременно воспользуется этим как предлогом для приглашения в Шотландию армии Кромвеля — который, как они слышали, находился тогда на марше к Бервику. После этого сэр Гарри Беллингем возвратился со своим отрядом в Камберленд, причем его солдаты, двигаясь через шотландскую территорию, аккуратно платили обывателям за все у них взятое.

Сэру Филипу Масгрейву с комендантом Карлайла повезло ничуть не больше. Хотя комендант принял его весьма любезно и вступил с ним в переговоры (ибо знал, что без содействия англичан не сможет ни обеспечить город провиантом, ни оборонять его, а потому желал получить и в том и в другом помощь сэра Филипа), однако, когда соответствующие статьи были согласованы сторонами и подписаны сэром Филипом Масгрейвом, комендант вдруг передумал и отказался взять на себя обязательство не сдавать Карлайл без согласия сэра Филипа, которому в итоге пришлось удовольствоваться следующим условием: ни единый из его солдат не должен искать защиты в стенах города, пока не станет совершенно очевидным, что они больше не в силах держаться в чистом поле.

По прошествии недолгого времени из Шотландии поступил приказ о сдаче Бервика и Карлайла Парламенту, в каковом приказе не было ни малейшего упоминания об особых условиях для англичан. Но в руках сэра Филипа Масгрейва все еще находился Апплби-касл, занятый им после того, как он сдал Карлайл герцогу Гамилтону и вывел оттуда свой отряд. Благодаря этому счастливому обстоятельству после сдачи Апплби (который в любом случае невозможно было долго оборонять) сэр Филип договорился об условиях капитуляции для себя и еще ста пятидесяти офицеров; (многие из них были видные джентльмены, которые впоследствии еще раз рискнули своими жизнями — и отдали их — за короля). Вскоре после этого сэр Филип Масгрейв уехал в Голландию.

Кромвель решил не терять полученных им преимуществ и развить свой успех, а потому, взяв как можно больше пленных из рассеянных войск герцога Гамилтона и таким образом довершив его разгром, он двинулся прямо в Шотландию, дабы на месте вырвать корни того, что в будущем могло бы обернуться для него какими-либо новыми затруднениями — хотя Кромвеля весьма настойчиво звали в Йоркшир, чтобы покончить с засевшими в Понтефракт-касле роялистами, которые превратились в грозную силу для всех своих соседей: не довольствуясь контрибуциями, взимаемыми с ближайшей округи, они совершали набеги в области отдаленные, захватывая и увозя с собой в Понтефракт состоятельных особ, коих держали в замке до тех пор, пока пленники не вносили за себя крупный выкуп. Кромвель, однако, не пожелал откладывать свой поход на север, но, полагая, что уже в скором времени сможет рассчитаться за подобные дерзости, ограничился тем, что послал к Понтефракту с отрядом кавалерии и пехоты полковника Рейнсборо, который должен был, взяв замок в блокаду, положить конец смелым вылазкам его гарнизона. Сам же Кромвель с остальной армией продолжил марш в Шотландию; дело было в конце августа или в начале сентября, когда урожай в этой стране еще не созрел, и его можно было уничтожить.

Все считали, что Кромвель предпринял этот поход по настойчивому приглашению маркиза Аргайла, ибо разгром шотландской армии в Англии еще не сделал маркиза в достаточной мере хозяином положения в Шотландии. В Эдинбурге по-прежнему заседал парламентский комитет, и в нем (как и в Совете) безраздельно господствовал граф Ланарк. К тому же войска под командой Монро, набранные в подкрепление армии герцога, все еще составляли единый корпус и подчинялись графу. Но даже если маркиз и не приглашал Кромвеля, он очень обрадовался его приходу и по вступлении его в пределы королевства поспешил явиться к нему с приветствиями. При встрече эти люди всячески показывали, как радостно им видеть друг друга — ведь они были связаны множеством обещаний и обязательств, а также участием в одном и том же преступлении.

Никаких военных действий не последовало: Кромвель объявил, что пришел с армией в Шотландию лишь затем, чтобы спасти благочестивую партию и освободить королевство от насилия со стороны злонамеренных людей, заставивших нацию разорвать узы дружбы с английскими братьями, которые всегда хранили верность шотландцам. Теперь же, когда по воле Божией совершился разгром армии герцога Гамилтона, попытавшегося ввергнуть обе нации во взаимное кровопролитие, он, Кромвель, явился в Шотландию, дабы предотвратить любые бедствия, которые могли бы произойти в будущем, и отстранить от власти тех, кто так дурно воспользовался своими полномочиями. Он выразил надежду, что уже через несколько дней сможет вернуться в Англию, твердо уверенный в братских чувствах этого королевства к английскому Парламенту, который ни в малейшей степени не намерен покушаться на свободы и посягать на права шотландцев. Сопровождаемый маркизом Аргайлом, Кромвель прибыл в Эдинбург, где шотландцы встретили его со всей торжественностью, выказав ему уважение, подобавшее спасителю их отечества, а его армию расквартировали с большим удобством и в изобилии снабжали всем, что только могла дать страна.

Граф Ланарк и все сторонники Гамилтона (то есть все, кто решил сохранить верность его партии) успели удалиться и были теперь недосягаемы; те же, кто остался в Эдинбурге, предпочли подчиниться Аргайлу, способному, как они видели, их защитить. В Эдинбурге оставалось достаточное число членов комитета Парламента, чтобы позаботиться о безопасности и благе королевства, не вынуждая Кромвеля оказывать им помощь силами англичан — что покрыло бы позором их правительство. Пока Кромвель находился у шотландцев в качестве гостя (коего они принимали с величайшей пышностью), Аргайл, опираясь на шотландские законы, сумел устранить все дурное, сохранив в неприкосновенности истинные основания самой системы правления. Парламентский комитет послал Монро приказ и распоряжение распустить свои войска. Кажется, поначалу Монро не хотел этого делать, однако, быстро сообразив, что арбитром в его споре с комитетом непременно станет Кромвель, в точности исполнил приказ. В Шотландии более не существовало силы, способной противиться воле Аргайла. Парламентский комитет, Совет, эдинбургские магистраты покорно ему повиновались; те же, кто не признал его власти, бежали или сидели в тюрьме. С церковных кафедр гремели злобные речи о греховности недавнего договора с королем, а Ассамблея духовенства распорядилась устроить торжественные посты, дабы вымолить у Бога прощение за это гнусное злодейство. В общем, у Кромвеля имелись веские причины думать, что отныне шотландское королевство будет вести себя так смирно, как он только мог пожелать, а потому, договорившись обо всем со своим закадычным другом Аргайлом, Кромвель возвратился в Англию, где, как он полагал, его присутствие вскоре должно было стать необходимым.

Когда граф Норидж и лорд Кейпл вместе с кентскими и эссекскими отрядами оказались запертыми в Колчестере, у их друзей не было разумных оснований надеяться, что шотландская армия, так долго, вопреки обещаниям, откладывавшая поход в Англию, сможет (хотя она уже вступила в ее пределы) продвигаться достаточно быстро, чтобы успеть на помощь Колчестеру прежде, чем голод принудит его защитников к капитуляции. И теперь граф Голланд счел нужным — ведь многие из осажденных в Колчестере присоединились к выступлению, положившись на его обещания и авторитет, — начать свое предприятие, к чему его также побуждали молодость и пылкость герцога Бекингема, командующего кавалерией, лорда Фрэнсиса Вильерса, его брата, и других молодых вельмож. Его замысел поднять восстание и взяться за оружие, дабы выручить Колчестер, вовсе не был тайной; напротив, в Лондоне без конца об этом толковали; каждое утро в его покои во множестве являлись офицеры, некогда, как всем было известно, служившие королю; многие показывали полученные от графа полномочия, и ни о чем в городе не спрашивали чаще, нежели о том, когда же лорд Голланд двинется в поход, на что иные с уверенностью отвечали: «В такой-то день». Час, когда Голланд сел на лошадь и в сопровождении сотни всадников покинул свой дом, открыто называли еще за два или три дня до выступления.

Первый сбор граф Голланд устроил в Кингстоне-на-Темзе, где оставался день и две ночи, рассчитывая, что к нему явятся в большом числе не только офицеры, но и солдаты, которые пообещали принять участие в деле и уже записались в отряды разных командиров. То, что его так долго не трогали, хотя его замысел ни для кого не являлся секретом, Голланд объяснял страхом армии и Парламента перед Сити, готовым, как мнилось графу, немедленно его поддержать. И он действительно верил, что сможет оставаться в Кингстоне в полной безопасности так долго, как сам найдет нужным, мало того — что целые полки из Сити выступят вместе с ним на помощь Колчестеру.

Во время его краткого пребывания в Кингстоне туда явилось некоторое число офицеров и солдат, как пехотинцев, так и кавалеристов, а многие именитые и знатные особы, приезжавшие из Лондона в собственных каретах, наносили визиты Голланду и его сподвижникам; затем они возвращались в Кингстон, привозили то, в чем он нуждался, и обещали вскорости к нему присоединиться. Из офицеров Голланд полагался главным образом на Дальбьера (хотя имел командиров и получше) — голландца, который снискал себе хорошую репутацию и приобрел немалый боевой опыт. Он служил Парламенту генерал-комиссаром кавалерии под командой графа Эссекса и, будучи исключен из штатов армии Нового образца, оказался в числе недовольных офицеров, ждавших удобного случая, чтобы отомстить этой новой армии, командиров коей они презирали за дурные манеры и страсть к бесконечным проповедям. Дальбьер был рад послужить под началом графа Голланда, который, со своей стороны, полагал, что ему очень повезло с этим офицером. Дальбьеру поручили выставит надежные дозоры и послать партии разведчиков в Кент, где, насколько было известно, после недавнего восстания еще оставались какие-то отряды роялистов. Однако Дальбьер сделал свое дело настолько скверно (или его собственные приказы были выполнены так плохо), что уже на другое или на третье утро по прибытии Голланда в Кингстон несколько эскадронов полковника Рича (знаменитого своими проповедями, а отнюдь не ратными подвигами) ворвались в город прежде, чем находившиеся там роялисты получили известия об их приближении и смогли подготовиться к бою — граф и большая часть его людей с чрезвычайной поспешностью покинули Кингстон, так и не рискнув атаковать вражескую кавалерию.

В последовавшей тогда суматохе лорд Фрэнсис Вилльерс (юноша на редкость красивой и приятной наружности), то ли не успев сесть на лошадь так же быстро, как прочие, то ли пытаясь оказать сопротивление, был, к несчастью, убит — как и еще несколько человек, впрочем, не слишком известных. Большинство пехотинцев сумели скрыться, как и некоторые офицеры, впоследствии нашедшие способ вернуться в свои тайные лондонские убежища. Сам же граф и еще около сотни всадников — остальные благоразумно направились в Лондон, где их затем даже не пытались искать — без цели и плана блуждали еще несколько дней, пока гнавшийся за ними небольшой кавалерийский отряд не окружил их на каком-то постоялом дворе в Сент-Неоте, в Гентингдоншире, после чего граф без сопротивления сдался неприятельскому офицеру. Герцог Бекингем, отделившийся от Голланда еще раньше, благополучно добрался до Лондона, где скрывался до тех пор, пока не нашел возможность совершенно себя обезопасить переездом в Голландию, где находился тогда принц, встретивший его весьма тепло и любезно. Граф же Голланд оставался под арестом там, где был схвачен, пока по приказу Парламента его не отправили в Виндзорский замок, где — хотя сам граф и был его констеблем — его держали в строгом заключении.

Через несколько дней последовал разгром шотландской армии, и когда осажденные в Колчестере благородные особы получили известия об этих событиях, им стало ясно, что рассчитывать на помощь им не приходится, и что они больше не смогут ее ждать, ведь, по крайнему недостатку во всех видах провианта, они уже съели почти всех своих лошадей. Они послали сказать Ферфаксу, что готовы вступить в переговоры о сдаче города на сносных условиях, но тот отказался начинать переговоры и обсуждать условия, пока ему не выдадут — на милость победителя — всех офицеров и джентльменов. День или два осажденные размышляли; кто-то предложил совершить внезапную вылазку, после чего каждый должен был прорываться на свой страх и риск, но в Колчестере осталось слишком мало лошадей, а еще не съеденные были слишком слабы для подобного предприятия. В конце концов роялистам пришлось сдаться без всяких условий, после чего всех офицеров и джентльменов отвели в ратушу, где и заперли, приставив к ним крепкую стражу.

Им сразу же приказали подготовить для главнокомандующего свой полный поименный список, что они немедленно сделали. Вскоре за сэром Чарльзом Лукасом и сэром Джорджем Лиллом прислали конвой; их привели прямо на заседание военного совета, после чего главнокомандующий в чрезвычайно краткой речи объявил, что в назидание остальным, дабы впредь никто не смел нарушать подобным образом мир в королевстве, ныне потребуется осуществить акт военного правосудия. Совет постановил, что Лукас и Лилл должны быть немедленно расстреляны, и приказал им готовиться к смерти. Выслушать и принять во внимание то, что они хотели сказать в свою защиту, совет не пожелал; их тут же вывели во двор, где уже выстроились мушкетеры, готовые быстро кончить дело.

Когда известие об этом жестоком решении достигло находившихся в ратуше пленников, их охватила невыразимая скорбь, и лорду Кейплу удалось уговорить кого-то из офицеров или солдат охраны передать главнокомандующему письмо, подписанное от имени остальных именитыми особами и старшими офицерами. Они заявляли протест против приговора и требовали, чтобы главнокомандующий либо отложил его исполнение, либо, коль скоро они виновны ничуть не меньше, чем двое осужденных, подверг их всех точно такому же наказанию. Письмо было вручено, но не возымело иных последствий, кроме приказа командиру мушкетеров скорее делать свое дело. Первой их жертвой стал сэр Чарльз Лукас. Когда же он пал мертвым, Джордж Лилл бросился к нему, обнял, поцеловал, после чего, поднявшись, взглянул в лицо тем, кто готовился его казнить. Полагая, что они стоят слишком далеко, Лилл предложил им подойти поближе. «Будьте уверены, сэр, — сказал кто-то из солдат, — мы не промахнемся». «Друзья мои, — отвечал им с улыбкой Лилл, — как-то раз я был еще ближе, и вы не попали». Это были его последние слова: мушкетеры дали залп и справились со своим делом на отлично — пораженный множеством пуль Лилл пал на землю бездыханный.

Обе жертвы этой жестокой расправы успели снискать великую славу и уважение на войне: первый считался одним из лучших кавалерийских, второй — пехотных командиров, коих имела английская нация; но по характеру и душевному складу это были совершенно разные люди. Лукас, младший брат лорда Лукаса и наследник его титула и богатства, располагал собственным состоянием. Воспитывавшийся в Нидерландах и всегда — среди кавалеристов, он редко бывал при дворе, где мог бы наблюдать и усвоить хорошие манеры. Обладая замечательной личной храбростью, Лукас был великолепен на поле брани, где за ним охотно шли в бой, но во всякое иное время и в любом другом месте находиться рядом с этим человеком, грубым и надменным по натуре и отнюдь не блиставшим умом, было не очень приятно. А потому для запертых в Колчестере роялистов его общество оказалось даже более невыносимым, чем тяготы осады или мысли о грозившей им судьбе. Все они, однако, изъявили готовность умереть вместе с ним. Лилл получил точно такое же образование, но служил этот джентльмен офицером в пехоте. Он ничуть не уступал Лукасу в мужестве и выказывал столько рвения, что ни за кем другим не шли в бой с большей готовностью, и его солдаты никогда не покидали своего командира. Но неистовая храбрость сочеталась в нем с необыкновенно добрым и мягким нравом, и этот человек, всех любивший и всеми любимый, был просто неспособен иметь врагов.

То, каким образом этих достойных людей лишили жизни, явилось чем-то неслыханным и беспримерным; большинство англичан сочло это деяние варварским, а вину за него возложило на Айртона, который крепко держал в руках главнокомандующего и при всяком удобном случае давал волю своему кровожадному и свирепому нраву. По совершении этой кровавой жертвы Ферфакс, вместе со старшими офицерами, направился в ратушу к пленникам и, видимо, пытаясь как-то оправдаться за то, чего, по его словам, потребовало военное правосудие, сообщил остальным, что их жизни вне опасности, что обращаться с ними будут хорошо, а поступят так, как велит Парламент. Сумев овладеть собой в достаточной степени, чтобы виновников только что совершенного бесчеловечного акта принять так, как мог он себе это позволить в тогдашнем своем положении, лорд Кейпл сказал, что теперь им нужно закончить свое дело и столь же сурово поступить и с остальными. Тут между ним и Айртоном последовал короткий, но крупный разговор, за который несколько месяцев спустя Кейпл заплатил жизнью. Когда же главнокомандующий уведомил о принятых им мерах Парламент, он получил приказ отправить графа Нориджа и лорда Кейпла в Виндзорский замок, где они могли теперь сокрушаться о своих несчастьях в обществе графа Голланда. Через некоторое время их всех отослали в Тауэр.

Как только Кромвель выступил в поход на север, а Ферфакс двинулся в Кент, Общинный совет Сити подал Парламенту петицию о начале переговоров непосредственно с королем ради восстановления в королевстве благого мира, достигнуть коего иным путем не оставалось теперь никаких надежд. Это был первый смелый шаг, который позволили себе в Лондоне после резолюции Палат о «необращении» к королю. Как можно было подумать, он был сделан с единодушного согласия Сити, а потому Парламент не решился ответить категорическим отказом, да и большая часть его членов желала, в сущности, того же.

Это вынудило сэра Генри Вена и ту партию в Парламенте, которая сохраняла верность армии (или которой сохраняла верность армия), воздержаться от прямых возражений и для вида согласиться с предложением Сити — чтобы затем, изыскав какой-нибудь удобный предлог, затянуть и замедлить его рассмотрение. А потому они учредили комитет Палаты общин, коему надлежало встретиться с комитетом, назначенным Общинным советом, дабы вместе обсудить способы и средства обеспечения безопасности и охраны особы короля во время переговоров. Когда же оба комитета собрались, представители Нижней палаты начали сбивать с толку и запутывать комитет Общинного совета бесчисленными вопросами; на каждом заседании они предлагали новые вопросы, что отнимало массу времени и неизбежно затягивало обсуждение — чего они, собственно, и добивались.

За этот, оказавшийся довольно долгим, срок, пока Сити шумно требовал немедленного начала переговоров, как восстание в Кенте, так и предприятие графа Голланда потерпели полный крах. Тем не менее принц по-прежнему стоял с флотом в Даунсе, джентльмены в Колчестере продолжали упорно обороняться, а шотландская армия находилась в пределах королевства — все это поддерживало мужество Парламента, и настолько, что после всех проволочек он наконец принял предложение Сити и объявил, что готово вступить в личные переговоры с королем для водворения мира в королевстве. Вести их предполагалось на острове Уайт, где Его Величество должен был пользоваться подобающим почетом, а также свободой и безопасностью.

Несколько ранее Сити изъявил готовность — если переговоры начнутся в Лондоне — за свой счет выставить силы, которые потребуются для обеспечения безопасности короля и защиты его особы. Теперь же, узнав, что переговоры решено вести на острове Уайт, где они не смогут оказать на их ход никакого влияния, граждане Сити сильно встревожились. Тем не менее они не сочли нужным и далее настаивать на переносе их места, опасаясь, как бы Парламент вовсе не отказался от своего решения о начале переговоров. Сити лишь вновь потребовал, чтобы Парламент действовал со всевозможной быстротой, и, несмотря на все задержки, Комитет обеих Палат был направлен в начале августа к королю в замок Карисбрук, где Его Величество по-прежнему находился в строгом заключении, лишенный возможности беседовать с кем-либо, кроме тех лиц, коих Парламент приставил к особе короля и велел за ним следить.

В послании, врученном парламентскими уполномоченными, говорилось, что Палаты желают вести переговоры с Его Величеством в том месте на острове Уайт, которое он сам назначит, на основании предложений, уже сделанных ему в Гемптон-Корте, а также иных предложений, которые Палаты велят представить ему впоследствии; при этом Его Величество должен пользоваться подобающим почетом, а также свободой и безопасностью. Сами посланники — член Палаты пэров и два коммонера — должны были вернуться в течение десяти дней; впрочем, никто этот срок не пытался строго ограничить, ведь это позволяло и далее тянуть с переговорами, открытию которых, как они все еще надеялись, могло помешать какое-нибудь неожиданное происшествие.

Король принял их чрезвычайно любезно и сказал им, что никто на свете, и они могут быть в этом уверены, не способен желать мира искреннее, нежели он сам, ибо никто не страдает сильнее от его отсутствия; и что хотя у него, короля, нет здесь ни единого человека, с которым он мог бы посовещаться, и даже секретаря, чтобы писать под его диктовку, им не придется долго ждать ответа — и уже через два дня король вручил им ответ, от начала до конца написанный его собственной рукой. В этом ответе, пожаловавшись вначале на свое нынешнее положение и на крайнее стеснение собственной свободы, короля заявил, что охотно принимает предложение Парламента и соглашается вести переговоры в надежде, что Парламент действительно намерен исполнить свое обещание и обеспечить ему подобающий почет, свободу и безопасность. Что же до места переговоров, то (из соображений быстроты их ведения) он предпочел бы Лондон или его окрестности, ведь о решениях и постановлениях Парламента в любого рода непредвиденных обстоятельствах, могущих возникнуть в ходе переговоров, он бы тогда узнавал скорее, нежели в том случае, если бы переговоры проходили на столь значительном расстоянии от столицы. Тем не менее, коль скоро Парламент уже решил вести переговоры на острове Уайт, он не станет против этого возражать и лишь назначит их местом город Ньюпорт. И хотя он желает начать и завершить переговоры как можно скорее, он не сочтет себя достаточно свободным, чтобы к ним приступить, если, еще до их открытия, всем особам, чьи советы и помощь могут ему понадобиться, не будет дозволено к нему явиться.

К тому времени, когда комиссары возвратились с острова Уайт и вручили королевский ответ Парламенту, пришло известие о разгроме шотландской армии, а Кромвель написал своим друзьям письмо, в котором заклинал их твердо держаться прежнего решения и доказывал, что Парламент навеки покроет себя позором и лишится всякого доверия как в Англии, так и за границей, если отменит уже принятые им постановление и декларацию о прекращении сношений с королем. Но Парламент уже зашел слишком далеко, чтобы отступать. После первого предложения о переговорах и соответствующей петиции Сити очень многие члены, которые в свое время решительно воспротивились постановлению и декларации о прекращении сношений с королем, а после их принятия вовсе перестали посещать Парламент, теперь, при первом же упоминании о переговорах, вновь повалили толпой в Палату, чтобы поддержать этот почин. Их оказалось гораздо больше, нежели тех, кто вначале пытался замедлить и затруднить любые приготовления к переговорам, а теперь надеялся совершенно их сорвать. Блестящая победа Кромвеля над шотландцами, которая, заключали они, неизбежно приведет к скорому падению Колчестера и быстро положит конец всем прочим выступлениям против Парламента, сделала их еще более энергичными сторонниками переговоров, ведь у них уже не осталось иной надежды на предотвращение смуты, в которую, как они ясно видели, задумала ввергнуть королевство армия. А потому они стали еще решительнее требовать, чтобы Палаты согласились со всеми предложениями, которые делал им в своем ответе король. В итоге, несмотря на яростное сопротивление, Парламент объявил, что резолюция о «не-обращении» отменяется; что переговоры с королем состоятся в Ньюпорте; и что Его Величество должен пользоваться там точно такой же свободой, какую имел он в Гемптон-Корте.

Затем Парламент назначил комитет из пяти лордов и десяти коммонеров, коим и поручалось вести переговоры с королем. Им было приказано как можно скорее подготовить все, что требовалось для начатия переговоров, но поскольку в числе комиссаров оказались лорд Сэйи сэр Генри Вен, то названные особы употребили всю свою хитрость и ловкость, чтобы замедлить и затруднить приготовления — в надежде, что Кромвель, быстро покончив с делами в Шотландии, успеет возвратиться в Англию вовремя, чтобы пустить в ход аргументы более сильные и убедительные, нежели те, коими располагали они сами.

Все эти события, отлично известные Кромвелю, лишь укрепили его в мысли, что для полного разгрома пресвитериан, досаждавших ему всегда и везде, даже на таком расстоянии, потребуется его личное присутствие в Парламенте. Несмотря на уговоры, он не пожелал задержаться на севере и довести до конца единственное трудное дело, все еще остававшееся не завершенным — овладение Понтефракт-каслом — но поручил Ламберту выполнить эту задачу, а заодно отомстить за смерть Рейнсборо, павшего от рук понтефрактцев, при обстоятельствах, которые заслуживают особого упоминания.

После разгрома шотландцев йоркширцы настоятельно просили Кромвеля двинуться со всей своей армией на Понтефракт. Но Кромвель, уже принявший твердое решение о походе в Шотландию, счел достаточным послать для взятия Понтефракта Рейнсборо с полком кавалерии и одним или двумя пехотными полками, нисколько не сомневаясь, что этих войск, вместе с местными отрядами, коим надлежало действовать под командой Рейнсборо, хватило бы и для более серьезного предприятия.

Когда же стало известно о полном поражении шотландской армии и о разгроме их единомышленников во всех прочих местах, сидевшие в Понтефракте роялисты ясно поняли, чего им теперь следует ожидать, и уже не сомневались, что вскоре тесная осада сделает для них невозможными дальнейшие вылазки и набеги. Они слышали, что против них выступил Рейнсборо и что он уже расположил часть своих войск неподалеку от Понтефракта, хотя штаб свой по-прежнему держал в Донкастере. А потому они решили, пока еще есть такая возможность, устроить смелую вылазку. Они знали, что сэр Мармадьюк Лангдейл, попавший в плен после разгрома шотландской армии, все еще находится в ноттингемском замке под крепкой стражей, ведь Парламент объявил, что намерен подвергнуть его примерному наказанию. И вот поздним вечером полковник Моррис выехал из замка во главе отряда из всего лишь двенадцати всадников (но это были лучшие, отборные бойцы), с намерением захватить Рейнсборо в плен, чтобы затем обменять на Лангдейла. Каждый из них хорошо знал местность, все пути и даже тайные тропы были им отлично известны, а потому уже на рассвете или чуть позже (дело было в конце октября) они выехали на большую дорогу, которая шла из Йорка. Выставленные на ней дозорные, не ожидавшие неприятеля, особой бдительности не проявили и задавали вопросы кое-как; люди Морриса столь же небрежно и неопределенно сообщили, откуда едут, после чего сами спросили у дозорных, где находится их командующий, которому они должны доставить письмо от Кромвеля.

Одного из дозорных послали препроводить их к командующему, хотя они хорошо знали, что тот расположился в лучшей гостинице Донкастера. Когда же ворота гостиницы открылись, трое из людей Морриса вошли, а прочие направились в другой конец города, к мосту, по которому им предстояло проехать на обратном пути в Понтефракт. Там они предполагали встретить и действительно обнаружили охрану из пехотинцев и кавалеристов; завязав с ними беседу, люди Морриса сказали, что поджидают теперь своего офицера, который вошел в гостиницу, чтобы переговорить о чем-то с командующим; после чего предложили им выпить. Охранявшие мост солдаты, нисколько не сомневаясь, что перед ними «свои», отрядили одного из своих товарищей за выпивкой, а сами продолжали беспечно болтать с роялистами, обсуждая последние новости. Между тем уже совершенно рассвело; кто-то из кавалеристов спешился, а некоторые пехотинцы, полагая, что свою работу они уже выполнили, побрели в караульную.

Те же, кто вошли в гостиницу, где все, кроме открывшего им ворота парня, еще спали, спросили, в которой из комнат находится генерал (именно так называли Рейнсборо все солдаты). Парень указал им дверь этой комнаты; два роялиста поднялись наверх, а третий остался внизу с лошадьми и мирно беседовал с солдатом, который привел их к гостинице. Поднявшиеся открыли дверь; Рейнсборо был еще в постели, но произведенный гостями небольшой шум его разбудил. Люди Морриса кратко ему объяснили, что теперь он их пленник, коему предоставляется следующий выбор: либо его прикончат на месте (и Рейнсборо сразу понял, что с ним не шутят), либо он, не пытаясь сопротивляться и не поднимая шума, быстро оденется, сядет на приготовленную для него лошадь и отправится с ними в Понтефракт. Непосредственная опасность вывела Рейнсборо из первоначального замешательства; он ответил, что готов следовать за ними, и с надлежащей поспешностью оделся. У него забрали шпагу и повели вниз по лестнице. Оставшийся при лошадях роялист уже послал бывшего с ним солдата к его товарищам, попросив позаботиться о выпивке и обо всем прочем.

Когда же Рейнсборо спустился во двор, где рассчитывал встретить множество кавалеристов, но заметил лишь одного человека с лошадьми своих товарищей, который тут же сел в седло и велел связать и усадить его, Рейнсборо, у себя за спиной, он попытался вырваться и поднял крик. Потеряв всякую надежду увезти Рейнсборо с собой, люди Морриса тотчас же его закололи и, оставив тело на земле, вскочили на коней и поскакали к своим товарищам, прежде чем кто-либо из находившихся в гостинице смог пуститься за ними в погоню. Расположившиеся у моста роялисты, заметив приближающихся друзей — это был условный знак, по которому им надлежало действовать — напали на охрану, часть солдат перебили, а прочих обратили в бегство. Теперь путь назад был открыт и свободен, и хотя им так и не удалось захватить добычу, ради которой и было задумано это дерзкое предприятие, отряд Морриса благополучно вернулся к своим. Город же Донкастер и его гарнизон пришли в ужас, а поскольку генерал, найденный мертвым на земле, уже ничего не мог рассказать, а сами парламентские солдаты не видели перед собой неприятеля, то они объясняли случившееся вмешательством дьявола и, пребывая в совершенном смятении, не могли сообразить, в каком направлении нужно им теперь преследовать незримого врага.

Доблестный отряд Морриса вернулся в Понтефракт без малейшего урона в людях и лошадях и с надеждой предпринять еще одну, более успешную попытку, чтобы в конце концов выкупить из плена сэра Мармадьюка Лангдейла. В парламентской же армии не было другого офицера, потерять которого Кромвелю хотелось бы меньше. Дерзкий и жестокий, как только мог этого желать Кромвель, способный послужить надежным орудием в самых гнусных предприятиях, Рейнсборо, кроме всего прочего, был тем человеком, которому партия Кромвеля намеревалась поручить руководство морскими делами, как только придет время отправить в отставку графа Уорвика — ведь Рейнсборо был воспитан в этой стихии и отлично знал флотскую службу.

Когда Ламберт явился выполнять свою задачу, получив от Кромвеля наказ сполна отомстить за смерть Рейнсборо — духу коего он вознамерился совершить щедрое жертвоприношение, для чего собрал под своей командой необходимые силы — он быстро запер роялистов в Понтефракте и возвел вокруг замка сильные укрепления, дабы, если ничто другое не сможет сломить его защитников, в конце концов принудить их к капитуляции голодом. Однако те, не желая смирно сидеть в клетке, часто совершали смелые вылазки, стоившие жизни многим из числа как осаждающих, так и осажденных. Ламберт между тем обнаружил, что немало окрестных жителей поддерживает сношения с роялистами и передает в Понтефракт различные сведения; этих людей хватали и, по приказу Ламберта, вешали в виду замка.

После множества жестоких ударов подобного рода, когда никаких надежд на человеческую помощь уже не осталось, роялисты изъявили готовность вступить в переговоры о сдаче замка, если им позволят капитулировать на почетных условиях; в противном же случае, сообщили они осаждавшим, они предпочтут умереть, подороже продав свои жизни, провианта же у них хватит еще надолго. Ламберт ответил, что ему отлично известна их доблесть и что сам он хотел бы сохранить жизнь возможно большему числу осажденных — однако вынужден требовать выдачи шестерых, спасти которых он не в силах. Он искренне сожалеет об этом, ибо знает, что это храбрые люди, но у него связаны руки, и поступить по-другому он не может. Шесть роялистов, коим Ламберт отказал в пощаде, были: комендант Понтефракта сэр Джон Дигби, полковник Моррис и еще четверо из числа участников вылазки, стоившей жизни Рейнсборо. Ни один благородный противник не стал бы мстить за это предприятие подобным образом, не желал такой мести и Ламберт — он лишь выполнял распоряжение Кромвеля. Остальных он соглашался отпустить с тем, чтобы они возвратились по домам, а впоследствии могли договориться с Парламентом о композициях, обещая, со своей стороны, похлопотать за них перед Палатами. Осажденные, поблагодарив Ламберта за любезность в последнем пункте, сообщили, что были бы рады принять его предложение, но не могут позволить себе такой низости, как выдача собственных товарищей. А потому они попросили Ламберта дать им еще шесть дней, в течение коих упомянутые шестеро попытались бы спастись, а все прочие имели бы право оказывать им в этом деле помощь. Ламберт великодушно согласился — при условии, что по истечении шестидневного срока все роялисты сдадутся. На том и порешили.

В первый из шести дней гарнизон дважды или трижды изображал намерение совершить вылазку, но затем отступал, так ничего и не предприняв. На второй день осажденные и в самом деле устроили весьма смелую и энергичную вылазку — но уже в другом месте — и поначалу даже выбили неприятеля с позиций; обе стороны при этом понесли потери. И хотя атакующий отряд в конце концов был отброшен, двоим из шестерых (в том числе полковнику Моррису) удалось вырваться из Понтефракта; остальные же отступили в замок вместе со своими товарищами. Затем почти двое суток все было тихо, но поздним вечером четвертого дня осажденные предприняли еще одну попытку; она оказалась удачной, и еще двое из оставшихся четверых сумели уйти из Понтефракта. На другой день роялисты всячески изображали бурную радость; они дали знать Ламберту, что все шестеро их товарищей уже спаслись (хотя двое еще сидели в замке), а потому они готовы на следующий день капитулировать.

Двое оставшихся, посчитав нецелесообразным предпринимать новую попытку, придумали другой способ обезопасить себя, содействие коему обернулось бы меньшей угрозой для прочих роялистов, которые в первых двух вылазках уже отдали несколько жизней ради спасения своих товарищей. Строения в замке были очень большими и просторными, а у обвалившихся кое-где стен лежали огромные груды камней. Осажденные нашли подходящее глухое место, куда любопытные могли бы явиться лишь в самую последнюю очередь, и заложили в нем своих друзей камнями, оставив им отдушину для воздуха и запас провизии, на котором можно было продержаться месяц — в надежде, что за это время они сумеют выбраться из Понтефракта. Управившись с этим делом, роялисты в назначенный час открыли ворота. Вполне уверенный, что все шестеро уже далеко, Ламберт все же приказал проверить покидающих замок роялистов и, убедившись, что ни единого из шестерых среди капитулировавших нет, обошелся с остальными чрезвычайно любезно, в точности исполнил все свои обещания и, кажется, совершенно не жалел о том, что этим доблестным людям (как он сам их называл) удалось вырваться из Понтефракта.

Тут павшие духом роялисты узнали — и это сильно их ободрило — что сэр Мармадьюк Лангдейл бежал из ноттингемского замка (вскоре он удалился на континент). Ламберт немедленно распорядился срыть укрепления Понтефракта, чтобы впредь в нем нельзя было держать гарнизон; оставшиеся от замка величественные руины можно видеть и ныне. Затем он увел все свои войска на новые квартиры, так что уже через десять дней оба замурованных роялиста благополучно покинули свое убежище. Один из них, сэр Джон Дигби, прожил еще много лет по возвращении короля в Англию и часто бывал в обществе Его Величества. Несчастного же Морриса впоследствии схватили в Ланкашире и — по удивительной воле Промысла — предали казни в том самом месте, где он когда-то изменил королю и впервые отличился на службе Парламенту.

Когда дела короля пребывали в описанном нами выше отчаянном положении, принц находился в Гааге, флот его уже бунтовал, требуя жалованья, его семейство страдало от нужды и раздоров, а в окружении его брата, герцога Йоркского, царили интриги и козни.

Скверное состояние флота и перемена в настроении матросов были тем более прискорбны и грозили особенно дурными последствиями именно сейчас, ведь уже через несколько дней по прибытии принца в Гаагу граф Уорвик, во главе другого флота, снаряженного Парламентом, явился к берегам Голландии и бросил якорь в виду флота короля. Граф отлично знал, что многие офицеры и матросы королевских кораблей находятся на берегу и, весьма вероятно, предпринял бы какие-то враждебные действия, если бы голландцы тотчас же не выслали несколько своих военных судов, чтобы сохранять в порту мир. Однако, действуя с высокомерием, свойственным его господам (и большинству тех, кого брали они себе на службу), Уорвик направил королевским кораблям странного рода ультиматум, в коем говорилось, что он, граф, обнаружил, что на якоре у Гельветслюйса стоит с поднятыми флагами флотилия судов, являющихся частью королевского флота Англии. А потому, на основании полномочий, полученных им от Парламента — который назначил его лордом верховным адмиралом Англии — он требует, чтобы адмирал или командующий названной эскадрой спустил флаг, а капитаны и матросы сдались сами и передали свои корабли ему, как лорд-адмиралу Англии, дабы этими судами могли впоследствии распоряжаться король и Парламент. Той же властью он пообещал освобождение от ответственности за уже содеянное всем, кто изъявит готовность ему подчиниться.

После этого требования — хотя оно было встречено с должным негодованием и не произвело ни малейшего впечатления ни на офицеров, ни (как поначалу казалось) на простых матросов — Уорвик по-прежнему оставался в непосредственной близости о королевского флота; и за это время, прибегая к вкрадчивым внушениям и посылая множество своих моряков на берег в Гельветслюйс, где они могли свободно беседовать со своими старыми товарищами, он сумел оказать сильнейшее развращающее действие на умы многих матросов, так что впоследствии обнаружилось, что многие из них были им подкуплены; некоторые поднялись на борт его судов, другие же остались на кораблях принца, где причинили затем еще больше вреда. Впрочем, это пагубное соседство двух флотов продолжалось недолго. Пора года и обычные для тех краев в сентябре месяце жестокие ветры вынудили Уорвика удалиться от голландских берегов; он вернулся в Даунс, где стал ждать новых приказов.

Ко всем этим тревогам и неурядицам добавилось еще одно, худшее несчастье, случившееся тогда же, — болезнь принца; несколько дней ему нездоровилось, после чего стало ясно, что у Его Высочества оспа. Бывшие при нем особы пришли в совершенное отчаяние, ведь они знали, сколь многое зависит от сохранения его драгоценной жизни, и пока они, как они думали, находилась в опасности, всеми ими владел неописуемый ужас. Однако, по великой благости и милости Божией, через несколько дней угроза смерти миновала, а уже месяц спустя принц оправился от болезни настолько, что смог лично заняться своими делами, оказавшимися к тому времени в чрезвычайно запутанном и печальном положении.

Прежде всего прочего принцу нужно было обдумать и безотлагательно решить два вопроса, ни один из которых уже не оставлял времени для совещаний и обсуждений. Во-первых — как обеспечить флот жалованьем и провиантом и успокоить мятежные настроения матросов, не желавших подчиняться своим офицерам; во-вторых — как ему следует распорядиться флотом после того, как моряки получат деньги и провизию.

Что до первого, то в состав флота ранее были включены несколько судов с богатым грузом на борту, и если бы эти товары удалось теперь продать за настоящую цену, то вырученных денег хватило бы для того, чтобы заплатить жалованье матросам и запастись провиантом на четыре месяца вперед. Многим лондонским купцам очень хотелось выкупить собственные товары, прежде у них изъятые; другим же купцам в Лондоне было поручено приобретать остальное. Но все они знали, что находящиеся на судах грузы не могут быть доставлены на какой-либо другой рынок и их придется продавать на месте, а потому решили хорошенько на этом деле заработать. Сверх того многие требовали возвращения долгов, ведь принц, еще находясь в устье Темзы, пообещал уплатить долги с первых же сумм, полученных при продаже товаров с таких-то судов. Другие же особы ссылались на подобные обязательства, касавшиеся других судов, так что при распродаже товаров обладателям этих обязательств (или назначенным ими лицам) и было поручено заключать сделки с покупателями — дабы обеспечить им возвращение долгов с первых же вырученных средств. Таким образом, в порядке погашения долгов перед ними эти люди получали вдвое большие суммы.

Однако еще более скверным обстоятельством, чем все вышеописанное, явилось известие, полученное принцем Уэльским от принца Оранского, а именно: Генеральные штаты задались вопросом, как им следует поступить, если английский Парламент (наводивший теперь на всех ужас) вдруг потребует возвращения тех принадлежавших купцам товаров, которые были незаконно захвачены в Даунсе, доставлены в голландские порты и там выставлены на продажу? Принц Оранский объяснил, что обычно подобные вопросы не поднимаются в Генеральных штатах без причины, и посоветовал принцу, не теряя времени, сбыть все, что только можно сейчас продать — чтобы люди, которые приобретут соответствующие товары, также оказались кровно заинтересованы в том, чтобы доказать законность своей покупки. По этой, а также по другим, описанным выше причинам договор о продаже спешно заключались с каждым, кто выражал желание что-либо купить; сами же покупатели шли на подобные сделки лишь в том случае, если могли твердо рассчитывать на крупные барыши.

Как только необходимые средства были получены, их направили на суда для выплаты жалованья, а принц совершил поездку на флот, дабы посетить корабли и поднять дух матросов, которые вели себя весьма своевольно — отчасти вследствие коварных внушений со стороны тех, кто очень не хотел видеть доброе согласие между матросами и офицерами.

Еще больше трудностей представлял второй из требовавших решения вопросов: как следует использовать флот и кто должен им командовать? Хотя в известии о начавшихся в Генеральных штатах дебатах, полученном Его Королевским Высочеством от принца Оранского, речь шла пока лишь о торговых судах, захваченных в качестве призов, нетрудно было догадаться, что поднятый Штатами вопрос будет логическим образом расширен и поставлен в отношении не только купеческих судов, но и кораблей королевского флота. Принц понимал, что именно это более всего прочего необходимо для удаления его флота из портов Соединенных Провинций и что самим Генеральным штатам очень хочется поскорее от него избавиться.

Было вполне очевидно, что принц Руперт давно мечтает получить в свои руки начальство над флотом, и это его желание, хотя и осуществлявшееся со всевозможной скрытностью, явилось причиной великого множества интриг, целью коих было разжечь недовольство матросов, поддержать в них дух непокорства и усилить предубеждение, которое они уже питали против Баттена. По правде сказать, у принца просто не было тогда на примете другого человека, кроме Руперта, которому можно было бы поручить командование флотом; а поскольку сам флот, за полным отсутствием иного выбора, было совершенно необходимо увести в Манстер (который выступил на стороне короля), переход же в Ирландию, из-за безраздельного господства Парламента на море, был сопряжен с величайшими и неизбежными опасностями, то замысел этот нужно было хранить в глубокой тайне. Поэтому решили, что адмиралом флота должен стать принц Руперт, а сам флот должен отплыть в Ирландию. Подобное назначение, как и сама ирландская экспедиция, вселяли добрые надежды еще и ввиду наличия большого числа опытных офицеров, долгое время занимавших командные посты в королевском флоте. С этими офицерами, а также с некоторыми джентльменами, изъявившими готовность к морской службе, принц Руперт и отправился в Гельветслюйс, где стояли тогда королевские корабли, и флот, казалось, встретил его с восторгом. Все они, каждый на своем месте, занялись подготовкой кораблей к выходу в море, а также заготовлением необходимых припасов, не выказав, однако, в этом последнем деле должного усердия.

Все это время, пока флот готовился к отплытию, принц Руперт оставался в Гельветслюйсе, весьма решительно и успешно пресекая попытки мятежа, причем однажды ему даже пришлось собственноручно выбросить за борт двух матросов. Когда же все приготовления были завершены, а все офицеры назначены, он явился в Гаагу, чтобы проститься с принцем Оранским. Около начала декабря принц Руперт поднял паруса и направился в Ирландию; захватив по пути несколько ценных призов, он благополучно прибыл в Кинсейл. Вскоре по отплытии из Голландии принц получил жестокое доказательство того, сколь небезопасным оказалось бы для него дальнейшее пребывание в этой стране: несколько парламентских кораблей вошли на рейд Гельветслюйса, и высаженный с них отряд, средь бела дня и чуть ли не в самом городе, сжег одно из оставленных там судов — а Генеральные штаты не заявили никакого протеста и не потребовали справедливого удовлетворения за столь дерзкое оскорбление, нанесенное им самим и их авторитету.

Глава XXIX (1648)

При столь бедственном положении вещей оставалось, похоже, надеяться лишь на то, что посредством переговоров удастся все же восстановить королевскую власть в таком виде, чтобы сохранить хотя бы корни монархии, из коих впоследствии могли бы вырасти и пышно расцвести прежние ее полномочия и прерогативы. Назначенные для переговоров парламентские комиссары прибыли на остров Уайт 15 сентября, когда Кромвель продолжал свой поход на север, а его армия разделилась на несколько частей для скорейшего завершения кампании. По этой самой причине лица, которые выступали против переговоров и желали их провала, пускали в ход любые хитрости и проволочки, чтобы Кромвель успел возвратиться в Англию прежде их открытия; те же, кто желал успеха переговоров, столь же упорно стремились до этого момента их завершить.

Прежде чем переговоры начались, парламентские уполномоченные провели на острове три дня — слишком малый срок, чтобы подготовить для приема короля дом в Ньюпорте и уладить множество вопросов, касавшихся самих переговоров. За это время они несколько раз являлись к королю, со всеусердием выражая глубокое свое почтение и верноподданнические чувства, и хотя ни один из них так и не осмелился повидаться с королем наедине, они свободно беседовали с некоторыми из лордов и прочих лиц, коим Парламент дозволил находиться при особе короля во время переговоров. Так они получили возможность сообщить Его Величеству многие вещи, знать которые, по их мнению, ему было необходимо, что произвело сильное впечатление на короля, ведь сведения эти проистекали от особ, более или менее к нему расположенных. Многие же из тех, кто имел право находиться при Его Величестве, могли здраво судить об истинности того, что рассказывали ему комиссары.

Нужно сказать, что многие из комиссаров, бессильные противиться увлекавшему их бурному потоку, удовлетворились бы теми уступками, которые сам король сделал бы весьма охотно, и их мысли занимал теперь главным образом Акт об амнистии. Среди остальных комиссаров, более решительно домогавшихся от короля принятия пунктов о милиции и против церкви, не было ни единого (за исключением сэра Генри Вена), кто не хотел бы, чтобы настоящие переговоры привели к установлению прочного мира. Ибо все прочие лорды желали лишь того, чтобы их собственные проступки были навсегда преданы забвению, и сам лорд Сэй (который, как никто другой на свете, кичился своей знатностью и безмерно дорожил титулом, отличавшим его от остальных людей) ясно предвидел, что станется с его пэрством, если нынешние переговоры окажутся бесплодными и армия учредит угодный ей самой образ правления. А потому он изо всех сил убеждал короля принять сделанные ему Парламентом предложения, а впоследствии уговаривал сам Парламент удовлетвориться уступками Его Величества. Но все эти люди, какими бы ни были их личные склонности и симпатии, давали Его Величеству один и тот же совет — немедленно принять все требования, включенные в парламентские предложения. Единственный их довод был следующий: если король этого не сделает или же не сделает этого как можно скорее, то армия поступит по своей воле, ведь она уже достаточно ясно заявила о своей готовности низложить короля, изменить систему правления и создать республику по собственному плану и разумению. Подобную опасность воспринимали всерьез как сторонники короля, так и сами парламентские комиссары.

Те, кто не видел короля после оставления им Гемптон-Корта, обнаружили теперь разительные перемены в его облике. С тех пор, как у короля отняли слуг, он не позволял стричь себе волосы, не думал о новом платье, так что нынешний его вид и наружность сильно отличались от прежних. Что же до всего прочего, то король был вполне здоров, а в разговорах с людьми выказывал всякий раз куда больше бодрости, чем это можно было ожидать после бесчисленных унижений, им пережитых. Он нимало не пал духом, но держался с обычным своим достоинством и величием. Глядя же на его волосы, ставшие совершенно седыми, каждый чувствовал грусть и склонен был находить печальным выражение его лица, но это была единственная тень печали на нем.

В понедельник 18 сентября открылись конференции, и комиссары вручили Его Величеству свои полномочия, предусматривавшие ведение с ним личных переговоров по поводу предложений, сделанных ему еще раньше в Гемптон-Корте.

Комиссары представили Его Величеству первое предложение: отменить все декларации и приказы, изданные им ранее против Парламента. Тогда король спросил у комиссаров, наделены ли они правом и полномочием отступать от каких-либо пунктов, содержащихся в их предложениях, или соглашаться на какие-либо изменения, если Его Величество приведет веские доводы в их пользу. На это комиссары с большой надменностью отвечали, что они готовы входить в обсуждения, дабы показать, сколь разумны их требования; для того же, чтобы от этих требований отступать или вносить в них изменения, не может быть никаких причин, но если Его Величество их удовлетворит, то они поступят так, как предписывают полученные ими инструкции. Эти оговорки и ограничения в столь важном вопросе — ведь речь шла о новой форме правления и об изменении всех гражданских и церковных законов — омрачили и почти совершенно уничтожили прежние надежды короля на успех переговоров. Однако он решил проверить, не удастся ли ему удовлетворить комиссаров, приняв в самом главном и существенном каждое из их предложений. А потому, оставив без внимания преамбулу к уже сделанному ими предложению, он составил и вручил им письменный ответ, в котором объявил, что готов согласиться с основной частью их предложений.

Но комиссары тотчас же вручили ему другую бумагу, в которой говорилось, что Его Величество оставил без ответа самую существенную часть их предложения, гласившую, что «обе Палаты Парламента были вынуждены вступить в войну, дабы справедливым и законным образом себя защитить» — что должно было служить оправданием для всего, ими содеянного. Комиссары весьма решительно настаивали на принятии и утверждении королем этого пункта, как безусловно необходимого фундамента для прочного мира и как главнейшего чаяния, от которого ни обе Палаты, ни все королевство никогда не откажутся. Палаты и королевство не в силах отступить от этого требования, без удовлетворения коего они не смогут полагать себя в безопасности, ибо если рассуждать согласно букве закона, то может показаться, будто люди, которые выступили на стороне Парламента, виновны в том, что развязали войну против короля, иначе говоря — повинны в государственной измене. Согласие короля с этой преамбулой имеет огромное значение, ведь в противном случае виновником войны могли бы счесть Парламент, чего, выразили надежду комиссары, не желает и сам король. А чтобы такого рода доводы подействовали на короля еще сильнее, лорд Сэй при обсуждении этого вопроса дважды повторил, причем с несвойственной ему горячностью, что он содрогается при мысли о страшных последствиях, каковые непременно наступят в том случае, если их настойчивое требование будет отклонено. Король был ошеломлен и до крайности раздосадован вопиющей наглостью подобной аргументации и сказал своим советникам, что долгое заключение, коему подвергся он в замке Карисбрук, есть не более явное свидетельство несвободы его личности и приносит ему меньше страданий, чем та неволя, в которой держат его ум, заставляя его, короля, отказываться от доводов и ответов, способных всего лучше послужить защите его дела.

Предложение это было столь отвратительным и чудовищным по своей природе, столь противным общеизвестной истине и столь губительным для справедливости и системы правления, что оно, казалось, прямо узаконивало мятеж и объявляло королевству и всем последующим поколениям, что Его Величество способен превращать в правду то, что, как известно всем и каждому, есть грубая ложь. Король готов был пойти на риск немедленного прекращения переговоров и испытать все бедствия и невзгоды, которыми, вероятно, обернулся бы для него этот шаг, только бы не приносить в жертву их дерзкому требованию собственную честь и правоту своего дела — пока всерьез не обсудил этот вопрос с находившимися при нем особами, в личной преданности которых он был совершенно уверен, а блестящие способности и глубокий ум большинства из них по справедливости высоко ценил. После своих бесед с парламентскими комиссарами, которые, по убеждению королевских советников, говорили им именно то, что на самом деле думали, все эти люди стали доказывать Его Величеству, что если не удастся изыскать средство удовлетворить комиссаров в первом пункте в большей степени, чем это уже готов сделать король, то как только комиссары сообщат об этом Палатам, их самих немедленно отзовут в Лондон и переговоры будут прерваны. И тогда всюду будет объявлено — и этому утверждению, несмотря на полную его лживость, станут верить — что король отказался гарантировать Парламенту и всем его сторонникам защиту от судебного преследования, после чего Палаты и сочли продолжение переговоров с ним совершенно бессмысленным. Если же Его Величество соблаговолит уступить им в этом вопросе, касающемся жизни и имущества многих людей во всем королевстве, то комиссары удовлетворят его желания во всех прочих пунктах в такой мере, что из этого непременно воспоследует благой и прочный мир.

По названным причинам, вняв настойчивым советам и единодушным увещаниям всех находившихся при нем лиц как богословов, так и юристов, король вручил комиссарам письменный документ, в коем объявлял, что если переговоры будут прерваны, то ничто из того, что в ходе переговоров может быть изложено в письменной форме относительно какого-либо предложения или части какого-либо предложения, не должно считаться обязывающим, истолковываться кому-либо во вред или же каким-то образом использоваться и приниматься в расчет. Со своей стороны, комиссары представили другой письменный документ, в котором выразили полное согласие с этой декларацией — в тех самых выражениях, в которых названная декларация была изложена. Тогда король согласился принять первое предложение вместе с преамбулой к нему, хотя и заявил, что уже теперь понимает, сколько клеветы и поношений навлечет на него подобный шаг. Король, однако, надеялся, что его добрые подданные признают эту меру необходимой частью цены, которую ему приходится платить ради их блага и ради мира в своих владениях.

Когда первое предложение было таким образом принято в соответствии с их желанием, комиссары представили королю второе предложение, касавшееся религии и церкви. Оно предусматривало полное уничтожение епископальной системы и всякой юрисдикции архиепископов, епископов, деканов и капитулов, а также отчуждение их земель, которые подлежали продаже с передачей вырученных средств в пользу и распоряжение государства. Его Величество должен был принять Ковенант сам и добиться его принятия от всех своих подданных. Книга общих молитв и прежняя церковная литургия упразднялись и подвергались запрету, реформацию же религии, в согласии с Ковенантом и тем способом, который должны будут определить, после совещания с богословами, обе Палаты, предполагалось произвести особым актом Парламента. Подобные условия, возразил комиссарам король, означают такую степень слепого повиновения, какой не существует даже в римской церкви, которая требует от своих верных принимать лишь то, что она уже считает истинным, а не то, что она могла бы объявить истинным в будущем. Это предложение, чрезвычайно важное по своим последствиям и заключавшее в себе столько чудовищных пунктов, с достаточной ясностью показало королю, что совершенно удовлетворить комиссаров будет выше его сил. А потому, полностью приняв их первое предложение и таким образом лишив их возможности прервать переговоры и объявить народу, что король-де в самом их начале отказался гарантировать защиту жизни и имущества подданных, он счел теперь нужным представить комиссарам собственное предложение, чтобы и Парламент, и народ ясно уразумели, в какой мере готов он жертвовать своими правами и достоинством своего сана ради того, чтобы обеспечить им мир.

Собственное предложение короля, если выразить его в немногих словах, заключало в себе лишь следующие три пункта: 1. Он должен пользоваться свободой. 2. Ему должны быть возвращены его доходы. 3. Должен быть принят Акт об амнистии. Король отлично знал, что последнее условие чрезвычайно обрадует тех, кто, как можно было подумать, ценил этот пункт менее всего, ведь это позволило бы оградить его друзей от великого множества незаконных и несправедливых притеснений.

Дать собственный ответ на это предложение комиссары не имели полномочий, однако послать его Палатам они решительно отказались, заявив, что оно представляет собой не отдельное, частное предложение, но общий ответ на все их предложения, и что единственная его цель — снискать расположение народа; на что король возразил, что добиваться расположения народа ему подобает больше, чем кому-либо другому. Когда же комиссары категорически отказались сообщить об этом предложении Палатам, король послал с ним в Парламент собственного курьера. Затем, после нескольких дней прений, Палаты объявили, что предложение короля неудовлетворительно — это было все, что они ему ответили.

Между тем комиссары настоятельно требовали от короля ответа на первое их предложение, относительно упразднения епископата. Пространное описание этого спора, а также доводов, использованных обеими сторонами при обсуждении данного вопроса, было бы чрезвычайно утомительным и совершенно излишним. Однако кроме всех аргументов, представленных ими публично — которые Его Величество, обнаружив необыкновенную остроту ума, полностью опроверг, — комиссары (вернее, те из них, кто, как всем было известно, сочувствовали ему) нашли способ конфиденциально сообщить королю, что они согласны с мнением Его Величества относительно существующей формы правления, которую, как они уповают, удастся сохранить, — но не с помощью того метода, какого держится ныне Его Величество. Единственная разумная надежда на спасение короны заключается в отделении Парламента от армии, чего можно будет добиться лишь в том случае, если король удовлетворит требования, касающиеся церкви. Благодаря такому шагу будет достигнуто единодушие в самом Парламенте (исключая немногих его членов), к Парламенту присоединится Сити, где пресвитериане пользуются огромным влиянием, после чего Парламент сразу же получит возможность реформировать свою армию и распустить те части, которые этой реформе воспротивятся. Затем король явится в Лондон, дабы личным своим присутствием в Парламенте довершить то, что должно быть подготовлено в ходе настоящих переговоров. И тогда словесные выражения этих биллей, а также формальности, связанные с процедурой их принятия, предоставят удобную возможность внести в них многочисленные изменения — попытка же добиться этого уже сейчас всё погубит и, примирив Парламент с армией, сделает гибель короля неизбежной.

Лица, внушавшие подобные мысли королю, несомненно, верили в то, что говорили; они действительно полагали, что все произойдет именно так, как они предсказывают, и сами совершенно искренне этого желали. На короля, однако, сильнее подействовало воспоминание о тех обещаниях относительно церкви, которые дал он шотландцам в заключенном на острове Уайт договоре — о чем, и он не мог этого не понимать, отлично знали многие пресвитериане в Англии. Король рассудил, что все то, что обещал он тогда, единственно лишь в надежде набрать армию, он может с разумным основанием предложить теперь, после того, как армия эта оказалась разгромленной, а надежд создать новую у него уже не осталось. А потому, хотя и весьма неохотно, король предложил комиссарам то самое, что некогда пообещал шотландцам, а именно упразднить на три года епископальную систему, после чего, по совещании Парламента с Комиссией богословов (в которой, среди прочих, должны заседать двадцать назначенных им самим членов), и будет принято решение о том, какой порядок управления следует установить в церкви; он не сможет кого-либо принуждать к принятию Ковенанта, сам же получит право иметь собственную часовню, пользоваться Книгой общих молитв и поклоняться Богу так, как делал это прежде, а всем желающим будет позволено принять Ковенант и пользоваться новым служебником. В общем, он соглашался на все, что предложил некогда в договоре с шотландцами относительно церковного устройства, в том числе и на распродажу церковных земель, с той лишь оговоркой, что прежние ренты следует сохранить за их законными владельцами и их наследниками.

Названные уступки, как свой окончательный ответ, король довел до сведения комиссаров, большинство коих сочло тогда, что этот шаг избавит Его Величество от новых требований и домогательств в этом вопросе.

Следующее предложение касалось милиции; комиссары принимали его особенно близко к сердцу, и именно здесь обнаруживалось различие между шотландскими и английскими пресвитерианами. Первые никогда не выказывали желания посягнуть на эту бесспорную прерогативу короны; последние в действительности вожделели ее так же страстно, как и самого пресвитерианского строя; в данном пункте пресвитериане были заодно с Кромвелем, нисколько, впрочем, не сомневаясь, что с помощью этой прерогативы им вскоре удастся одолеть его самого. В этом требовании они выказали обычную свою скромность и, если изложить суть дела в немногих словах, заявили претензию на право оставить под знаменами уже существующую армию, а в будущем набрать столько войска, сколько им самим заблагорассудится — что давало им власть над личностью любого их подданных, к какому бы званию и состоянию он ни принадлежал. Во-вторых, они домогались права взимать деньги тем путем и с помощью таких методов и средств, какие они сами сочтут целесообразными, для использования и содержания этих военных сил — тем самым получая в свое полное и неограниченное распоряжение богатства и имущества всех без исключения англичан. В-третьих, командование и распоряжение всеми сухопутными и морскими силами должно осуществляться только так, как они найдут нужным, и никак иначе. Все эти умеренные права и полномочия предоставлялись лордам и общинам на двадцать лет.

Как будто этого было мало, они потребовали, чтобы во всех тех случаях, когда лорды и общины объявят, что дело идет о безопасности королевства, а король не утвердит поданный ему билль о сборе денежных средств, соответствующий билль имел силу парламентского акта, как если бы он уже получил королевскую санкцию. Здесь король должен был подумать и решить, следует ли ему теперь полностью принять это требование или целиком его отвергнуть — или же у него есть разумная надежда ограничить это требование таким образом, чтобы Палаты могли удовлетвориться полученной ими властью, а за ним, королем, осталась та ее доля, которая необходима для обеспечения его собственной безопасности. Однако Парламент отверг предложенное королем ограничение, а комиссары отказались одобрить соответствующую преамбулу к договору, и Его Величество, которому и принятие, и отклонение этого требования внушали едва ли не равное отвращение, в конце концов уступил настойчивости друзей и врагов и позволил объявить о своем согласии.

Кому-то, пожалуй, покажется удивительным, что после того, как король, одобрив три упомянутые выше предложения, зашел таким образом достаточно далеко, у него при обсуждении прочих вопросов могли возникнуть какие-либо сомнения и колебания. И, однако, после всех этих уступок общего характера — которые в равной мере затрагивали как его самого, так и народ в целом, и когда суровая необходимость, вынудившая его против воли дать на них согласие, могла бы, казалось, послужить оправданием и для удовлетворения всех остальных требований — и, однако, говорю я, когда комиссары стали настойчиво домогаться от короля согласия в пунктах, касавшихся единственно лишь частных и отдельных лиц, то есть отмены всех указов, коими он уже пожаловал различные титулы и должности особам, верно ему служившим, а также изъятия многих из них из амнистии, что обрекало их на жестокие кары со стороны Палат, грозившие им лишением имущества и самой жизни, невозможно выразить словами, в какую печаль и душевную скорбь повергло короля это требование. И поначалу король, несомненно, готов был скорее умереть, только бы не подчиняться ему. Однако затем друзья принялись настойчиво доказывать королю, что он уже успел сделать очень многое, а те, кто более других должен был пострадать после принятия им подобного требования — что он должен сделать еще больше, и что поскольку он уже согласился с многими вещами, не доставившими ему ни малейшего удовлетворения, то теперь ему следует удовлетворить требования Парламента в столь полной мере, чтобы сам он мог наконец испытать радость от того, что королевство обретет мир и безопасность.

Многочисленные друзья в Лондоне и других местах убеждали короля в своих письмах, что переговоры давно пора завершить, дабы Парламент, располагая всеми ответами Его Величества и опираясь на них, мог принять решение о дальнейших своих действиях еще до того, как армия приблизится к Лондону — что она непременно предпримет в самом скором времени, как только войска на севере кончат дело, а Ферфакс возьмет Раглан-касл, который не способен долго продержаться и по овладении коим руки у Ферфакса будут совершенно развязаны. Близился конец октября, сроком же, определенным для завершения переговоров, было 4 ноября. В конце концов, после самых настойчивых уговоров как со стороны тех, кому суждено было пострадать, так и со стороны тех, кому предстояло радоваться их страданиям, удалось получить согласие Его Величества на большую часть требований, содержавшихся в остальных предложениях комиссаров, и теперь все, включая короля, считали переговоры оконченными. Его Величество выразил желание, чтобы комиссары — поскольку он уже пожертвовал множеством собственных прав, дабы удовлетворить Парламент — сделали, со своей стороны, все возможное, чтобы от него, короля, больше ничего не требовали, ибо то немногое, в чем он им отказал, имеет столь тесную связь с убеждениями его совести, что он не в силах сделать какие-либо новые уступки, не пойдя ей наперекор и не утратив душевного покоя. Он попросил комиссаров употребить те же способности и то же красноречие, с помощью которых им удалось убедить его самого, дабы втолковать обеим Палатам, что королевство, если его не спасут настоящие переговоры, окажется в крайне прискорбном положении. Речь свою король закончил милостивым и пространным выражением благодарности за любезности, оказанные ему лично, а также другими добрыми словами, что произвело глубокое впечатление на всех комиссаров, хоть сколько-нибудь способных испытывать жалость и сострадание.

После этого король ожидал и предполагал, что комиссары явятся к нему на следующий день с прощальным визитом — они, однако, посетили его в тот же вечер, дабы сообщить, что ими получены новые приказы и инструкции, предусматривающие продолжение и продление переговоров еще на две недели, что совершенно не обрадовало Его Величество. Члены Палат, сочувствовавшие королю, также не хотели продлевать ранее установленный срок, и было нетрудно догадаться, что подобное предложение могло исходить лишь от тех, кто не желал, чтобы переговоры принесли какие-либо благие плоды, но еще не мог помешать успешному их завершению, поскольку армия еще не везде кончила свое дело. Выдвинутые комиссарами новые требования вскорости показали, что единственной их целью было затянуть переговоры. Его Величество, однако, строго держался прежних своих ответов по всем пунктам, а в заключение объявил, что с большей радостью предался бы ныне на милость Божью, надеясь обрести в ней поддержку и защиту в любых, сколь угодно страшных бедствиях, какие могут его постигнуть, но не стал бы из каких-либо хитроумных политических расчетов, способных, как можно подумать, послужить восстановлению его власти, лишать себя душевного мира и покоя.

Здесь следует напомнить, что в последний день, когда переговоры должны были завершиться, комиссары объявили королю о решениях, принятых Палатами по поводу его послания, так долго остававшегося без ответа. В этих резолюциях говорилось, что 1) сразу же после того, как достигнутые на переговорах соглашения будут утверждены парламентскими актами, королю возвратят все его дома, маноры и земли, а также все прочие законные доходы короны; 2) сверх того он, в соответствии с законами страны, сможет вновь пользоваться должным почетом, свободой и безопасностью; 3) тогда же будет принят акт об амнистии, с теми изъятиями и исключениями, о которых договорятся стороны.

Срок, на который были продлены переговоры, истекал 21 ноября, и комиссары, в полной уверенности, что они больше не продолжатся, простились с королем и на следующий день рано утром отбыли в бухту Коуэс, чтобы сесть там на корабль. Но отлив помешал им покинуть остров, и в ту же ночь к ним явился гонец с приказанием продолжать переговоры до 25-го, то есть еще четыре дня, так что 23-го они возвратились в Ньюпорт и уведомили о случившемся Его Величество.

В это самое время была обнародована грозная декларация армии, объявлявшая, что она твердо решила преобразовать всю систему правления и ни на какие меньшие изменения уже не согласится. Для короля это событие стало побуждением к тому, чтобы предпринять все возможное для сплочения Палат, дабы те оказались в силах выдержать подобный удар, и можно было ожидать, что для Палат оно явится не менее убедительным доводом в пользу единства и совместных действий с королем, ведь их интересам угрожала теперь ничуть не меньшая опасность.

Тогда Его Величество вручил комиссарам свой окончательный ответ; после всех уступок и тяжело давшихся ему решений в церковном вопросе он рассчитывал, что от него здесь больше не станут ничего домогаться — ведь дело шло о его заветных убеждениях и о его совести. Король сказал, что, по теперешнему своему разумению, он не вправе упразднять епископальную систему управления церковью, однако, страшась новых гибельных раздоров в королевстве и надеясь, что Палаты уступят перед истиной, как только ее сделают для них очевидной, он еще раз изъявляет желание провести совещание с богословами предложенным им ранее порядком, а пока выражает готовность лишить на время епископов прежней власти, как в деле посвящения в духовный сан, так и в области судопроизводства, — до того момента, когда обе Палаты определят, какая система управления должна быть установлена в церкви на будущее. Что до епископских земель, то он не может согласиться на полное их отчуждение и отнятие у церкви, но, дабы удовлетворить интересы покупателей этих земель, готов дать согласие на аренду, пожизненную или же на срок не более 99 лет. По всем остальным пунктам он повторил прежние свои ответы. Получив таким образом окончательный ответ короля, комиссары простились с ним и на следующее утро отправились в Лондон.

Король послал своему сыну, принцу Уэльскому, письмо — целых шесть листов, написанных его собственной рукой. В нем он подробно изложил мотивы и причины, побудившие или заставившие его сделать упомянутые уступки; отсюда главным образом и взяты сведения, приведенные в нашем повествовании. Тем же, что после вопросов церкви и религии, по-видимому, всего сильнее удручало короля и, как он сам говорил, часто служило предметом тяжелых раздумий, были суровые кары, коим должны были подвергнуться его сторонники. Впрочем, король искренне верил, что, когда его договор с Парламентом начнет приводиться в исполнение, он сможет защитить интересы этих людей с большим успехом, нежели удалось ему это сделать в ходе переговоров. Ибо, писал король, он не может не думать, что ни единый из тех, кто согласен и далее признавать его своим королем и жить под его властью, не захочет, чтобы в завершении всего дела на его партию легло столь отвратительное клеймо позора, за которое всем его сторонникам придется нести ответственность в будущем. Король, однако, выражал надежду, что все его друзья примут в расчет не те уступки, на которые он вынужден был пойти, но его настойчивые усилия уберечь их от множества бед, и заклинал принца — именно по той причине, что ему, королю, удалось сделать для своих сторонников немного — признать это своим долгом и, с Божьей помощью, постараться сделать для них больше. Он готов забыть, продолжал король, как далеко зашли в своем предательстве иные из его подданных, однако таких доказательств верности, какие представили ему другие особы, никогда не получал ни единый король, и хотя Господь, желая покарать его подданных и его самого, отказал в благословении некоторым из их предприятий, история не знает другого примера, чтобы столько людей, поначалу введенных в заблуждение, в конце концов возвратилось к ясному сознанию верноподданнического долга. Заключительная часть письма всего лучше рисует нам характер этого превосходного короля и заслуживает того, чтобы, высеченная золотыми буквами, она навсегда осталась в нашей памяти. Звучит же она так:

«Из сказанного ты можешь видеть, как долго и упорно мы добивались мира — не падай же духом и следуй по нашим стопам. Используй все достойные средства, чтобы возвратить свои права, но отдавай предпочтение мирному пути. Если Бог благословит тебя успехом, выказывай великодушие, дабы побеждать врагов скорее прощением, нежели наказанием. (Позволь нам здесь утешить тебя той мыслью, в коей мы сами черпаем утешение: хотя нынешние несчастья способны навлечь на нас человеческое осуждение, мы смотрим на них так, как если бы им было суждено, по милости Божией, если не привести к полному избавлению нас самих, то, во всяком случае, обеспечить благоденствие тебе.) Если бы ты видел, насколько непримиримость наших зложелателей недостойна мужественного человека и противна христианству, то стал бы избегать подобного расположения духа. Не порицай нас за то, что мы отреклись от весьма многих из наших прав. Цена высока, но ведь за нее мы могли получить безопасность для себя и мир для нашего народа, и мы уверены, что следующий Парламент вспомнит, как важна королевская власть для защиты народной свободы. Поверь нашему опыту, никогда не домогайся большего могущества и более широких прерогатив, чем те, которые в действительности способны послужить истинному благу подданных, а не прихотям фаворитов. Употребляя свою власть подобным образом, ты никогда не будешь знать недостатка в средствах для того, чтобы быть добрым отцом для всех и щедрым государем для каждого, кого пожелаешь отличить особенной своей милостью. Тебе известно: все люди без боязни вкладывают свои сокровища в то, из чего могут извлечь прибыль, и если государь, подобно морю, принимает все воды, которые несут ему реки, и возвращает их с лихвой, то реки уже ничего не пожалеют для моря, но с радостью сделают все, чтобы превратить его в океан. Следуя этим правилам, ты сможешь стать столь же великим и сильным государем, сколь жалок и слаб ныне твой родитель, и положение твое будет столь же прочным, сколь шатким является мое. Ибо подданные наши (осмелимся предположить) уже уразумели, что их победы над государями суть их собственные поражения, а потому в будущем они не станут с прежней готовностью внимать речам о переменах. Англичане — народ здравомыслящий, какая бы блажь ни владела их умами в настоящее время.

Кто знает, быть может, сейчас мы в последний раз обращаемся к тебе и к миру открыто. Нам известно, в чьи руки мы попали, и однако, благодаря Богу, нам доступны те духовные утешения, над коими не властна вся злоба наших врагов. Мы научились удовлетворяться собственным обществом, уходя от мира в глубину нашей души, и потому в силах выдержать все, что ниспошлет нам судьба, в твердой вере, что Промысел Божий обуздает мощь наших врагов и обратит их свирепость к вящей своей славе.

В конце скажу так: если Господь дарует тебе успех, пользуйся им со смирением и беги всяких мыслей о мщении. Если же Он восстановит тебя в прежних правах на суровых условиях, исполняй все, что бы ни пришлось тебе пообещать. Эти люди, чьей обязанностью было сохранять те самые законы, которые они растоптали, еще увидят, сколько мучений и тревог принесет им нынешнее их торжество. Ты же знай: нет в мире цели, которой стоило бы добиваться бесчестными и несправедливыми средствами. Ты — наш любимый сын. И теперь, веля тебе как следует обдумать наши советы, мы уверяем, что с не меньшим усердием, чем за тебя (коему являемся природным родителем), мы станем молиться о том, чтобы древнюю славу и величие нашего государства не погубили безбожие и фанатическое неистовство, чтобы все наши подданные (для коих мы — родитель политический) исполнились здравомыслия и искали для себя мира не в новых откровениях, но в правоверном исповедании христианской религии, как она была установлена в нашем королевстве после Реформации, чтобы старинные законы, толкуемые в согласии с общеизвестными обычаями, снова стали для них надежной защитой, и чтобы ты, когда придет срок, мог ими править, а они — тебе повиноваться, в страхе Божием, о чем и возносит Господу свои молитвы

Всем казалось, что, пока шли переговоры, король мог бы совершить побег. Большинство людей, ему сочувствовавших, считали, что такую попытку обязательно следует предпринять, и сам король к этому склонялся, полагая, что любая свобода окажется предпочтительнее нынешней неволи. Но затем другие лица стали отговаривать короля от осуществления подобного замысла и в конце концов убедили от него отказаться, приведя его, однако, в сильнейшее душевное смятение. Невозможно себе представить, до какой степени некоторые особы во Франции страшились его побега и какой ужас внушала им мысль о возможном его прибытии туда. Объяснялось же это вовсе не недостатком заботы о безопасности короля, но искренним опасением, что отсутствие должного уважения, с которым он там непременно столкнется, станет для него ударом более страшным, чем тяготы и невзгоды самого строгого заключения. И действительно, во всем христианском мире не существовало тогда двора, которому хватило бы благородства и великодушия, чтобы принять короля с радостью. Не исключено также, что люди, желавшие ему добра, не желали его побега потому, что видели в его заключении самое худшее, что способны уготовить для короля злейшие его враги, ведь пока он оставался в неволе, они могли бы самым основательным образом учредить и укрепить республиканское правление. Никому тогда и в голову не приходило, что они намереваются создать подобное государственное устройство с помощью злодейского убийства — ведь после него титул монарха по закону немедленно перешел бы к другому лицу, которое имело возможность заявить свои права на трон и начать борьбу за их осуществление.

До начала переговоров, но уже после принятия постановления и Декларации о не-обращении, когда с ним обходились весьма сурово, король всерьез думал о бегстве и был уже близок к исполнению своего замысла. Окружали его тогда единственно лишь особы, приставленные теми, кто менее всего желали ему добра, а потому избирали орудия, разделявшие, как им казалось, те же самые принципы. Одним из таких орудий был некто Осборн, молодой человек дворянского происхождения, которого назначили на должность церемониймейстера, что позволяло ему почти неотлучно находиться при особе короля. Достоинство, с которым держался короля, и его любезное обращение с окружающими, произвели за несколько месяцев сильное впечатление на юношу, а потому, из преданности Его Величеству и из сочувствия к его страданиям, он загорелся искренним желанием оказать королю какую-нибудь важную услугу. В качестве церемониймейстера Осборн обыкновенно держал в своих руках перчатки короля, пока тот находился за столом, и вот однажды, воспользовавшись этим обстоятельством, он вложил в один из пальцев перчатки короткую записку, в которой выразил свои верноподданнические чувства. Король не спешил принимать на веру пылкие излияния человека, столь мало ему знакомого, которого, как он отлично понимал, никогда бы не приставили к его особе, если бы не считали сторонником определенного рода взглядов. Однако затем, после более продолжительного наблюдения за Осборном и разговоров с ним в обществе других лиц в саду (где королю дозволялось гулять), Его Величество начал верить в чистосердечие юноши, а потому часто оставлял в своей перчатке записки и таким же способом получал известия от него.

В тамошнем гарнизоне капитаном пехотной роты служил некто Ролф, которого Кромвель послал на Уайт в качестве главного своего конфидента. Человек низкого происхождения и весьма посредственных способностей, Ролф еще рядовым был посвящен во все интриги армии, а впоследствии, будучи одним из агитаторов, по наущению Кромвеля внушал нужные мысли солдатам, на которых имел огромное влияние. Не в силах себя сдерживать, он чрезвычайно скверно и злобно отзывался о короле даже тогда, когда старшие офицеры вовсю изощрялись в лицемерии. Ролф близко сошелся с Осборном и был совершенно уверен, что имеет дело с человеком, готовым на все ради собственного возвышения. И вот однажды, разразившись обычной своей бранью по адресу короля, Ролф воскликнул, что ему очень хотелось бы, чтобы Его Величество поскорее отправился на тот свет, ведь пока он жив, никакое умиротворение страны невозможно. Ему доподлинно известно, продолжал Ролф, что армия желает королю смерти, и что Гаммонд получал из армии письма с приказом устранить его с помощью яда или иным способом, однако он, Ролф, понимает, что осуществить подобный план здесь не получится. А потому, если Осборн пожелает к нему присоединиться, они могли бы забрать короля отсюда, после чего сделали бы свое дело без всякого труда. Когда же Осборн спросил, как можно увезти отсюда короля без его собственного согласия и против воли Гаммонда, Ролф ответил, что короля можно было бы выманить из Ньюпорта, как когда-то из Гемптон-Корта, письмами от его друзей с предупреждением о грозящей ему здесь опасности, после чего он сам захочет отсюда бежать, и тогда его можно будет совсем легко прикончить.

Обо всем этом Осборн немедленно сообщил королю. Король велел Осборну продолжать дружеские сношения с Ролфом и пообещать ему свою помощь в подготовке побега. Король таким образом рассчитывал обратить гнусный замысел Ролфа в средство для собственного спасения. Он рекомендовал Осборну одного из солдат, как человека, на которого тот мог бы положиться. Он также посоветовал ему довериться некоему Доусетту, с которым король был давно знаком и которого теперь назначили охранять черную лестницу. Доусетт и в самом деле был человек честный; к тому же Его Величество просто не сумел бы осуществить побег без ведома и участия лиц, которые могли бы помочь бы ему выбраться из замка и позаботиться о нем впоследствии.

Осборн твердо заверил Ролфа в том, что в конце концов сумеет склонить короля к побегу, хотя король, похоже, все еще питает известные сомнения, опасаясь, быть обнаруженным и схваченным. Во всем этом деле Осборну с большой охотой помогал Доусетт; другой солдат, на котором остановил свой выбор король, также оказался честным человеком и даже сумел соответствующим образом повлиять на нескольких своих товарищей, обыкновенно стоявших на часах в том самом месте, где король намеревался покинуть замок. Наконец, все было готово, и королю передали пилу и напильник; орудуя ими, он, хотя и с превеликим трудом, перепилил решетку на окне, через которое должен был выбраться на волю.

Итак, в назначенную для побега ночь Осборн явился туда, где ему было приказано поджидать короля. Но один из солдат донес Ролфу обо всех его действиях. Догадавшись, что Осборн его обманывает, Ролф велел солдату возвратиться на свой пост и не покидать его; сам же Ролф, а с ним еще несколько надежных солдат, вооружившись, расположились поблизости с пистолетами наготове. В полночь король подошел к окну с намерением выбраться наружу, но, едва принявшись за дело, заметил, что рядом с замком находится больше, чем обыкновенно, людей. Король подумал, что план побега, по-видимому, раскрыт, а потому затворил окно и снова лег в постель. Вот и все, что на самом деле стояло за слухом, который распространился впоследствии — будто король, наполовину высунувшись из окна, застрял в нем и, не способный ни двинуть вперед туловище, ни просунуть назад голову, принужден был звать на помощь — но это чистая выдумка.

О замысле короля Ролф сообщил Гаммонду; тот немедленно направился в комнату Его Величества, где обнаружил, что король находится в своей постели, но оконная решетка надвое перепилена и снята. Заключив отсюда, что сведения Ролфа верны, Гаммонд тотчас же арестовал Доусетта, однако не сумел схватить Осборна, который то ли бежал с острова, то ли где-то на нем укрылся, так что найти его не удалось. Ролф не смог удержаться от того, чтобы не оскорбить Доусетта уже в тюрьме и с издевкой спросил, почему же его король, подойдя к окну, не спустился вниз, ведь он, Ролф, с добрым, отлично заряженным пистолетом, уже готов был его встретить. Когда же Осборн оказался в безопасном месте, он отправил по письму каждому из спикеров, сообщив им обо все случившемся. В Палате общин этими известиями пренебрегли и оставили их без внимания, однако на Верхнюю палату они произвели более сильное впечатление, и пэры с необычной для них ныне настойчивостью предложили общинам немедленно вызвать Ролфа, а Осборну выдать охранную грамоту на сорок дней, чтобы он мог явиться в Лондон и выступить в качестве обвинителя.

Ролф привез в Лондон письмо от коменданта Гаммонда, в котором тот ручался за его честность и пространно исчислял его заслуги перед государством. Осборн также явился к решетке Палаты лордов, где подтвердил под присягой все свои прежние показания и обязался представить новые доказательства. Палате общин не хотелось продолжать разбирательство, но возмущенный народ так громко этого требовал, что после долгих проволочек Палата постановила передать дело коллегии присяжных в Вестминстере. Туда, в качестве единственного судьи для этого округа, коммонеры послали своего верного и испытанного пристава Уайлда, и в его присутствии в список присяжных, коим предстояло теперь судить Ролфа, была включена большая часть заседателей, в свое время признавших виновным капитана Берли. Осборн и Доусетт (отпущенный под залог для участия в процессе) явились, чтобы обосновать свое обвинение и под присягой сообщили все, что слышали от Ролфа (изложенное нами выше).

Обвиняемому (если можно так называть того, чью свободу ничем не ограничили), вопреки закону и принятому в подобных случаях обычаю, предоставили в качестве адвокатов сразу двух юристов. Впрочем, он и не нуждался в адвокатах, ибо лучшим его защитником был сам судья, который объявил присяжным, что им предстоит разбирать дело величайшей важности, а потому они должны действовать с особой осмотрительностью; что было время, когда слова и намерения действительно считались доказательствами измены, однако Господу не угодно, чтобы так было теперь.

Способен ли кто-нибудь знать наверное, вопросил судья, что эти двое, Осборн и Доусетт, не собирались бежать с королем, а Ролф зарядил свой пистолет не для того, чтобы защитить Его Величество? А может быть, они хотели увезти короля, чтобы вовлечь его затем в новую войну? Заблуждаются те, вещал присяжным судья, кто полагает, будто король находится ныне в заключении — нет, Парламент печется единственно лишь о безопасности короля, дабы предотвратить дальнейшее пролитие крови. После столь мудрых наставлений большое жюри вынесло вердикт о прекращении дела за отсутствием состава преступления.

Когда комиссары, участвовавшие в переговорах с королем на острове Уайт, возвратились в Парламент, обсуждение их отчета в Палате общин затянулось на много дней. Следовало решить главный вопрос — является ли ответ, данный королем на предложения Парламента, удовлетворительным? Прения по нему велись со всей злобой и язвительностью, коих можно было ожидать от людей, охваченных той одержимостью, какая владела тогда обеими сторонами.

Сэр Генри Вен-младший открыл дебаты чрезвычайно дерзким вызовом, объявив, что в этот день коммонеры узнают и определят, кто им друг, а кто враг, или, выражаясь понятнее, кто из членов Палаты принадлежит к партии короля, а кто стоит за народ. Затем он перешел к обычным своим жестоким нападкам на особу короля и на издревле установленное правление. Он указал коммонерам, что их склонили к отступлению от прежде с твердостью ими принятых резолюции и декларации о прекращении всяких сношений с королем — после коих королевство управлялось самым мирным образом и начало вкушать сладость республиканских порядков, которые они сами намеревались учредить и уже начали было учреждать. Он напомнил членам Палаты, что, несмотря на жалкое положение, в котором находится ныне король, им так и не удалось убедить его дать им хоть какие-то гарантии безопасности — напротив, король оставил за собой полномочия, позволяющие ему (или, во всяком случае, его потомству) осуществлять свою власть прежним, то есть тираническим, образом. Он заявил, что им теперь не требуется ничего, кроме собственной воли и решимости, чтобы превратить англичан в счастливейшую нацию на свете. Для этого, сказал Вен, они должны, не теряя более времени, вернуться к прежней своей резолюции и прекращении всяких сношений с королем, без его участия установить систему правления и сурово покарать тех, кто нарушил их мир и покой — дабы примерным этим наказанием внушить страх всем остальным и навсегда отбить у них охоту к повторению подобного рода дерзких попыток.

Речь Вена была, по-видимому, встречена крайне неодобрительно — насколько можно было судить по тому ропоту, который обыкновенно показывает настроение Палаты и по которому ее члены пытаются предугадать возможный успех тех или иных предложений. Вступление к ней и переход к основной части вызвали резкие возражения, как и нахальное высокомерие, с которым посмел он разделить Палату на партии и судить о преданности ее членов интересам народа лишь по тому, соглашаются они или нет с его собственными взглядами и мнениями. А поскольку Вен позволил себе неслыханную дерзость, то ему не следовало обижаться, если его противники поступили подобным же образом, и другой коммонер, заявивший, что он лично от нынешней смуты ничего не выиграл, имел точно такое же право разделить Палату на партии и утверждать, что в предстоящих прениях обнаружится, что здесь есть люди, которые проиграли от войны, или, во всяком случае, ничего не выиграли.

Пока в Палате шли дебаты по этому вопросу — продолжавшиеся несколько дней — шесть офицеров, прибывших из главной квартиры в Виндзоре, куда армия была переведена накануне или тотчас после завершения переговоров на острове Уайт, представили Палате свою обширную Ремонстрацию. В ней армия требовала, чтобы Палата не вела впредь никаких переговоров с королем, но вернулась к прежней своей резолюции о прекращении всяких сношений с ним и со всей поспешностью установила новый порядок управления государством. Армия также требовала, чтобы главнейшие виновники недавней смуты были преданы суду (прочие, по должном подчинении и раскаянии, могли получить прощение); чтобы был назначен твердый срок для возвращения в Англию принца Уэльского и герцога Йорка, а в случае их отказа явиться они были объявлены находящимися в изгнании изменниками; чтобы настоящий Парламент был распущен и народ мог избрать новых представителей, которые будут управлять всей нацией и защищать ее интересы; чтобы впредь ни один король не был допускаем к власти иначе, как по выбору народа и в качестве его доверенного лица, полномочия коего ограничиваются и определяются представительным собранием. В Ремонстрации присутствовали и другие ни с чем не сообразные пункты, которые именно по причине своей нелепости и неосуществимости не слишком беспокоили Парламент.

Зато Парламент чрезвычайно встревожило и даже внушило ему самые мрачные предчувствия известие о том, что какой-то офицер забрал короля из Карисбрук-касла и увез в Херст — замок, расположенный неподалеку, но в столь ужасной и нездоровой местности, что солдат тамошнего гарнизона часто приходилось менять ради их здоровья. Еще до завершения переговоров полковник Гаммонд отправил немало писем Парламенту с просьбой уволить его с поста коменданта острова Уайт и освободить от обязанности вести надзор за особой короля. По-видимому, настойчивые просьбы Гаммонда вызвали раздражение у офицеров, и на него стали смотреть с подозрением. И как только переговоры окончились (но еще до представления комиссарами отчета Палатам) Гаммонда сняли с должности и послали на остров другого полковника, и приказом овладеть особой короля и доставить его в Херст-касл.

Известие это Палата получила в разгар прений об ответе королю, после чего, отложив все споры на сей счет, коммонеры немедленно постановили, что захват особы короля, а также его заключение в качестве пленника в Херст-касл были произведены помимо их указаний и без их согласия, каковая резолюция не вызвала ни малейших возражений, ведь никто бы не посмел открыто признать, что это он дал подобное указание. Затем Палата велела составить письмо к главнокомандующему, в котором объявлялось, что распоряжения и инструкции, полученные полковником, захватившим особу короля, противны резолюциям Палаты и данным ею полковнику Гаммонду инструкциям, а потому Палате угодно, чтобы главнокомандующий отменил эти распоряжения, а начальство на острове Уайт вновь принял полковник Гаммонд. Однако главнокомандующий, не обратив внимания на их жалобы и приказы, потребовал уплаты причитавшегося армии жалованья и объявил, что если необходимые для расчета по долгам суммы не будут отправлены немедленно, то ему придется двинуть войска вперед и подойти с ними к Лондону.

Тогда же армия послала Палате новую декларацию, ставшую продолжением недавней Ремонстрации. Палата отказалась ее рассматривать, а некоторые бесстрашные члены предложили, если армия посмеет хотя бы на шаг приблизиться к Лондону, объявить, что она совершила измену, и привлечь к суду по обвинению в государственной измене ее старших офицеров. После этого главнокомандующий выступил прямо на Лондон и расположился в Уайтхолле, другие же офицеры вместе со своими частями заняли Дарем-хаус, Мьюз, Ковент-Гарден, Вестминстер и Сент-Джеймс; для удовлетворения нынешних своих нужд и ради предотвращения могущих возникнуть неудобств они велели Сити без всякого отлагательства предоставить им сорок тысяч фунтов, каковые будут немедленно употреблены для погашения задолженности Парламента перед армией. Несмотря на все эти чудовищные деяния армии, Палата общин сохраняла прежнее мужество и твердую решимость отстоять свое соглашение с королем, признав его ответ удовлетворительным — полагая своим правом и прямым долгом, даже если ответ Его Величества и не вполне удовлетворителен, принять его и приступить к водворению мира в церкви и в государстве, ибо, отклонив его как неудовлетворительный, она бы вновь ввергла королевство в войну и смуту.

Те, кто упорно настаивали на таком решении (и, вообще говоря, желали слыть сторонниками Его Величества), сочли себя ныне вправе, дабы расположить в свою пользу прочих, прибегнуть к хитрости и обрушиться на короля и на все его правление с такой яростью, какую могли бы себе позволить лишь злейшие его враги — только бы доказать, что сделанные им уступки дают средства для исправления всех упомянутых зол и что бессилие и безвластие, на которые они обрекают короля, суть твердые основания для их будущих надежд на мир и благоденствие в королевстве, ведь если королю завтра вздумается разжечь новую смуту, то он обнаружит, что его уже никто не поддерживает, поскольку сегодня он пожертвовал всеми своими друзьями, предав их во власть смертельных врагов. Прения продолжались большую часть ночи; наконец, почти в пять часов утра эти люди предложили решить, следует ли ставить на голосование соответствующий вопрос — и взяли верх 140 голосами против 104. Главный вопрос «Дает ли ответ короля на предложения обеих Палат достаточные основания для продолжения переговоров об умиротворении королевства?» был таким образом решен с полной ясностью, и голосование по нему не проводилось. Во избежание неприятных неожиданностей Палата назначила комитет для переговоров с главнокомандующим, дабы установить доброе согласие между армией и Парламентом. Между тем наступило утро вторника, и Палата объявила перерыв в своих заседаниях до следующего утра, то есть до среды.

Назначенные для переговоров с главнокомандующим члены комитета явились к нему в Уайтхолл, чтобы уже на следующее утро представить отчет Палате. Им, однако, пришлось дожидаться целых три часа, прежде чем их допустили к Ферфаксу, после чего главнокомандующий угрюмо и надменно объявил, что для доброго согласия с армией Парламенту следует одобрить ее Ремонстрацию. На другое утро у входов в Палату и у главных ее дверей были выставлены караулы из мушкетеров. Командовавшие ими офицеры имели на руках поименный список тех коммонеров, коих велено было не допускать в Палату; всех их (общим число до ста человек) останавливали, когда они появлялись у дверей, и одного за другим отсылали в Суд по опеке, где затем продержали несколько часов под стражей. Несмотря на все принятые армией меры, в Палату (по недосмотру солдат или же потому, что офицеры намеревались исключить лишь самых известных и упорных) удалось проникнуть столь многим особам из числа их единомышленников, что когда был поставлен тот же самый вопрос, прения возобновились и продолжались очень долго. Некоторые члены, наблюдавшие сцены насилия у дверей Палаты и видевшие, как их товарищам не позволяют войти в зал, громко жаловались на грубое нарушение привилегий Парламента и требовали защиты своих прав — но тщетно, ибо Палата оставила их протесты без внимания. Наконец после долгих дебатов большинство присутствовавших в Палате членов вынесло отрицательную резолюцию по уже решенному ранее вопросу, постановив, что ответ короля на предложения Парламента не является удовлетворительным.

Джентльменов, несколько часов просидевших взаперти в Суде по опеке, затем провели с триумфом через Вестминстер-холл (исключая тех немногих, кто, воспользовавшись сочувствием или нерадивостью охраны, сумел скрыться) и под крепкой стражей доставили в помещение под Казначейством, обыкновенно именуемое «преисподней», где они смогли за собственный счет купить себе еды и питья. В этой «преисподней» их продержали в одной комнате до полуночи, после чего, из-за сильного холода и ввиду преклонного возраста многих членов, их развезли по нескольким постоялым дворам. Там они жили на положении арестантов, проведя в подобном заточении еще два или три дня. За это время они обнародовали печатную декларацию против действий Палаты общин, объявив себя жертвами грубого насилия и принуждения. Впрочем, теперь, когда оставшиеся в Палате члены уже приняли е решения, какие сочли нужным, другим позволялось делать все, что им было угодно.

Никто так и не взял на себя ответственность за этот акт насилия, коим стало исключение из Парламента множества его членов. Палата не принимала постановлений на сей счет, Ферфакс ничего об этом не знал, сами же солдаты, когда их спрашивали, на каком основании они так действуют, отвечали, что они просто выполняют приказ. Однако впоследствии было издано формальное и недвусмысленное распоряжение, в котором Палата, ни словом не обмолвившись об исключении ее членов, объявляла, что ни один из коммонеров, отсутствовавших в день принятия упомянутой выше отрицательной резолюции, не сможет заседать в Палате до тех пор, пока не признает названную резолюцию как согласную с его собственным мнением; те же, кто ее подпишут, вновь получат право участвовать в заседаниях. Многие из исключенных членов, удерживаемые совестью или негодованием, не являлись в Палату в продолжение многих лет, вплоть до перемены власти в стране; другие же, кто раньше, а кто позже, снова заняли свои прежние места, не желая оставаться в праздности в такое время, когда вокруг было столько дел.

Затем общины восстановили в силе прежнюю свою резолюцию о не-обращении, а все постановления о переговорах с королем отменили и признали недействительными. А чтобы в будущем никто им подобным образом не противился, общины подвергли заключению в разных тюрьмах самых энергичных сторонников пресвитерианской партии в Палате — генерал-майора Брауна (хотя он был тогда лондонским шерифом), сэра Джона Клотворти, сэра Уильяма Уоллера, генерал-майора Масси и генерал-комиссара Копли. Все они, каждый на своем месте, преступными своими действиями способствовали некогда успехам Парламента в борьбе с королем несравненно сильнее, чем любой другой человек в королевстве, занимавший столь же высокое положение — и гораздо больше, чем это мог бы сделать теперь, используя свое влияние, кто-либо из офицеров нынешней армии. Одному из них, Масси, удалось бежать из заключения и перебраться в Голландию. Там, с обычной для этой секты скромностью, он явился к принцу и, изображая из себя человека, пострадавшего за его отца-короля, вел себя столь самоуверенно, словно лично участвовал в обороне Колчестера.

Протест, обнародованный и напечатанный исключенными членами, в коем они описывали учиненное над ними насилие и провозглашали незаконными все акты, принятые с тех пор Палатой, вызвал много шума в королевстве; тех же, кто остался в Палате общин и продолжал в ней заседать, он взбесил не меньше, чем офицеров армии. По этой причине, желая подорвать к нему доверие, Палата выступила с собственной декларацией, объявив протест исключенных членов лживым, скандальным, мятежным и имеющим своей целью разрушение видимых основ правления в королевстве. Общинам удалось добиться того, что их удивительную декларацию поддержала немногочисленная Палата пэров, после чего обе Палаты совместно постановили, что упомянутый протест подлежит запрещению и конфискации и что ни единый человек в стране не смеет его продавать, покупать или читать.

Глава XXX (1648―1649)

Преодолев описанными выше средствами всякое сопротивление и несогласие, Парламент более прямым и непосредственным образом обратился к обсуждению вопроса о том, что ему теперь следует предпринять, а не только о том, чего ему предпринимать не следует, и, в придачу к уже принятым резолюциям чисто отрицательного свойства, начал принимать решения положительные. Парламенту указывали, что ему давно пора учредить для нации какую-то определенную форму правления. Восстановление народной свободы стоило немалых денег и большой крови, каковые жертвы окажутся напрасными, если надежно не обеспечить англичанам спокойное пользование свободой, ведь те или иные попытки нарушить и расстроить общественный мир, наподобие имевших место совсем недавно, будут предприниматься постоянно, если не прибегнуть ныне к примерным наказаниям, способным устрашить всех без исключения людей, какое бы положение они ни занимали, и навсегда отбить у них охоту к подобного рода преступным замыслам.

Парламент решил ублажить армию, приняв к рассмотрению подготовленный ею ранее, в качестве образца для новой системы правления, документ, именовавшийся «Народным соглашением» — за составление и распространение коего один из агитаторов был год тому назад расстрелян по приказу Кромвеля, когда последний ясно убедился, до какой степени этот проект возмутил Парламент.

В «Соглашении» объявлялось — как самая популярная мера, более всего способная обрадовать и народ, и армию, — что настоящий Парламент должен разойтись в последний день апреля следующего года; что вместо него надлежит создать представительное собрание нации, состоящее из трехсот избираемых народом лиц; причем ни один из тех, кто выступал на стороне короля, а также тех, кто откажется одобрить или подписать это соглашение, в продолжение семи лет не может быть избран в упомянутое собрание или иметь право голоса при выборах его членов. До этого времени и прежде роспуска настоящего Парламента необходимо подвергнуть примерному наказанию главных делинквентов, которые недавно нарушили мир и покой в королевстве и обрекли его на столь великое кровопролитие и столь крупные расходы.

С величайшей дерзостью и бешеной злобой было заявлено, что начать следует с того, кто стал причиной всех постигших королевство бедствий и несчастий и, уже лишенный всякой власти и полномочий, более не способен управлять страной. Опыт последних двух лет свидетельствует, что нация может быть благополучно управляема и без его участия; к тому же общины уже провозгласили — и Палата пэров их поддержала — что именно на короле лежит вина за всю пролитую до сих пор кровь. Посему они считают необходимым, чтобы этот муж крови был предан суду и понес должную кару^за свою тиранию и свои смертоубийства; и полагают, что именно такой меры ждет от них народ — в надежде, что находящемуся ныне в их руках главному злодею уже не удастся избегнуть заслуженного наказания.

Какими бы непривычными и даже чудовищными ни казались подобные слова и речи англичанам, авторы этого предложения обнаружили, что большинство платы по-прежнему их поддерживает. А потому они учредили комитет, дабы подготовить против короля обвинение в государственной измене, с перечислением всех преступлений и дурных деяний его царствования. По составлении такового они намеревались решить, каким образом было бы всего лучше и удобнее предать его суду.

Этот образ действий явился для Англии столь неслыханным, что никому и в голову не приходило, как можно было бы теперь оказать ему сопротивление с малейшими надеждами на успех. Но мучительная тревога, владевшая принцем, не позволяла ему оставаться праздным, и он предпринял попытку спасти отца. Принц слишком хорошо знал, насколько Генеральные штаты Голландии далеки от того, чтобы желать славы и процветания английской короне в той мере, в какой она этого с их стороны заслуживала; ему было известно, с каким неизменным усердием они поддерживали и поощряли мятеж. Он понимал, что его собственное пребывание в Голландии неугодно и до крайности неприятно Штатам и что они всячески ищут способ поскорее от него избавиться. Принц, однако, полагал, что нынешнее отношение Штатов к Англии покажется всем без исключения христианам столь отвратительным, что ни единый облеченный властью орган не решится открыто его одобрить. А потому Его Высочество сообщил Штатам о своем желании получить у них аудиенцию и лично явиться туда, где проводят они свои заседания. Так и произошло, причем депутаты в полном составе встретили его на лестнице и торжественно проводили в зал заседаний.

Принца сопровождали четверо или пятеро советников. Сказав депутатам несколько слов в качестве приветствия, он предложил им познакомиться с документом, который должен был огласить королевский резидент. В нем кратко описывалось тяжелое положение его отца-короля, а также угрозы и опасности, коим подвергали его враги, чей образ действий должен вызывать омерзение у всех христиан и непременно навлечет на протестантскую религию позор и поношение, прежде в христианском мире неслыханные. А потому принц настоятельно просил Штаты вмешаться и употребить, как они сами найдут нужным, свой авторитет и свое влияние на обе Палаты в Вестминстере, дабы те, оставив злобное и беззаконное гонение, вошли в переговоры с его августейшим родителем и заключили с ним мир, за соблюдение условий коего Его Высочество готов взять на себе ответственность.

Генеральные штаты заверили Его Высочество, что они глубоко опечалены нынешним положением короля и были бы рады, если бы какое-нибудь посредничество с их стороны смогло ему помочь, а потому намерены всерьез рассмотреть вопрос о том, каким образом могли бы они ныне послужить его интересам. В тот же день Штаты решили направить в Англию чрезвычайного посла; но прежде он должен был явиться к принцу за инструкциями насчет того, к кому из друзей короля ему следует обратиться и с кем держать совет, ведь эти люди, находясь в Англии, могли бы яснее осведомить посла о том, с кем ему всего лучше иметь дело. Послом же Генеральные штаты назначили Пау, пенсионария Голландии. Он немедленно явился к принцу с предложением услуг и в пространных выражениях изъяснил, как бы ему хотелось, чтобы его поездка в Англию принесла благие плоды.

Состоявший при особе принца совет всегда видел в Пау человека, который благоволил английским мятежникам и, насколько это было в его силах, старался удержать Генеральные штаты от каких-либо любезностей по адресу английского короля, а потому советникам принца было чрезвычайно досадно, что в столь роковой момент Генеральные штаты назначили послом именно его. Однако принц Оранский заверил принца Уэльского, что он пустил в ход все свое влияние, чтобы добиться такого выбора; что Пау — умнейшая голова в этом собрании; и что ни сам Пау, ни кто-либо из депутатов, в свое время поощрявших английский мятеж еще сильнее, чем пенсионарий, никогда не хотели, чтобы он имел подобный успех. А потому принц Оранский выразил желание, чтобы к Пау отнеслись без малейшей подозрительности; чтобы принц Уэльский совершенно ему доверился; и чтобы советники принца, коим будет поручено дать ему необходимые инструкции, говорили с Пау обо всех этих предметах с полной откровенностью. Но даже ангельской мудрости оказалось бы недостаточно, чтобы дать разумный совет в подобном деле, ибо склонить Генеральные штаты к тому, чтобы они прибегли к каким-либо угрозам по адресу Парламента (и таким образом, как казалось Штатам, ввязались в спор между ним и королем) было невозможно. По этой причине советники принца могли только выразить желание, чтобы посол поговорил с теми из друзей короля, которые находились тогда в Лондоне и сохраняли безусловную верность Его Величеству, и получил от них совет насчет того, какие средства позволили бы ему в наибольшей степени надеяться на успех в попытках убедить отдельных лиц, а через них и весь Парламент. В общем, не прошло и недели с момента назначения Пау на должность посла, как он уже отправился в Англию.

В это самое время английская королева — которую известие о замыслах Парламента поразило до глубины души и привело в крайнее смятение и замешательство — отправила французскому агенту в Лондоне письмо, убедительно попросив вручить его Парламенту. В этом послании она горько жаловалась на несчастное положение супруга, просила выдать ей паспорт, чтобы она могла его навестить, и изъявляла готовность использовать все свое влияние на мужа, чтобы склонить его к удовлетворению требований Палат. Если же Палатам, писала королева, будет не угодно дозволить ей исполнить обязанности перед государством, то пусть ей хотя бы разрешат исполнить свой долг перед мужем и быть рядом с ним в самый страшный час. Все эти просьбы не возымели ни малейших последствий и лишь послужили выражению искреннего усердия тех, кто с ними общался. Послу Пау на удалось исходатайствовать разрешение на встречу с королем (которого он добивался, рассчитывая получить от Его Величества указания касательно своих дальнейших действий); принял же его Парламент лишь после того, как трагедия уже совершилась. Письмо королевы было вручено Палатам, но рассмотреть его и дать ответ они так и не соизволили.

Когда члены комитета подготовили обвинительный акт — названный ими «Обвинение Карла Стюарта, короля Англии, в государственной измене», он состоял из нескольких статей, содержавших все клеветнические измышления, включенные ранее общинами в Декларацию о не-обращении к королю, а также ряд новых поношений — его огласили в Палате. Одобренный общинами, он был направлен на утверждение в Палату пэров. Названная Палата, к этому времени сильно уменьшившаяся в числе, после возвращения Кромвеля из Шотландии имела немного дел и, не зная, чем себя занять, часто объявляла перерыв в своих заседаниях на несколько дней. Всем казалось, что эти особы, уже успевшие совершить столько безумств, не станут возражать Палате общин и идти на разрыв с ней в момент ее полного торжества, но вновь санкционируют ее решение. Однако, вопреки всем ожиданиям, обвинительный акт, когда его внесли в Палату пэров, встретил в ней чрезвычайно враждебный прием, и ни один из ее членов не согласился его одобрить. Это обстоятельство — если вспомнить, кто были эти люди и что уже успело натворить большинство из них — может показаться в высшей степени удивительным.

Отклонив, и не без некоторой горячности, обвинительный акт, пэры объявили недельный перерыв в своих заседаниях, рассчитывая, что таким образом они сумеют по крайней мере приостановить стремительное движение к своей цели и что за это время удастся изыскать какое-то средство к примирению Палат. Но их надежды совершенно не оправдались, ибо Палата общин, чрезвычайно обрадованная этой отсрочкой, заключила, что пэры сами развязали ей руки, и что столь удобной возможности для дальнейших действий, какая возникла у нее сейчас, она никогда бы не добилась собственной хитростью. А потому общины продолжали вести себя так, как сами считали нужным, а в тот день, когда закончился перерыв, объявленный лордами, последние обнаружили, что все двери в Верхней палате закрыты и заперты на замок, и поняли, что их туда уже не пустят. Ни один из них больше не заседал в Палате пэров — пока Кромвель своей волей не учредил собственную Палату пэров, в которой некоторые из них весьма охотно заняли свои места.

Когда же обвинительный акт, на основании коего они решили возбудить дело против короля, был составлен и утвержден, общины начали думать, как им следует теперь устроить и вести судебный процесс, чтобы он имел хотя бы видимость законности. Ни в общем, ни в статутном праве не обнаруживалось ничего такого, что могло бы послужить для них руководством или оправданием; равным образом прецедент низложения Ричарда Второго (единственный прецедент подобного рода) невозможно было использовать в их целях — ибо, какими бы ужасными ни были предшествовавшие этому акту события, Ричард отрекся от королевской власти перед лордами в Парламенте, так что низложение Ричарда совершилось по его собственному почину и с его согласия, а следовательно, не имело решительно ничего общего с настоящим случаем.

А потому, чтобы как-то оправдать и узаконить свои меры, Палата должна была создать новый судебный орган. И она действительно создала сей новый орган, прежде в Англии неслыханный. Общины учредили и назначили судебную палату, которая должна была именоваться «Верховным судебным трибуналом» и состоять из такого-то числа судей, получивших полномочие вести процесс короля, дабы установить, совершил ли он те проступки, в коих его обвиняют, и рассматривать имеющие быть представленными свидетельские показания. Число этих судей определили в 84 человека.

После стольких жестоких и нечестивых деяний общинам было невозможно найти в своей среде достаточное число лиц, на которых они могли бы положиться в этом последнем акте трагедии. По этой причине Палата исходила из следующих соображений: если судьями в предстоящем процессе она назначит лишь собственных членов, то народу подобное решение покажется слишком предвзятым и пристрастным, ведь общины с самого начала вели войну, пусть и оборонительную, против короля, а потому не вправе теперь выступать в роли единственных судей его проступков. С другой стороны, не назначив судьями никого из собственных членов, Палата даст повод думать, что прямую причастность к этому делу она считает опасной для себя, почему и пытается переложить его на других — что отобьет у них всякую охоту в нем участвовать. В итоге Палата решила сделать судьями самых разных людей — из числа как своих членов, так и тех добродетельных и благочестивых особ, которых она сочтет достойными исполнять эту должность. Всякий же, постановили Палаты, кто, по своем назначении, не пожелает быть судьей на этом процессе (ибо среди коммонеров обнаружилось немало таких, кто, побуждаемый совестью или страхом, решительно отказывался в нем участвовать) должен будет назвать имя того, кто его заменит — что, как он отлично понимал, явилось бы с его стороны столь же незаконным актом, а потому лишь немногие из взявших отвод посмели назначить вместо себя кого-то другого.

Судьями были назначены все старшие офицеры армии, и они приняли эту должность. Кроме них членами трибунала стали те из лондонских олдерменов и граждан, кто яростнее других выступал против мира, а также немногие сельские джентльмены, которые, уже успев отличиться особым рвением к делу Парламента, склонны были видеть в этом назначении знак доверия со стороны последнего, а потому изъявили готовность его принять. Когда же число назначенных членов сочли вполне достаточным для стоявшей перед ними задачи, им потребовалось избрать себе спикера, который, именуясь лорд-председателем Верховного трибунала, должен был вести его заседания, направлять весь ход процесса, задавать необходимые вопросы свидетелям и отвечать на то, что найдет нужным сказать подсудимый.

На эту должность избрали Брэдшоу — адвоката из Грейсинна, не слишком известного в Вестминстер-холле, хотя имевшего обширную практику в своей конторе, к услугам коего часто прибегали вздорные и недовольные властью особы. Происходил этот джентльмен из старинной фамилии, которая жила в Чешире и Ланкашире, однако разбогател он благодаря собственным усилиям. Человек небесталанный, Брэдшоу отличался крайним высокомерием и непомерным честолюбием. Узнав о своем назначении, он, казалось, был чрезвычайно изумлен и полон решимости отказаться. Он так пространно рассуждал об отсутствии у него способностей, необходимых для исполнения столь важных обязанностей, что стало совершенно ясно: Брэдшоу заранее знал, что ему придется выступать с подобными оправданиями. Когда же от него стали добиваться согласия с такой настойчивостью, которая не могла не показаться странной, он потребовал времени на размышления, пообещав дать вскорости окончательный ответ. Он и дал его уже на следующий день, с величайшим смирением приняв должность, которую исполнял впоследствии с невообразимой спесью, наглостью и высокомерием. Брэдшоу тотчас же окружили пышностью и великолепием; ему выделили обширный штат судейских чиновников, сильной охране велели заботиться о безопасности его особы, а для жительства и резиденции ему навечно предоставили дом декана в Вестминстере. Было приказано немедленно выплатить ему изрядную сумму, целых 5000 фунтов — дабы он смог обзавестись таким выездом и вести такой образ жизни, какие, по его мнению, приличествовали его нынешнему высокому положению. Казалось, что лорд-председатель Верховного судебного трибунала превратился теперь в первого магистрата Англии. Для исполнения всевозможных обязанностей при новой судебной палате, которую велено было разместить в Вестминстер-холле, назначили также множество других должностных лиц. Руководить устройством зала для ее заседаний поручили лучшим архитекторам.

Между тем короля увезли из Херст-касла, и когда он сошел на берег с лодки, доставившей его оттуда, его, с сильным кавалерийским отрядом, встретил полковник Гаррисон, имевший приказ препроводить короля в Виндзор-касл. Гаррисон, сын мясника из-под Нантвича в Чешире, служил секретарем у одного адвоката, пользовавшегося в тех краях хорошей репутацией. Такого рода образование знакомит с языком и обычаями адвокатской профессии и, если этому не препятствует величайшее простодушие, внушает молодым людям гордость и заносчивость в большей мере, чем любое иное воспитание, делая их самоуверенными и нахальными, хотя и способными ловко это скрывать от своих учителей — разве что молодые обнаруживают (как это часто и происходит), что сами же учителя склонны поощрять в них подобные качества. С началом мятежа Гаррисон оставил своего учителя (который был предан королю и сохранял ему верность) и пошел служить в парламентскую армию. Там, получив вначале звание корнета, он, благодаря большому усердию и трезвому поведению, достиг капитанского чина, хотя ничем особым не отличился и оставался не замеченным до того времени, как была создана армия Нового образца. Именно тогда Кромвель (вероятно, знавший его и раньше) обнаружил, что этот человек, большой охотник до проповедей и молитв, по своему духу и склонностям может оказаться ему чрезвычайно полезным; в остальном же, заключил Кромвель, Гаррисон соображает настолько хорошо (чему весьма способствовало учение в адвокатской конторе), что на его ум можно будет положиться в любом деле. С этого времени Гаррисон стал очень быстро продвигаться по службе, так что к моменту захвата особы короля армией он был уже кавалерийским полковником и по своему влиянию в офицерском совете, а также на агитаторов уступал, как считалось, лишь Кромвелю, Айртону и еще нескольким лицам. Немногих Кромвель посвящал в свои замыслы с большей откровенностью и немногим он давал какие-либо поручения с большей уверенностью в том, то они будут в точности исполнены.

Гаррисон встретил короля внешними знаками почтения и с непокрытой головой, однако держался с ним весьма строго, стараясь уклониться от любых обращений с его стороны. На вопросы он отвечал кратко и немногословно, а когда король проявлял настойчивость — резко и грубо. Гаррисон (это было очень заметно) подозревал, что король замышляет бегство, а потому делал все возможное, чтобы этого не случилось. По пути в Виндзор, где предполагалось поместить короля, лежал Багшот, и Его Величество выразил желание посетить небольшой парк в Багшоте и пообедать там в охотничьем домике: когда-то король с удовольствием проводил время в этих местах. Король знал, что там живет лорд Ньюборо, недавно женившийся на леди Обиньи. Не думая этого скрывать, король сказал, что хотел бы послать слугу известить хозяйку о своем желании отобедать с ней, чтобы она успела приготовить все необходимое. Гаррисону, отлично осведомленному о преданности этой четы Его Величеству, очень не хотелось, чтобы король хотя бы ненадолго у нее останавливался. Убедившись, однако, что король твердо стоит на своем и удержать его от посещения Багшота можно лишь прямым запретом, Гаррисон в конце концов согласился и позволил Его Величеству послать туда слугу. Король сделал это вечером накануне того дня, когда предполагал обедать в Багшоте.

Лорд Ньюборо и его супруга были известны своей пылкой преданностью королю. Эта дама после того, как ее первый муж, лорд Обиньи, погиб при Эджхилле, привела Парламент в такую ярость, что ей затем долго пришлось томиться в заключении. Когда же война закончилась, леди Обиньи, с одобрения короля, вступила в брак с лордом Ньюборо. Он вполне разделял ее взгляды, и когда короля привезли в Гемптон-Корт, супружеская чета условилась с его Величеством о том, как они будут поддерживать сношения, и впоследствии, несмотря на строжайший надзор за королем, находила способы писать ему и получать от него известия. Большая часть переписки между королем и королевой проходила через руки лорда Ньюборо и его жены; вдобавок, располагая королевским шифром, они сообщали ему обо всем, что, по их мнению, Его Величеству важно было знать. Заранее предупредив короля о том, что его увезут с острова Уайт, они присоветовали ему сделать так, чтобы он мог остановиться на обед в багшотском охотничьем домике, а еще, если это окажется возможным, дорогою как-нибудь ранить свою лошадь или пожаловаться, что с ней что-то неладно — после чего он смог бы взять другую лошадь из конюшни лорда Ньюборо и дальше ехать на ней. (Лорд Ньюборо, страстный охотник до лошадей, имел коня, считавшегося самым быстрым во всей Англии). Предполагалось, что затем, улучив удобный момент, король внезапно пришпорит свою новую лошадь и ускачет от конвоя. Если же он сумеет оторваться от сопровождавшей его охраны, то, благодаря быстроте коня и знанию всех тайных тропинок в лесу, он сможет добраться в другое место, им заранее известное (три или четыре отличных коня уже были для него приготовлены в разных местах). Вот почему король так упорно настаивал на обеде в Багшоте, а поскольку это было по дороге, и король, путешествуя, всегда имел обыкновение там обедать, то отказать ему в этом теперь оказалось невозможно.

Еще до прибытия короля в Багшот Гаррисон послал туда своих кавалеристов с одним офицером, велев обыскать дом и обшарить весь парк, дабы удостовериться, что там не затаились какие-нибудь люди, способные предпринять попытку отбить у него короля. Король же все утро жаловался на свою лошадь и твердил, что хочет сменить ее на другую, получше. Явившись наконец в охотничий домик, он обнаружил, что обед уже готов; вскоре, однако, ему сообщили, что конь, на которого возлагались такие надежды, столкнулся вчера с другим конем и повредился так сильно, что рассчитывать на него в задуманном деле уже нельзя. Хотя лорд Ньюборо имел других отличных лошадей, которыми можно было воспользоваться в подобной крайности, король счел все это предприятие столь трудным и рискованным — ведь он всегда ехал в окружении сотни кавалеристов, офицеры его конвоя имели превосходных лошадей, а каждый офицер и каждый солдат, его сопровождавший, постоянно держал наготове заряженный пистолет — что решил отказаться от прежнего замысла. Гаррисон уже сообщил королю, что для него нашли хорошего коня; к тому же никто не верил, что Гаррисон позволил бы Его Величеству воспользоваться какой-либо из лошадей лорда Ньюборо.

В общем, с удовольствием проведя в Багшоте несколько часов — хотя ни в одну из комнат его не допускали иначе, как в сопровождении шести или семи солдат, которые, желая слышать, о чем беседуют присутствующие, требовали от них говорить достаточно громко — король печально распрощался с хозяевами, и по его виду можно было заключить, что он уже не надеется увидеть их вновь. Провожая короля, лорд Ньюборо проехал с ним лесом несколько миль, пока Гаррисон не приказал ему повернуть назад.

В тот же вечер Его Величество прибыл в свой Виндзорский замок, но уже вскоре его перевели в Уайтхолл. Во время этой поездки Гаррисон, заметив, что король все еще не избавился от опасений насчет того, что его собираются прикончить (однажды он даже обронил несколько слов о гнусности и порочности такого убийства), прямо сказал королю, что ему не следует предаваться подобного рода страхам и фантазиям, ибо Парламент слишком предан принципам чести и правосудия, чтобы вынашивать столь подлые намерения. Гаррисон заверил короля, что Парламент, какое бы решение он ни принял, будет действовать публичным и законным образом, свидетелем чему станет весь свет, и не допустит даже мысли о тайном насилии. Заставить себя в это поверить Его Величество был не в силах, как не мог он вообразить, что Парламент посмеет устроить над ним открытый процесс на глазах у всего народа.

Впоследствии некоторые офицеры и иные особы, участвовавшие в этих обсуждениях, признавались, что после того, как короля привезли в Гемптон-Корт и армия полностью подчинила своей воле Парламент и Сити, ее начальники стали тяготиться присутствием короля и, не представляя себе, как от него избавиться, часто устраивали тайные совещания о том, что же с ним теперь делать. Большинство офицеров полагало, что, пока король жив, им не удастся установить новую форму правления; когда же он оказался пленником на острове Уайт, их стремление окончательно решить этот вопрос стало еще сильнее. После резолюции о не-обращении самая бешеная партия сочла, что предпринять хоть какие-то меры для осуществления своих замыслов они смогут не прежде, чем умрет король, а значит, именно эта цель, тем или иным способом, должна быть достигнута в первую очередь. Некоторые высказывались за действительное низложение короля — которое было бы совсем нетрудно произвести, ведь Парламент покорно вотировал бы все, что бы ни приказала ему армия. Другие предлагали устранить короля с помощью яда — что наделало бы меньше шума, либо, если такой план окажется трудноосуществимым, просто убить его, тем более, что в людях, готовых это сделать, недостатка не было. Существовала и третья партия, не менее злобная и неистовая, чем первые две, предлагавшая привлечь короля к публичному суду как преступника, что в наибольшей степени послужит к чести Парламента, а заодно станет уроком для всех королей на свете, которые уразумеют, что за совершенные ими злодейства они несут ответственность и могут быть покараны.

Многие офицеры, ссылаясь на прецеденты прошлого, держались первого мнения: низложив короля, они сумели бы учредить новое правление с большей легкостью, нежели в том случае, если бы он был мертв — ведь его сын не смог бы претендовать на престол при жизни отца, тогда как после его смерти он немедленно объявил бы себя королем, другие англичане тоже стали бы его так называть, и, весьма вероятно, таковым признали бы его прочие короли и государи. Если же оставить короля в живых и держать его в строгом заключении, то впоследствии его можно будет использовать — либо устранить при малейшей попытке переворота. Многие офицеры склонялись ко второму предложению — немедленно расправиться с королем. Из опыта, ими уже полученного, твердили они, явствует, что, пока король жив (а подвергнуть его более строгому заключению, нежели то, в котором находился он до сих пор, просто невозможно), всегда будут составляться планы и заговоры с целью его освобождения. По всему королевству у короля останутся сторонники, которые вскоре будут иметь своих людей на их, офицеров, самых тайных совещаниях и, быть может, проникнут даже в армию; и пока освобождение короля сулит столь высокую награду, было бы слишком опрометчиво ручаться, что кто-либо сможет долго противиться подобному искушению. Но если каждый будет твердо знать, что короля уже нет на свете, то все эти опасения исчезнут, в особенности если они, офицеры, поступят со всей партией короля с той строгостью и бдительностью, какие подсказывает им ныне благоразумие. Вероятно, сторонники этого плана сумели бы взять верх, если бы им удалось добиться согласия Гаммонда, который, однако, еще не утратил совесть до такой степени, чтобы добровольно навлечь на себя столь страшный позор, а без его ведома и потворства осуществить подобный замысел было бы нелегко.

Сторонники третьего предложения — а были это исключительно левеллеры и армейские агитаторы во главе с Айртоном и Гаррисоном — не желали и слышать ни о каких других мерах. Привлечь короля к суду, открыто и на виду у всего света, заявляли они, было бы ничуть не труднее, чем низложить его, ведь Парламент правомочен сделать и то и другое; однако прецедент низложения не пользуется авторитетом в глазах англичан, ибо они видят в этом акте следствие могущества какой-то определенной партии, которая, его совершив, всякий раз подвергала народ еще более жестокому угнетению, нежели все то, что приходилось ему терпеть прежде. Вдобавок эти низложения каждый раз сопровождались жестокими убийствами, тем более гнусными и отвратительными, что ни единый из виновников так и не взял на себя ответственность за свои кровавые деяния. Но если король, по обвинению со стороны негодующего народа, будет привлечен к публичному суду за общеизвестные преступления, им совершенные, и за свое дурное правление, то верховенство народа будет таким образом подтверждено и сделается для всех очевидным. Англичанам эта мера принесет великую пользу, ибо навсегда освободит их от тяжких притеснений, коим подвергал их король и за которые ему теперь следует заплатить полную цену. Такого рода судебный процесс и казнь, где все будет совершаться открыто и у всех на виду, станут суровым уроком для других королей и заложат наилучший и прочнейший фундамент для той новой формы правления, которую они намерены учредить. Никто не возымеет желания стать преемником последнего короля и занять его место, если уразумеет, какого рода ответственность придется ему нести перед народом. Эти доводы (а может быть, сила и настойчивость выдвигавшей их партии) взяли верх, после чего были согласованы и утверждены все формальности предстоящего процесса.

Показалось ли подобного рода судилище, из-за совершенной своей чудовищности, чем-то невообразимым, или же главные действующие лица постарались внушить англичанам мысль о его невозможности, однако, и это чрезвычайно удивительно, люди, желавшие добра королю и всего ближе стоявшие к сцене, где исполняли свои роли участники этой драмы, не верили в существование ужасного замысла, который уже вскоре обнаружился с полной ясностью. Проповедники, громче других звавшие к бою до и в продолжение всей войны, теперь с не меньшим неистовством вопияли против всякого насилия в отношении короля и любых покушений на его свободу, безрассудно утверждая, что Ковенант (из-за которого, по их же вине, он и оказался ныне в столь опасном положении) и есть для него самая надежная защита.

Несколько ранее принц, желая известить Его Величество о состоянии своего здоровья, послал к нему слугу (так, впрочем, и не допущенного к особе короля); теперь же, узнав, что Гаррисон привез короля в Виндзор, а оттуда доставил в Сент-Джеймс, принц (понимавший, что Парламент уже не имеет никакой власти) немедленно отправил другого слугу с письмом к Ферфаксу и военному совету, в коем сообщил, что получать сведения о здоровье и положении своего августейшего родителя он может лишь через общедоступные печатные издания и публикуемые в них известия. Последние же дают ему основание думать, что по окончании переговоров на острове Уайт (где, как он надеется, был заложен фундамент счастливого мира) Его Величество был перевезен в Херст-касл, а оттуда, некими армейскими офицерами, в Виндзор, не без намерения обойтись с ним еще более сурово и подвергнуть судебному преследованию. Подобный слух, хотя и совершенно чудовищный и неправдоподобный сам по себе, не мог оставить его, как любящего сына, равнодушным, и теперь он обращается к ним, офицерам, ибо в настоящую минуту им дано выбирать: воздвигнут ли они вечный памятник собственной верности и благочестию, возвратив своему государю его законные права, а своей родине — мир и благополучие — слава, доселе не часто выпадавшая на долю столь малого числа людей, — либо станут виновниками нескончаемых бедствий королевства, дозволив совершиться и приложив руку к такому деянию, которое у всех христиан, каких бы несходных взглядов они ни держались, вызовет глубочайшую ненависть, как противное устоям любой религии и губительное для прочности и самого существования всякой системы правления. А потому он настоятельно просит и горячо умоляет их самым серьезным образом принять в расчет громадное различие между этими двумя путями, и тогда, в чем он нимало не сомневается, они выберут именно то, что станет для них самым справедливым, безопасным и почетным — сделаться благими орудиями спасения, защиты и реставрации своего короля, коему одному обязаны они хранить верность. Поступив так, каждый из них сможет с полным правом рассчитывать на даруемый чистой совестью душевный мир, исключительное расположение и щедрые милости Его Величества, искреннюю благодарность и признательность всех добрых людей, а также особую и неизменную привязанность самого принца. Письмо это, хотя и с превеликим трудом, удалось вручить самому Ферфаксу, однако побеседовать с ним курьеру принца не позволили; нам лишь известно, что письмо было зачитано на военном совете и отложено в сторону.

Когда короля доставили в Сент-Джеймс, в обращении с ним обнаружились невиданные прежде грубость и варварство. Разговаривать с королем не разрешалось никому, кроме охранявших его солдат; причем некоторые из них допоздна засиживались в его опочивальне, где запросто пили и курили табак, словно в караульной. Королю не дозволяли выходить из опочивальни в другие комнаты ни для молитв, ни для отправления обычных нужд естества; и то и другое ему приходилось делать в их присутствии и на их глазах. Враги короля столь бдительно следили за тем, чтобы их янычары не поддались влиянию невинного государя или голосу собственной совести, угрызаемой творимой ими жестокостью, что распорядились постоянно менять охрану, а потому эти чудовищную службу всякий раз несли новые часовые.

Бесчисленные и неслыханные дерзости, которые довелось претерпеть этому превосходному государю, когда его привели пред гнусное судилище; царственное величие, с каким держался он посреди стольких оскорблений; твердость и решительность в отстаивании своих монарших прав, которые защищал он неопровержимыми ссылками на закон и яснейшими доводами от разума; оглашение страшного приговора невиннейшему человеку на свете; исполнение этого приговора посредством самого отвратительного из убийств, совершенных с тех пор, как был предан смерти наш благословенный Спаситель, а также обстоятельства этой казни; просьбы и обращения благородных особ, стремившихся предотвратить ужасное убийство; лицемерие и обман, ставшие ответом на их ходатайства; святое поведение блаженного мученика, его христианское мужество и терпение в час смерти — все эти подробности так хорошо известны, что, упомянув их здесь еще раз, мы бы только без нужды огорчили и опечалили читателя, сделав ему ненавистным и отвратительным самое наше повествование. А потому мы не скажем больше ни слова об этой прискорбной трагедии, навлекшей столько позора на наш народ и на исповедуемую им религию.

Не будет, однако, неуместным присовокупить к сказанному краткое описание характера этого человека, дабы потомки уразумели, сколь невосполнимую утрату понесла тогда нация, лишившись государя, чей пример мог бы повлиять на благочестие и нравы народа гораздо сильнее, чем это способны сделать самые строгие законы. Прежде чем вести речь о его достоинствах как государя и короля, расскажем о его человеческих свойствах. Больше, чем кто-либо другой, он заслуживал звания честного человека. Он настолько любил справедливость, что никакие соблазны не могли склонить его к незаконным деяниям — разве что кому-то удавалось, изобразив их в ложном свете, внушить королю веру в их справедливость. Природная мягкость нрава и способность к состраданию всегда удерживали его от суровых мер. А потому он обнаруживал такую готовность миловать преступников, что судьям пришлось сделать ему на сей счет представление, указав, что подобная снисходительность оборачивается ущербом и отсутствием должной безопасности для народа; после чего, обуздав прежнюю свою склонность прощать убийц и разбойников с большой дороги, он быстро убедился, что его строгость принесла благие плоды, ибо число этих тяжких преступлений поразительным образом уменьшилось. Он был чрезвычайно тщателен и щепетилен в исполнении религиозных обязанностей и никогда не предавался забавам и развлечениям, в какую бы раннюю пору они ни начинались, не приняв прежде участия в публичном богослужении, так что в дни охоты капелланам короля приходилось являться к нему очень рано. Равным образом он неукоснительно следовал установленному по часам порядку молитв в собственных покоях и столь сурово требовал от окружающих выражаться о любых религиозных предметах почтительно и с должным благоговением, что не выносил даже намека на легкомыслие или кощунство в речах о религии, каким бы острословием ни пытались это прикрыть. Хотя король находил большое удовольствие и наслаждение в чтении стихов, сочиненных на какой угодно случай, никто не осмеливался показать ему что-либо богохульное или безнравственное: таланты подобного рода в ту пору отнюдь не поощрялись. Он являл собою столь превосходный образец супружеской любви и верности, что люди, не подражавшие ему в этом отношении, не дерзали выставлять напоказ свою распущенность; вдобавок он не только позволял, но и приказывал епископам возбуждать в церковных судах дела против знатных лиц, занимавших высокие посты на королевской службе, если они оказывались виновны в этих порочных и скандальных проступках.

Его царственные добродетели имели, однако, некую примесь, не позволившую им воссиять в совершенном блеске и в полной мере принести должные плоды. Он делал большие пожалования, хотя по натуре не отличался щедростью, что обнаружилось по смерти герцога Бекингема, когда его милости, прежде изливавшиеся потоком, стали чрезвычайно редкими. К тому же, прежде чем совершить какой-то дар, он имел обыкновение слишком долго раздумывать, а потому особы, удостоенные королевской милости, чувствовали меньше признательности за это благодеяние. Он всячески стремился поддержать достоинство монарха, отчего при дворе его царил совершенный порядок, и никто не смел явиться туда, где ему не следовало быть. Он долго и внимательно изучал всякого человека, прежде чем допустить его к своей особе, сторонился незнакомцев и не выносил людей самоуверенных. Он терпеливо выслушивал и тщательно входил во все дела, к чему приучил себя частым участием в заседаниях Тайного совета. Он был очень хорошим судьей и умелым посредником, так что ему нередко удавалось улаживать с помощью убеждения такие тяжбы, которые из-за упрямства и неуступчивости сторон долго тянулись в обычных судах.

Он отличался большим личным мужеством, но ему недоставало энергии и предприимчивости. Обладая превосходным ум, он, однако, не был в этом уверен, отчего нередко менял собственное мнение на другое, худшее, и следовал советам людей, не способных мыслить так же здраво, как он сам, а потому часто проявлял нерешительность, в его положении недопустимую. Будь он человеком более грубым и властным по натуре, ему бы оказывали больше почтения и повиновались охотнее; а его нежелание, когда уже приблизились великие бедствия, пустить в ход некоторые суровые средства, проистекало из кротости и совестливости, которые во всех случаях, когда могла пролиться кровь, склоняли его к выбору более мягкого образа действий, не позволяя прислушаться к словам тех, кто предлагал, пусть даже вполне разумно, употребить строгие меры. Не просто рожденный в Шотландии, но воспитанный шотландцами и постоянно окруженный толпой выходцев оттуда, он всегда питал чрезмерную привязанность к этой нации; лишь немногие англичане состояли при его особе вплоть до восшествия на престол, но и впоследствии большую часть его слуг составляли шотландцы: король верил, что уж они-то никогда ему не изменят.

Блистая всеми добродетелями, он отличался также величайшей воздержанностью. Однажды ему довелось присутствовать на большом и пышном празднестве, на которое собралось великое множество английских и шотландских вельмож, и кто-то выйдя из пиршественной залы, принялся рассказывать королю, какими огромными бокалами пьют вино его товарищи, и как некий граф, не сойдя с места и не изменившись в лице, сумел перепить большинство сотрапезников. «Его следовало бы повесить», — ответил на это король. А вскоре в покои Его Величества заявился, будучи слегка навеселе, и сам граф, желавший показать, сколь целым и невредимым вышел он из недавней битвы. Король послал к нему слугу с приказом немедленно удалиться, после чего граф несколько дней не смел показываться на глаза Его Величеству. Гибели короля содействовало столько удивительных событий, что людям вполне могло прийти в голову, будто против него объединились небо и земля, и самые звезды желали ему смерти. Хотя с того момента, как его власть начала клониться к упадку, множество собственных слуг ему изменило, и лишь немногие сохранили верность, проистекало это предательство отнюдь не из коварного умысла причинить какой-либо вред ему самому, но из личной вражды и нерасположения к другим лицам. Впоследствии страх перед Парламентом и сознание собственной вины заставляли подобных людей хвататься за любую возможность, только бы снискать милость тех, кто мог бы оказаться для них полезным в новых обстоятельствах. Поэтому они принялись шпионить за своим господином и, ожесточаясь сердцем после очередного низкого поступка, укреплялись в готовности совершить следующий — пока иной надежды на собственное спасение, кроме погубления своего законного владыки, у них больше не осталось.

После всего случившегося кто-нибудь мог бы прийти к выводу, и как будто небезосновательному, что только всеобщее нарушение долга верности всеми тремя нациями, и никак не меньше, способно было обречь великого короля на столь страшный конец; между тем совершенно бесспорно, что в тот самый час, когда перед лицом всего света король был столь злодейским образом умерщвлен, он занимал столько места в сердцах и чувствах всех своих подданных, внушал им столько любви и уважения и был столь для желанным для народа всех трех королевств, как ни один из его предшественников в прежние времена. В заключение скажу так: это был достойнейший дворянин, лучший господин, лучший друг, лучший супруг, лучший отец и лучший христианин из всех людей, которых произвел его век. Если же он не был лучшим из королей, если ему недоставало известных способностей и качеств, сделавших царствование иных монархов великим и счастливым, то, во всяком случае, ни один из других государей, коих постигали подобные несчастья, не обладал и половиной его добродетелей и дарований и не был до такой степени чужд всякого рода порокам.