История Великого мятежа

Глава VII (1643)

< Согласившись на переговоры, Палаты постановили, что предметом обсуждения должны стать их первоначальные предложения и первоначальные предложения Его Величества. На первый пункт предложений короля (о немедленном возвращении отнятых у него силой доходов, арсеналов, городов, крепостей и кораблей) комиссары ответили, что «Палаты действительно использовали его доходы, но лишь малую их часть и главным образом на содержание его детей. Со своей стороны, Палаты потребовали, чтобы король вернул взятое им из средств, выделенных на войну в Ирландии, а также оружие и припасы, взятые им из арсеналов. Кроме того, Парламент предложил срыть новые фортификации, построенные в городах, замках и крепостях, приведя их в состояние, в котором находились они до начала смуты, и вывести из них гарнизоны. Комендантов же этих городов, замков и крепостей, а также Портсмута и всех арсеналов, должен назначать король, но из числа лиц, пользующихся доверием Парламента».

На эти предложения, означавшие, по сути, претензию на соучастие в осуществлении верховной власти, король ответил, что «он согласен на срытие укреплений, вывод гарнизонов и приведение крепостей в прежнее состояние, но полагает, что все эти города, замки, крепости и арсеналы должны быть вновь переданы под команду лиц, бывших их комендантами до начал смуты, хотя последние могут быть сняты со своих постов, если против них будут выдвинуты обоснованные возражения».

Всякому очевидно, к чему свелся теперь спорный вопрос: оставит ли Его Величество за собой право распоряжаться высшими должностями, право, которым обладали все английские короли - или же назначение на высшие командные посты будет отныне производиться исключительно с согласия Парламента.

А потому, когда комитет попросил короля разъяснить точный смысл своего предложения, Его Величество ответил, что право назначать на упомянутые должности, которое принадлежало всем его предкам, есть бесспорная часть полномочий монарха, и он не в силах поверить, что его благонамеренные подданные желают ограничить права своего государя.

На следующее возражение комиссаров - «чтобы обеспечить прочный мир, необходимо отыскать надежное средство против страхов и подозрений, а таковым средством может быть лишь принятие предложений Парламента» - король ответил, что «он ожидал от комиссаров разумных доводов, которые опирались бы на существующие законы и доказывали, что он, король, не может претендовать на все эти права, но не ссылок на страхи и подозрения, а поскольку основания для таких страхов и подозрений ему неведомы,то и средство против них он указать бессилен. Рассуждая в подобном духе, комиссары могут прийти к выводу, что короля следует лишить всей его законной власти, ведь любая власть, как и любое полномочие, способны внушать страхи и подозрения. Лучшим же средством против опасной эпидемии страхов и подозрений, как и вернейшим путем к миру, было бы строгое соблюдение всеми сторонами существующих законов».

Не представив каких-либо возражений на доводы Его Величества, комиссары прямо заявили, что «инструкции велят им настаивать на удовлетворении уже изложенных пожеланий Парламента». Король ответил, что «это он может по всей справедливости настаивать на возвращении того, что принадлежит ему по закону, и что предъявленное ему требование - согласиться на ограничение своих прав только потому, что другие люди эти права нарушили или узурпировали - он находит совершенно неразумным».

Затем стороны перешли к обсуждению других вопросов - о роспуске армий и о возвращении короля к Парламенту. Стало ясно, что комиссары не имеют действительных полномочий вести переговоры об условиях роспуска войск, а лишь добиваются того, чтобы первой была распущена армия графа Ньюкасла на севере Англии - иначе говоря, там, где парламентские войска были гораздо слабее. Равным образом, к великому изумлению Его Величества обнаружилось, что комиссары не получили ясных инструкций и по вопросу возвращения короля в Лондон, хотя Палаты упорно внушали народу, что удаление Его Величества от Парламента и явилось главной причиной постигших страну бедствий. Наконец, убедившись, что комиссары по недостатку полномочий не могут сделать сколько-нибудь определенных предложений, король решил обратиться непосредственно к Палатам и 12 апреля 1643 года отправил им послание, в котором было сказано, что

«1. Как только будет принято первое предложение Его Величества, касающееся возвращения доходов, арсеналов, крепостей и кораблей; и Его Величество, а также назначенные им лица, получат то, чего их незаконно лишили;

2. Как только все члены обеих Палат, исключенные, начиная с января 1641 года, за свою верность королю, будут восстановлены в своих правах, принадлежащих им по рождению или по свободному выбору тех, кого они представляют в Парламенте (что, однако, не должно распространяться на епископов);

3. Как только Его Величество и обе Палаты будут надежно защищены от угроз со стороны мятежных сборищ, что, по мысли Его Величества, может быть обеспечено лишь перенесением заседаний Парламента в место, находящееся не менее чем в двадцати милях от Лондона;

Его Величество с радостью согласится на роспуск армий. И тогда, уверен король, свободно и мирно заседающий Парламент примет меры против мятежных проповедей и подстрекательских печатных листков и отменит все незаконные декларации, ордонансы и приказы, и в частности, распоряжение о наборе армии без согласия Его Величества. В этом собрании Его Величество утвердит все билли, имеющие своей целью облегчить разоблачение и ускорить осуждение рекузантов, сделать обязательным воспитание детей католиков в протестантской вере и обеспечить строгое соблюдение уже существующих законов против католиков. Если же настоящие предложения Его Величества будут отвергнуты, весь мир поймет, кто является истинным виновником продолжения войны и страшных бедствий, постигших это несчастное королевство».

Палаты не ответили на это послание, но велели своему комитету немедленно вернуться в Лондон (двадцать дней, отведенных на переговоры, уже истекли). Некоторых комиссаров заподозрили в сговоре с королем; дошло до того, что м-р Мартин вскрыл письмо графа Нортумберленда к супруге, надеясь обнаружить в нем следы тайных интриг, и эта бесстыдная дерзость не встретила особого осуждения.

Иные полагали, что король, выказывая чрезмерную неуступчивость, слишком решительно настаивал на соблюдении своих законных прав, и что если бы он прибег к щедрой раздаче должностей определенным лицам, то сумел бы полностью восстановить свою власть. Сами комиссары возмущались действиями Парламента (или скорее всемогуществом графа Эссекса) и, по-видимому, искренне желали мира. Некоторые даже утверждали, что если бы король назначил лорд-адмиралом графа Нортумберленда (который в беседах с друзьями чистосердечно раскаивался в прежних заблуждениях), то это раскололо бы Палаты, переговоры продолжились бы и все предложения короля были бы приняты. Король, однако, пришел к выводу, что влияние комиссаров не так уж велико, коль скоро им, несмотря на все усилия, не удалось добиться продления срока переговоров; что идти на уступки в вопросе об условиях перемирия, не имея гарантий заключения мира и рискуя,таким образом, оказаться в невыгодном положении при возобновлении военных действий, с его стороны неразумно; и, наконец, что назначение графа Нортумберленда лорд-адмиралом вызовет недовольство других претендентов на этот высокий пост и будет истолковано как чрезмерная снисходительность к человеку, который уже успел нарушить свой долг.

Я полагаю, что подобная милость, оказанная графу Нортумберленду, была бы принята им с благодарностью, помогла бы вызвать разногласия в Палатах и, вероятно, продлила бы переговоры еще на несколько дней, ведь прерваны они были, как заявляли Палаты,только потому, что король не согласился ни с одним из сделанных ему предложений. И однако, я не в силах себе представить, каким образом подобные шаги Его Величества могли бы привести к миру. Ибо (не говоря уже о том, что партия войны желала видеть во главе флота не внушавшего ей подозрения графа Нортумберленда, но преданного ей графа Уорвика), достаточно вспомнить действия, предпринятые Парламентом в то время, пока шли переговоры - секвестр земель епископов, деканов и капитулов и запрет держателям платить ренту владельцам; погром и грабеж, учиненные в часовне королевы в Сомерсет-хаусе под предлогом поисков спрятанного там оружия; приказ задерживать как лазутчиков и судить по законам военного времени всех, кто без дозволения Палат явится из Оксфорда в Лондон или в армию графа Эссекса (хотя сами они каждый день посылали своих людей в Оксфорд) - и всякому станет ясно, что Парламент совершенно не помышлял о мире. Если же мы примем в расчет, чего добивался Парламент от короля - уничтожения епископата, согласия на созыв собрания богословов, назначенных, вопреки законам и обычаям, самими же Палатами, и обещания утвердить любые билли, которые, по совещании с подобными богословами, примет Парламент, -если мы,далее, вспомним, что парламентские комиссары на переговорах не имели по сути никаких полномочий, кроме права передавать королю резолюции Палат и получать его ответы (с чем без труда справился бы обыкновенный посыльный), то нам едва ли покажется, что согласие Его Величества назначить кого-либо из членов Палат лорд-адмиралом помогло бы восстановить законную власть короля и мир в королевстве. >

В субботу 15 апреля, в тот самый день, когда закончились переговоры в Оксфорде, добиться продления которых королю, несмотря на все его усилия, не удалось, граф Эссекс выступил со всем своим войском из Виндзора. Палаты не решились бы на такой поход и не стали бы столь тщательно его готовить, будь они действительно расположены принять какие-либо разумные уступки короля, которые положили бы конец дальнейшим раздорам и, естественно, сделали бы бессмысленными эти огромные расходы. Никогда еще графу не доводилось командовать столь грозной армией — почти шестнадцать тысяч пехоты и свыше трех тысяч кавалерии, столь превосходно снаряженных и обеспеченных всем необходимым для осады, как этого только можно было ожидать от неприятеля, который ни в чем не испытывал нужды, имея в своем полном распоряжении Тауэр и все прочие арсеналы королевства. В Ридинге между тем находилось чуть более трех тысяч пехотинцев и кавалерийский полк примерно в триста всадников; укрепления же его, построенные лишь в качестве прикрытия для стоявших там на зимних квартирах солдат и вовсе не рассчитанные на постоянный гарнизон, были совершенно неспособны выдержать правильную осаду. Между прочим, на военном совете в Оксфорде было решено, что до конца апреля (прежде, как там полагали, неприятель не отважится открыть кампанию) сэр Артур Астон должен разрушить фортификации, вывести свой гарнизон и присоединиться к королю. Но еще более, чем слабость укреплений, оборону города затрудняла нехватка припасов, ибо осажденные, имея всего сорок бочек пороха, не устояли бы и четырех часов против смелого и решительного врага. Недостаток этот проистекал отнюдь не из чьей-либо непредусмотрительности, а потому восполнить его или по крайней мере наладить снабжение войск в настоящем смысле слова, не было никакой возможности. Ведь король совершенно не располагал морскими портами, чтобы через них доставлять в Оксфорд полученную от друзей амуницию, как не сумел он до сих пор завести ни одной мануфактуры для производства военного снаряжения в сколько-нибудь значительных размерах. То, что он привез с собой после Эджхиллской битвы (остатки запаса, доставленного на корабле «Провиденс» еще до поднятия королевского штандарта в Ноттингеме), распределенное по различным гарнизонам, служило его армии во всех походах, и в будущем должно было удовлетворять все его растущие нужды; между тем склады в Ридинге (о скудости коих мы уже упоминали) были, однако, вдвое богаче любых других магазинов, исключая оксфордские. Там в это время хранилось не более сотни бочек пороха; запальных же фитилей в числе, соразмерном даже такому, весьма скромному запасу, не было нигде. Подобную нехватку следует всецело объяснять чрезвычайно стесненными обстоятельствами короля, ибо о недостатке усердия не могло быть и речи — напротив, чтобы восполнить ее и устранить, употреблялись все мыслимые старания и усилия.

Невзирая на все эти затруднения, гарнизон встретил врага весьма смело и уверенно, ведь, по правде говоря, офицеры и солдаты были настолько хороши, насколько этого можно было ожидать в начале войны, и, в изобилии обеспеченные провиантом, не страшились голода. В неприятельской же армии большую часть рядовых составляли новобранцы и лишь немногие из офицеров что-то смыслили в искусстве взятия городов; между тем это была первая осада в Англии. Обложив Ридинг и хорошенько изучив подступы к нему, парламентский главнокомандующий тотчас созвал военный совет, дабы определить, каким образом надлежит действовать — штурмовать город или вести апроши. Мнения разделились. < Одни считали, что армия Эссекса, достаточно многочисленная и снабженная всем необходимым, сможет атаковать слабые ридингские укрепления сразу в нескольких пунктах и где-нибудь наверняка прорвется в город; после чего, воодушевленная взятием Ридинга, она победным маршем пройдет через всю страну. Если же граф предпочтет долгую осаду, то гарнизон постепенно воспрянет духом, тогда как его собственные солдаты, пока еще свежие и бодрые, утратят боевой пыл, а от болезней граф за считанные недели потеряет не меньше людей, чем во время штурма. Другие возражали, указывая на то, что армия Эссекса состоит преимущественно из новобранцев, едва ли пригодных для столь отчаянного предприятия (действительно, из доблестной парламентской пехоты, сражавшейся под Эджхиллом, здесь было не более трех тысяч человек); что следует думать не столько о взятии Ридинга, сколько о битве с главной армией короля, которая наверняка поспешит на выручку осажденным, и если теперь армия Эссекса, единственная опора и надежда Парламента, потерпит неудачу при штурме Ридинга, то впоследствии ей трудно будет устоять в генеральном сражении; опасаться же болезней нет никаких причин, ведь река Темза и близость Лондона позволят надежно обеспечить войска провиантом и фуражом. >

После долгих споров и обсуждений, когда все доводы в пользу того и другого решения подверглись тщательному разбору, большинство участников совета — и главнокомандующий с ним согласился — склонились к тому, что следует рыть апроши. Рассказывают, что за это подали голос присутствовавшие на совете пехотные офицеры, кавалерийские же командиры все как один стояли за штурм. Общее руководство и надзор за осадными работами поручили Филипу Скиппону, бывалому офицеру, успевшему приобрести боевой опыт в Нидерландах, и которого Парламент своей верховной властью назначил теперь заместителем командующего пехотой (что не слишком обрадовало графа Эссекса); сэру же Джону Меррику, назначенному в свое время на эту должность самим главнокомандующим, теперь было поручено начальство над артиллерией.

Рытье траншей продвигалось довольно быстро, ибо условия местности всюду как нельзя лучше благоприятствовали таким работам; вдобавок, поскольку Ридинг лежал в низине, неприятель установил вокруг него множество артиллерийских батарей и с близкой дистанции вел огонь по укреплениям и по самому городу, причинивший, впрочем, гораздо меньше ущерба, чем полагали осаждающие. Из людей известных погиб тогда лишь подполковник Дьюз, храбрый и энергичный молодой человек: ему оторвало ядром ногу, и он скончался на месте, приняв смерть с ясной и спокойной душой. Гарнизон часто устраивал вылазки, и весьма успешные: несколько неприятельских офицеров и немало солдат было убито, еще больше ранено. Последних отправляли в лазареты неподалеку от Лондона; тех же, кого везли в самый Лондон (а туда также ушло изрядное число повозок с ранеными), привозили ночью и размещали по госпиталям в глубокой тайне, чтобы горожане ничего не заметили. Такого рода «военные хитрости» слишком смехотворны, чтобы подробно их описывать, однако Парламент использовал их с великим усердием; несколько человек даже подверглись карам за то, что рассказывали о больших потерях убитыми и ранеными под Ридингом, вера же в эти сообщения считалась верным признаком малигнантства.

Через неделю после начала осады, когда комендант Ридинга сэр Артур Астон находился в караульном помещении на ближайшей к неприятельским апрошам линии, в этот дом внезапно угодило пушечное ядро, и кусок черепицы с пробитой им крыши ранил коменданта в голову, да так тяжело, что вскоре тот лишился чувств. Теперь сэр Артур не только утратил всякую способность лично исполнять обязанности коменданта, но не был даже в силах дать подчиненным какой-либо совет или указание; так что командование принял на себя Ричард Филдинг, старший по возрасту среди полковников ридингского гарнизона. Это происшествие сочли тогда великим несчастьем для короля, ибо во всей его армии не было другого офицера, который пользовался бы столь блестящей славой и перед коим так трепетали бы враги. На следующую ночь после этого происшествия, но еще до того, как о нем узнали в Оксфорде, посланный оттуда отряд под командованием генерал-лейтенанта кавалерии м-ра Уилмота, не встретив серьезного сопротивления, провел в Ридинг пехотный полк в пятьсот человек вместе с запасом пороха, но получил известие о ранении коменданта и о том, что осада должна быть непременно снята в продолжение недели, ибо дольше гарнизон не продержится. Сколь мало готов был король к подобному походу, мы всего яснее поймем, если вспомним, как разбросаны были в ту пору его войска и в каком положении находился тогда он сам в Оксфорде.

Стремительные и успешные маневры сэра Уильяма Уоллера — которого мы оставили посреди его триумфов в Уэльсе, после того, как он совершенно удивительным образом захватил врасплох близ Глостера войска лорда Герберта — вынудили короля послать против него принца Морица с сильным отрядом кавалерии и драгун. Сэр Уильям Уоллер, окрыленный своими победами, подошел к Герифорду, городу вполне благонадежному и недурно укрепленному: он имел мощные каменные стены и несколько орудий; в нем же помимо хорошо вооруженных горожан находились уважаемые и родовитые джентльмены, в том числе ряд офицеров с отличной репутацией, а также до четырех сотен солдат. И, однако, хотя противники не успели потерять ни единого человека, сэр Уильям, к несказанному изумлению всех, кто узнал об этом тогда или услыхал впоследствии, принялся убеждать защитников Герифорда уступить ему город без боя, а самим сдаться в плен на условии сохранения жизни. Так они и сделали, и Уоллер немедленно отослал пленных ради лучшей охраны в Бристоль — после чего поражение офицеров армии лорда Герберта должно казаться нам менее постыдным.

Из Герифорда Уоллер двинулся к Вустеру, но там череда его блестящих побед прервалась, ибо хотя названный город не имел таких сильных укреплений, как Герифорд, а гарнизон его не был столь велик (я веду речь о солдатах — обывателей в Вустере было больше), весь же боевой опыт тамошних офицеров ограничивался тем, чему научились они в ходе этой злосчастной войны; однако храбрые горожане твердо решили не принимать от Уоллера никаких парламентеров, и когда его барабанщик, невзирая на все сделанные ему со стен знаки не приближаться, объявил, что повернет назад не прежде, чем вручит им свое послание, по нему начали стрелять, и он был убит. Когда же сам Уоллер, желая отомстить за это оскорбление, двинул на штурм все свое воинство — а в Вустере имелись одни-единственные старые ворота, без подъемного моста или каких-либо укреплений перед ними, способных помешать неприятелю войти в город — вустерцы встретили гостей столь неучтиво, что сэр Уильям, потеряв нескольких офицеров и до двух десятков рядовых, принужден был спешно ретироваться. После чего — ведь его солдаты не привыкли к такому обращению — он вновь переправился через Северн и, совершая быстрые ночные переходы, столь ловко уклонился от встречи с принцем Морицем (который с не меньшим упорством пытался его настигнуть), что, отделавшись незначительным уроном в мелких стычках, благополучно и с великой славой привел свой отряд через Глостер к стоявшей под Ридигном армии графа Эссекса. Самого же Уоллера вызвали в Лондон, а для какой надобности, о том будет сказано ниже.

Крайнюю нужду (если что-либо одно заслуживало подобного определения там, где нуждались во всем необходимом) Оксфорд терпел в боевых припасах; доставить же их можно было только с севера — других надежд уже не существовало. Но путь туда был столь опасным, что для охраны перевозимой амуниции потребовался бы не просто отряд, но едва ли не целая армия. Ибо хотя в Йоркшире на полях сражений господствовал тогда граф Ньюкасл, однако во всех графствах между Йоркширом и Оксфордом неприятель был гораздо сильнее; многочисленные же его гарнизоны стояли в такой близости от всех дорог, что даже самые осторожные из тайных гонцов короля подвергались величайшей опасности, и на трех перехваченных неприятелем приходился лишь один, подобной участи избегнувший. Чтобы устранить эти препятствия и по крайней мере обеспечить доставку некоторого количества пороха (а также имея в виду охрану и сопровождение королевы на пути в Оксфорд, если Ее Величество будет готова к подобному путешествию), принц Руперт решил лично возглавить поход на север, и примерно в начале апреля (переговоры в Оксфорде продолжались, и еще можно было надеяться на их успех или, во всяком случае, на то, что граф Эссекс не начнет кампанию раньше мая) его высочество в отрядом в тысячу двести кавалеристов и драгун и шестисот-семисот пехотинцев двинулся к Личфилду. Этот город, если бы принцу удалось его захватить и поставить в нем гарнизон, явился бы чрезвычайно удобным пунктом для сообщений с Северной Англией; обладание им помогло бы также овладеть другими небольшими неприятельскими крепостями, расположенными поблизости и подобное сообщение сильно затруднявшими.

Однако на пути к Личфилду, в Уорвикшире, лежал упоминавшийся выше Бирмингем, который успел прославиться тем, что, изменив королю, выказал больше энергии, упрямства и дерзости, чем любой другой город в Англии. Двигаясь с армией из Шрузбери, король (как мы уже рассказывали), несмотря на величайшее злонравие тамошних жителей, проявил к ним величайшую снисходительность, так что им не пришлось пострадать ни от бесчинств распоясавшейся солдатни, ни от суровости его собственного правосудия. Но за такое милосердие короля отблагодарили весьма скверно, ибо уже на другой день по оставлении им Бирмингема горожане захватили повозки с его мебелью и столовым серебром и отправили их в Уорвик-касл; и с тех пор, выказывая чудеса бдительности и усердия, задерживали всякого, кто был королевским гонцом или внушал на сей счет малейшие подозрения. Хотя парламентский гарнизон в Бирмингеме так и не появился — при его застройке и местоположении едва ли можно было помышлять о серьезных фортификациях — жители его с таким рвением старались быть во всем непохожими на добрых подданных короля, что соорудили у обоих концов города некое подобие укреплений, все остальное забаррикадировали и добровольно вызвались не допускать каких-либо сношений с королевскими войсками.

В таком положении и застал их принц Руперт; в городе же в этот момент находился кавалерийский эскадрон из личфилдского гарнизона, который вырос в числе настолько, что совершенно измучил своими нападениями этот край и уже в скором времени мог распространить свою власть на весьма обширную территорию. Его высочество, не веря, что бирмингемцы, узнав о силе его войска, посмеют оказать сопротивление, и вдобавок не желая отвлекаться от исполнения более важного замысла, выслал вперед квартирьеров, чтобы подыскать дома для постоя и обнадежить горожан в том, что если теперь они будут вести себя смирно, то отвечать за прежнее им не придется. Но те — ведь совесть у них была нечиста — принцу не поверили и наотрез отказались впустить его в город. С задором, равным их злобе, они открыли пальбу с жалких своих укреплений, но были быстро сломлены; когда же часть города загорелась, его защитники, бессильные бороться с двумя врагами и в смятении своем не знавшие, который из них опаснее, позволили атакующим войти в Бирмингем без особых потерь. Принц не стал мстить им так, как они того заслуживали, но лишь заставил их искупить свою вину уплатой контрибуции, притом менее значительной, чем этого можно было ожидать при их богатстве, даже если бы их порочность не была столь вопиющей.

При штурме города и в ходе яростного преследования выбитого из него отдельного эскадрона парламентской кавалерии множество ран в голову и в туловище, нанесенных палашами и алебардами, получил граф Денби. Несколько дней спустя он скончался. Поступив в самом начале смуты волонтером в эскадрон принца Руперта, граф нес службу с неутомимым усердием, строго соблюдал дисциплину, а во всех опасных предприятиях выказывал изумительное мужество. И я бы никогда не упомянул о столь маловажном, в сущности, эпизоде, каким явилось взятие Бирмингема, если бы не это несчастье — а также необходимость указать на прискорбное различие, характерное для той войны, когда на одной стороне всякий раз погибал какой-нибудь граф или несколько знатных и богатых особ, тогда как другая сторона, даже будучи наголову разбита, редко теряла хотя бы одного человека, принадлежавшего к известной фамилии или знаменитого чем-нибудь еще, кроме страстной приверженности делу, за которое сложил он свою голову. Дополню, впрочем, этот рассказ и упомяну об одном священнике, убитом во время штурма — после того, как он не только отверг предложенную ему пощаду, но и возбудил гнев солдат невообразимо гнусными оскорблениями чести и особы короля и дерзким отречением от верноподданического долга. В карманах его были найдены листки с описанием развратных действий, которые совершал он с разными женщинами, составленным в непристойных выражениях, невыносимых для скромных ушей. Именно этот человек и был вождем грубой бирмингемской черни, подстрекавшим ее к бунту против государя.

Из Бирмингема, останавливаясь по пути лишь для того, чтобы покончить с двумя-тремя слабыми неприятельскими гарнизонами, не оказавшими особого сопротивления, принц двинулся к Личфилду и легко овладел этим городом; однако личфилдский Клоуз (внутри коего располагались кафедральная церковь и все дома духовенства) был хорошо укреплен и капитулировать не собирался. Стены его, обнесенные широким и глубоким рвом, были столь крепкими, что любая батарея, выставленная принцем, не причинила бы им ни малейшего вреда; комендант, полковник Роузвелл, был человек твердый и решительный, а гарнизон стоял из людей, одушевляемых фанатической преданностью своему делу; вдобавок их численность соответствовала размерам укрепления, которое надлежало защищать, а запасы провианта позволяли удерживать его дольше, нежели принц мог себе позволить стоять перед его стенами. А потому, когда склонить Клоуз к сдаче с помощью переговоров не удалось, многие подумали, что принц откажется от попытки им овладеть, ведь главная сила Руперта заключалась в кавалерии, пехоты же и драгун для подобного предприятия было явно недостаточно. Но то ли эти препятствия и затруднения не были поначалу в полной мере осознаны и приняты в расчет, то ли важность крепости представлялась столь значительной, что для взятия ее сочли разумным пойти на столь же значительный риск, однако принц твердо решил, что не двинется с места, пока не испробует все мыслимые средства, и во исполнение этого замысла, желая пополнить слабую свою пехоту, стянул в Личфилд какие только мог подкрепления из округи. Он также призвал многочисленных офицеров и добровольцев-джентльменов, служивших в его кавалерии, спешиться и принять на себя бремя осадных, на что те великодушно и с полной готовностью согласились, так что менее чем в десять дней Руперт осушил ров и подготовил два моста, чтобы перебросить их через эту преграду. Между тем осажденные делали все, что только могли совершить люди бдительные и отважные: им удалось убить и ранить многих осаждавших, а также открыть и разрушить один из подведенных неприятелем подкопов. Наконец, когда все было готово к штурму, принц велел рано утром взорвать другую мину, что принесло желанный успех, ибо в стене образовалась 20-футовая брешь, притом в таком месте, где защитники Клоуза всего менее этого ожидали. Они, однако, держались чрезвычайно храбро и твердо, успев перебить или ранить весьма многих из числа атакующих (самыми знатными из получивших ранения офицеров были лорд Дигби, полковник Джерард, полковник Уэгстафф и майор Легг), когда же люди принца ворвались в пролом, их противники продолжали драться с прежней яростью (а узость самой бреши и крутой подъем за нею, совершенно непреодолимый для кавалерии, не позволяли проникнуть внутрь значительному числу пехотинцев), и после того, как ими были убиты полковник Ашшер и еще несколько опытных офицеров и взяты новые пленные (полковник Уэгстафф и майор Легг находились в их руках), обороняющиеся добились от принца весьма почетных условий капитуляции, на которые тот, впрочем, охотно согласился, полагая, что в выигрыше оказался именно он. Таким образом, гарнизон, упорной обороной блестяще засвидетельствовав свое мужество, покинул Клоуз с честью и при знаках уважения со стороны неприятеля; а Его Высочество радовался своей победе, хотя этот успех, стоивший ему многих столь ценимых им офицеров и солдат, жестоко подорвал силу его войска. Тогда же — то ли накануне описанного дела, то ли на другой день после него — принц Руперт получил от короля ясный приказ: со всеми своими людьми и со всеми отрядами, какие он только сможет собрать в тех краях, не теряя времени двигаться на помощь осажденному Ридингу (который мы только что оставили в великой опасности). Его Высочество, назначив комендантом Личфилда полковника Бэггота (выходца из хорошей семьи, пользовавшейся в этом графстве большим влиянием) и велев своим эскадронам следовать за ним со всевозможной поспешностью, сам с несколькими слугами помчался к королю в Оксфорд, где обнаружил, что король уже выступил к Ридингу.

Ридингский гарнизон так настойчиво требовал подмоги, а спасение его было столь важным делом, что король счел его не терпящим промедления; дожидаться же, пока вернется со своим войском принц Руперт, неизбежно означало бы терять время. А потому Его Величество, оставив в Оксфорде и прочих городах весьма слабые гарнизоны, с той пехотой и кавалерией, какие он мог быстро собрать, лично двинулся к Ридингу. Король рассчитывал — и не мог надеяться на большее — что с помощью ридингского гарнизона ему удастся внезапно захватить один из осадных лагерей врага и таким образом вывести из города своих людей; после чего, воспользовавшись тем, что неприятельские части разделены реками, он сумеет отступить к Оксфорду (ведь у короля не было и половины тех сил, которыми располагал бы неприятель, соединившись). Когда же король приблизился к городу — день, в который, как уверяли его защитников или как они сами себя уверили, должна была подоспеть подмога, уже прошел — он неожиданно столкнулся с неприятельским отрядом; тот упорно защищал свои позиции, а на выручку ему быстро подходили пехота и кавалерия из других лагерей, так что после весьма жаркой схватки, в которой полегло немало бойцов с обеих сторон, королевский отряд, состоявший примерно из тысячи мушкетеров и предводимый самим графом Фортом, принужден был отступить к своим главным силам. Он сделал это тем поспешнее, что осажденные даже не попытались пробиться на соединение с ним, а ведь именно это и составляло главный расчет короля. Дело в том, что гарнизон, видя, что никто не идет ему на помощь, изъявил готовность вступить в переговоры; неприятель же на это согласился, обе стороны обменялись заложниками и начали обсуждение условий — и тут на выручку Ридингу явился король. Ясно убедившись в силе неприятеля и в мощи его укреплений, все пришли к выводу, что немногочисленная армия короля не сумеет ни снять осаду Ридинга, ни соединиться с гарнизоном, и с этими невеселыми мыслями Его Величество отступил, решив, однако, уже на следующий день предпринять для его спасения все, что только может быть оправдано благоразумием. Между тем нескольким солдатам удалось выбраться из города, а ночью к королю явился сам полковник Филдинг; он описал положение осажденных, сообщил о переговорах и выразил твердую надежду, что гарнизон добьется весьма почетных условий — права выйти из города со всем своим оружием и имуществом. Известие это так обрадовало короля, что он (в присутствии принца Руперта) велел Филдингу принять подобные условия, если их и в самом деле удастся выговорить; ибо единственное, в чем нуждался король и потеря чего грозила ему неминуемой катастрофой, были люди и оружие. Король по-прежнему стоял в Неттлбеде (деревне в семи-восьми милях от Ридинга), ожидая исхода переговоров; в случае же их неудачи он твердо решил сделать все для вызволения гарнизона — каждый, однако, истово молился о том, чтобы осажденные смогли покинуть город по условиям капитуляции. На другой день были приняты статьи, < согласно которым комендант, солдаты и офицеры, как пехота, так и кавалерия, получали право, с барабанным боем и развевающимися знаменами, выйти из города с четырьмя пушками, всеми припасами, обозом, легкими запалами, а также пулями во рту; граф Эссекс обязывался не чинить им препятствий и не возобновлять военных действий, пока они не достигнут Оксфорда; лица, случайно оказавшиеся в городе в начале его осады, могли выйти из него без помех, однако укрывшиеся в Ридинге дезертиры из парламентской армии подлежали выдаче графу Эссексу; жителям же Ридинга было обещано, что их личность и собственность не потерпят никакого ущерба, а всем желающим предоставлялось право покинуть город со своим имуществом в продолжение шести последующих недель. > 27 апреля (через две недели после начала осады) Ридинг был сдан врагу, а гарнизон его соединился с королем и вместе с ним двинулся в Оксфорд. Но когда королевские солдаты, выйдя из города, проходили через расположение неприятеля, их не только осыпали грубой бранью и подвергли недостойному обращению, но и отняли у многих из них оружие, а большую часть обоза разграбили — все это на глазах самого графа Эссекса и старших офицеров, которые, похоже, искреннее возмущались случившимся, но ничего не могли поделать, ибо распоясавшиеся нижние чины в их армии вышли из всякого повиновения. Это нарушение условий было столь вопиющим и получило такую известность, что в продолжение едва ли не всей войны его усердно использовали как предлог, повод и оправдание для жестокостей и беззаконий подобного же рода; и впоследствии, когда уже королевским солдатам нужно было строго соблюдать соглашения о капитуляции, они, вспомнив о ридингских насилиях, принимались, не слушая своих командиров, творить такие же бесчинства. А поскольку каждая из сторон имела теперь в чем упрекнуть другую, то обе они, словно по взаимному согласию, надолго забыли о необходимости честно и точно исполнять заключенные с неприятелем условия.

< Перед выступлением Эссекса в поход на Ридинг в тайном комитете Парламента, руководившем военными действиями, долго спорили о том, не следует ли двинуть армию прямо на Оксфорд (чего настойчиво добивались м-р Гемпден и все те, кто требовал «рубить под корень»), и будь тогда принято именно это решение, король - из-за слабости оксфордского гарнизона и укреплений, а также ввиду наличия в городе двора с множеством знатных лиц и склонных к панике дам - оказался бы в затруднительном положении. Однако другие члены комитета полагали, что с армией, еще не вполне избавившейся от чувства уважения к особе короля, было бы рискованно затевать осаду города, где пребывает Его Величество, и их мнение, поддержанное самим Эссексом, в конце концов взяло верх. >

Хотя поначалу Парламент был чрезвычайно доволен захватом Ридинга, а король искренне рад тому, что весь его гарнизон благополучно соединился с главной армией (ибо нельзя отрицать, что в королевских войсках, узнавших о спасении целых четырех тысяч солдат, которых все уже считали потерянными, ликование было всеобщим), однако впоследствии, когда превратности войны заставили подвести иной итог этому делу, победный восторг обеих партий быстро остыл. Не успел король вернуться в Оксфорд, как среди солдат и офицеров пошли разговоры, что дело здесь нечисто, что в Ридинге была измена, и подобные толки мгновенно распространились по городу. На следующий день полковник Филдинг (а говорили именно о нем) явился к королю и выразил желание, чтобы всю эту историю рассмотрел военный совет. Со своей стороны, рядовые солдаты шумно требовали предать Филдинга суду за измену и сдачу города мятежникам, ведь полковник, твердили они, находился в постоянных сношениях с графом Эссексом, а когда на выручку осажденным подоспела армия короля, не позволил солдатам выступить ей навстречу, хотя командиры уже собрали своих людей и были готовы вести их на прорыв. При этом раздавались неосторожные и гневные слова по адресу самого короля, и Его Величество немедленно распорядился арестовать полковника и предать его военному суду.

< Сам король был крайне разгневан одним из положений третьей статьи - о выдаче Эссексу солдат, дезертировавших из его армии - так как после сдачи Ридинга некоторые из них были схвачены и казнены. Полковник, оправдываясь, заявил, что за все эти статьи он несет точно такую же ответственность, как и прочие члены военного совета, их одобрившие; но ему возразили, что военный совет одобрил статьи только потому, что их, как уверял сам полковник, просмотрел и утвердил король,тогда как в действительности Его Величество не видел полного текста статей капитуляции и дал согласие лишь на главный пункт -о выходе гарнизона с оружием и обозом. Короля глубоко опечалила судьба этих несчастных людей, которые, устыдившись своего участия в мятеже, отдались под его покровительство, но были преданы смерти мятежниками; а потому, желая очистить себя от обвинений, он издал особую прокламацию, в которой объявил, что не знал об этом злополучном исключении, но считает его позорным; и обещал, невзирая на любые опасности, защищать всякого, кто, раскаявшись в измене, вернется к исполнению долга и будет искать его покровительства; тех же, кто заключением такого рода постыдных статей, лишат его подданных королевского покровительства, ожидает суд, подобный военному трибуналу, которому ныне поручено расследовать обстоятельства сдачи Ридинга.

В ходе разбирательства полковнику были предъявлены следующие обвинения: он сдал город, хотя мог защищать его гораздо дольше, ибо не испытывал недостатка в порохе и провианте; он категорически запретил совершить вылазку навстречу армии короля; он много раз позволял выходить из города одной женщине, которая посещала лагерь графа Эссекса, а затем возвращалась в Ридинг; наконец, он убедил военный совет принять условия капитуляции, заявив, будто все статьи уже одобрены королем.

Полковник же в свое оправдание сказал, что он всегда действовал в полном согласии с мнением членов военного совета, а условия капитуляции искренне считал выгодными для Его Величества; что тридцати бочек с порохом, находившихся в его распоряжении, хватило бы лишь на несколько часов штурма; что Его Величество в любом случае намеревался эвакуировать Ридинг; что о приближении королевской армии он узнал лишь после того, как она завязала бой с неприятелем - однако сам он к этому моменту уже вступил в переговоры и обменялся заложниками с осаждавшими, а потому счел противным обычаям войны устраивать вылазку; что женщина, которой он выдавал пропуск на выход из города, была его лазутчицей, доставлявшей весьма ценные сведения; что членам военного совета он говорил лишь о том, что Его Величество согласен с общим смыслом статей, но не упоминал при этом о третьей статье, добиться изменения которой ему, к несчастью, не удалось; что сэр Артур Астон, хотя и неспособный после ранения отдавать приказы, по-видимому, одобрял все его действия и, когда ему прочли означенные статьи, никак не выразил своего неудовольствия. >

Несмотря на все, сказанное им в свою защиту, и на отсутствие даже тени доказательств каких-либо изменнических действий с его стороны, полковника приговорили к отсечению головы за «неподчинение приказам» (некоторые из полученных им приказов он в тогдашней суматохе действительно исполнил не со всей точностью). В конце концов, после долгих и настойчивых ходатайств король отменил это решение, но полк Филдинга отдали другому, и он больше никогда им не командовал. Хотя прежде Филдинг пользовался безупречной репутацией честного и храброго человека, хотя с самого начала смуты он решительно встал на сторону короля и был ранен в бою, хотя впоследствии он как волонтер с такой же отвагой шел на самые опасные предприятия и даже получил высокий пост в другой армии короля, ему так и не удалось оправиться от этого удара и смыть позорное пятно. Я же, не понаслышке знающий о том, что в ту пору утверждала и доказывала каждая из сторон, должен, со своей стороны, заявить, что Филдинг, по глубокому моему убеждению, был невиновен в каком-либо подлом сговоре с неприятелем или в малодушном нежелании делать то, что по разуму можно было тогда сделать. Но в трудной профессии военного, полной взаимной зависти и ревности, всякая неудача оказывается роковой, и восстановить после нее свое доброе имя бывает совсем непросто. Королю же описанная история принесла в конечном счете гораздо больше затруднений и неудобств, чем это казалось поначалу, ведь именно тогда возникли и зародились особые партии при дворе, в армии и в городе, доставившие впоследствии Его Величеству столько тревог и хлопот.

< Процесс Филдинга расколол офицеров. Одни обвиняли своих товарищей в злобном преследовании полковника и в безрассудном потворстве страстям солдат; их самих упрекали в желании спасти Филдинга от заслуженной кары, заодно показав степень своего влияния на короля. Спорили об этом и при дворе, где одни считали полковника виновным, пусть даже его измену и не удалось доказать с полной очевидностью, другие возмущались чрезмерной суровостью первых, а у многих достойных джентльменов, прочно связавших свою судьбу с делом короля, возникло подозрение, что Парламент способен подкупать некоторых офицеров, а их товарищи - обеспечивать виновным безнаказанность. Солдаты же негодовали из-за того, что Филдинг ушел от, как им представлялось, заслуженной кары, тогда как их самих приговаривают к смертной казни за гораздо более мелкие проступки.

Между тем король находил свое положение настолько тяжелым, что при известии о движении армии Эссекса на Оксфорд (несколько дней спустя после потери Ридинга) он, по совету своих старших офицеров, решил отступить на север и соединиться с графом Ньюкаслом. И я ничуть не сомневаюсь, что если бы Эссекс в то время хотя бы изобразил наступление на Оксфорд,то Оксфорд вместе с окрестными укрепленными пунктами были бы ему сданы - вскоре, однако, выяснилось, что армия Эссекса, ослабленная осадой Ридинга, неспособна к немедленному выступлению, а потому король изменил свои планы и решил ждать неприятеля близ Оксфорда. >

Когда установилась наконец погода, позволявшая открыть полевую кампанию, граф Эссекс обнаружил, что слишком раннее выступление в поход ничем ему не помогло. Под Ридингом его солдаты несли тяжелую службу в ужасных условиях, спали под открытым небом, на холоде и под дождем, а потому в армии начались повальные болезни, которые унесли множество жизней; так что теперь графу приходилось думать скорее о возвращении на зимние квартиры, чтобы привести в порядок и пополнить измученное свое войско, нежели о том, чтобы вести его в бой. Он беспрестанно требовал у Парламента присылки всякого рода припасов, однако Палаты не могли в полной мере удовлетворить его нужды; вдобавок новые раздоры и несогласия в Лондоне сильно затрудняли осуществление замыслов неприятеля. Взятие Ридинга — победа, которую Парламент отпраздновал с шумным ликованием и торжеством и от которой в Сити твердо ожидали всевозможных благих последствий в будущем — оказалось, как теперь стало ясно, совершенно бесполезным. Король сохранил в целости всю свою армию, а потерял лишь один-единственный город, который к тому же и не думал защищать (и с которым неприятель сам не знал, что делать), и теперь готов был начать кампанию, тогда как парламентское войско было вконец обессилено болезнями и крайне нуждалось во всем необходимом для выступления в поход, а его главнокомандующий каждый день слал Палатам новые жалобы и сетовал на бестолковые приказы, данные вопреки его советам и аргументам и доведшие армию до столь плачевного состояния.

Вернувшиеся из Оксфорда комиссары, раздосадованные резким и нелепым прекращением переговоров, рассказывали всем и каждому о любезности Его Величества и прямо утверждали, что настроение Тайного совета в Оксфорде отнюдь не таково, каким его пытается представить Парламент. К тому же они были глубоко оскорблены подозрением в нечестности, а граф Нортумберленд, узнав о вскрытии Гарри Мартином письма, отправленного им из Оксфорда супруге, по завершении совместной конференции Палат в Расписном зале отвел его в сторону и потребовал объяснений; Мартин ответил грубостью, и граф ударил его палкой в присутствии членов Палат, после чего многие схватились за шпаги, к великому позору для Парламента.

Эти и им подобные безобразные сцены и жестокие раздоры нанесли сильнейший удар по репутации партии мятежа, заставив многих думать, что она погубит себя сама, без всяких усилий со стороны врага. Королевская же партия, при взгляде на нее из Лондона, казалась гораздо более сплоченной и вполне воспрянувшей духом, подтверждением чего служили частые известия о разгроме парламентских частей на их квартирах и о больших потерях вследствие внезапных набегов кавалерии короля, отряды которой, совершая ночные марши самыми неожиданными путями, доходили порой чуть ли не до Лондона и захватывали множество пленных, полагавших себя в полной безопасности в своих домах или во время путешествий, и требовали за них немалый выкуп — так что, несмотря на бесчисленные обещания и уже принятые меры, недостаток в средствах ощущался острее, чем прежде, Парламент испытывал еще большую нужду в деньгах и все настойчивее требовал их от граждан Сити. Рассеять королевскую армию и возвратить короля Парламенту так и не удалось; зато Палаты распорядились строить укрепления вокруг Лондона, дабы защитить столицу от атаки королевских войск, и этот приказ начали усердно приводить в исполнение. Народу, наблюдавшему за этими событиями, положение Парламента казалось даже более скверным, чем оно было на самом деле, однако мятежники были бесконечно далеки от мыслей о мире и согласии — Палата общин разбушевалась как никогда прежде и всякий день выступала с новыми чудовищными планами. Так, для покрытия своих расходов на войну она задумала ввести акцизный сбор, иначе говоря, возложить на английский народ бремя, которого в прежние времена он никогда не опасался, полагая его позорным признаком рабского состояния прочих наций. А в видах более удобного осуществления своей верховной власти общины решили обзавестись новой Большой печатью, каковой отныне надлежало всегда пребывать в Парламенте. Однако лорды, еще не созревшие для подобных дерзостей, категорически отвергли оба предложения.

Пока обе армии стояли на месте, одна под Ридингом, другая близ Абингдона и Оксфорда, не пытаясь чем-либо обеспокоить противника или навязать ему бой, если не считать мелких стычек между небольшими отрядами, в которых люди короля обыкновенно брали верх — когда, например, молодой граф Нортгемптон столкнулся с партией конницы и пехоты из Нортгемптона, полагавшей себя достаточно сильной, чтобы овладеть Бенбери, обратил в бегство кавалерию, перебил свыше двухсот пехотинцев и еще столько же взял в плен, по большей части тяжело раненными (победу свою молодой граф считал жертвоприношением в память отца) — к королю, под прикрытием сильного кавалерийского отряда, было доставлено от графа Ньюкасла изрядное количество разнообразных боевых припасов, нехватка коих внушала всем его сторонникам самые печальные мысли. Как только поступили эти припасы, а король узнал, что положение его армии, как на севере, так и на западе, меняется к лучшему, и заключил, что сам он уже способен сразиться с графом Эсексом, Его Величество решил сделать еще одну попытку склонить Палаты к разумному миру, для чего отправил им с собственным слугой послание, в котором было сказано, что < «поскольку Парламент более месяца не отвечает на послание Его Величества от 12 апреля, король вправе думать, что отныне никто не посмеет обвинить его в том, что он не предпринял всех возможных усилий ради достижения мире; однако, приняв в расчет страшные бедствия, уже постигшие его королевства, а также будущие несчастья, коими непременно обернется продолжение войны, Его Величество еще раз призывает Парламент дать ответ на его милостивое послание. К этому шагу его побуждает единственно лишь христианское сострадание к собственному народу, ибо всякому должно быть известно, что теперь армия Его Величества достаточно сильна. Если же надежды Его Величества вновь будут обмануты, то вся вина за кровь, грабежи и разрушения падет на тех, кто оказался глух к голосу мира и согласия».

Палата пэров приняла это послание со всеми знаками уважения и любезно обошлась с посланником, но когда пэры предложили общинам совместно подготовить ответное обращение к королю, те распорядились арестовать и предать военному суду джентльмена, доставившего послание короля. При этом Нижняя палата сослалась на отданный ею во время оксфордских переговоров приказ, согласно которому всякий человек, явившийся из Оксфорда в Лондон без пропуска от графа Эссекса, подлежал наказанию как вражеский лазутчик - хотя лорды не утвердили этот приказ, король о нем не знал, а сами общины в то время без всяких формальностей отправляли своих гонцов к королю.

Лорды попытались было вмешаться, но безуспешно, а общины, полагая, что самая мысль о возможности мира есть величайшая помеха для продолжения войны, и желая истребить всякую надежду на примирение, стали действовать еще решительнее. Вместо ответа королю они обвинили в государственной измене королеву - «за помощь супругу оружием и боевыми припасами в его войне против Парламента» - а собрание богословов, согласия на созыв которого добивались от короля во время переговоров, созвали теперь собственным ордонансом.

За несколько месяцев до описанных выше событий принц Руперт задумал овладеть Бристолем с помощью видных его граждан, измученных тиранией Парламента; но прежде чем отряд принца подступил к городу,замысел сторонников короля был раскрыта многие именитые граждане арестованы по приказу бристольского коменданта Натаниэла Финнза (сына лорда Сэя), после чего военный суд приговорил к повешению Джорджа Бучера и олдермена Йоманса. Парламент таким образом желал показать всем и каждому, что путь к миру можно проложить единственно лишь мечом.

А сейчас речь пойдет об одном происшествии в Лондоне, которое нанесло роковой удар сторонникам мира, возбудило бешеную злобу против короля и помогло сплотиться его врагам, жаждавшим продолжения войны. Многое в этой истории остается неясным, я же попытаюсь изложить то, что узнал от других или вывел сам на основе разумных предположений.

Одним из членов Палаты общин был м-р Уоллер, человек богатый, остроумный и чрезвычайно красноречивый. Все видели в нем твердого приверженца монархии и церкви, и когда между Его Величеством и Парламентом произошел раскол, Уоллер, имевший связи в кругу особ, близких к королю, покинул Лондон. Но после поднятия штандарта в Ноттингеме он, с одобрения короля, возвратился в Парламент, где весьма резко и нелицеприятно отзывался о действиях мятежной партии, что снискало ему славу самого смелого защитника короны в обеих Палатах и побудило лордов и коммонеров, желавших спасти королевство от гибели, с полной откровенностью делиться с ним своими мыслями.

У Уоллера был зять, м-р Томкинс, служивший в совете королевы, человек способный и уважаемый. Пользуясь отличной репутацией в Сити, он много общался с людьми, недовольными мерами Парламента, и получал от них сведения о настроениях народа. В конце концов Уоллер и Томкинс пришли к мысли, что если бы удалось объединить усилия противников войны в Палатах и в Сити,то совместные их действия могли бы принудить Парламент к заключению мира на приемлемых для короля условиях и уберечь Англию от новых бедствий.

В это время из Ирландии вернулся лорд Конви; возмущенный действиями Парламента, он вошел в тесные сношения с Уоллером, а также близкими последнему графом Нортумберлендом и графом Портлендом. Рассуждая больше как солдат, Конви говорил своим единомышленникам, что им следует подробно изучить мнения жителей Лондона и окрестностей и составить точные списки приверженцев короля, его противников и людей безразличных - чтобы, в случае какой-нибудь крайности, иметь ясное представление о силе партий и уметь отличить друзей от врагов.

Я, впрочем, убежден, что весь их замысел сводился к следующему: объединить усилия благонамеренных граждан, побудить их к отказу от уплаты военных налогов и тем самым (а также совместными петициями в пользу мира) склонить Парламент к прекращению войны. Возможно, кое-кто и заводил речь о расположении арсеналов или о необходимости иметь особые опознавательные знаки - ведь они были вправе позаботиться о своей безопасности на тот случай, если мятежная партия, чего они действительно опасались, устроит резню сторонников короля, - но даже эти вещи скорее мимоходом упоминались в их беседах, нежели всерьез обсуждались. Думать же, что эти люди замышляли открыть ворота армии короля или собрать в Лондоне собственную армию, внезапно напасть на Парламент или захватить кого-либо из его членов, нет ни малейших оснований - а если бы таковые существовали,то парламентский комитет непременно о них сообщил бы после того, как м-р Уоллер выложил его членам на допросе все, что знал, слышал или придумал сам, и комитету не пришлось бы прибегать к натяжкам, искажениям и двусмысленным толкованиям или привязывать сказанное в Лондоне к сделанному в Оксфорде, в другое время и для других целей, дабы представить совершенно разные события в виде единого заговора.

Дело в том, что когда король обосновался в Оксфорде, к нему явились многие уважаемые лондонские граждане, подвергшиеся преследованиям со стороны Парламента; эти люди, в надежде на весеннее наступление королевской армии, высказывались порой в том смысле, что они могли бы на собственный счет набрать несколько полков пехоты и кавалерии, а затем соединиться со своими единомышленниками в Кенте. Один из них, сэр Николас Крсип, человек состоятельный и энергичный, поддерживал постоянную переписку со своими лондонскими друзьями. Переоценив силу сторонников короля в Лондоне и поспешно заключив, что все честные люди непременно окажутся также и людьми бесстрашными, он попросил Его Величество выдать ему скрепленную Большой государственной печатью доверенность - полномочие, равнозначное приказу о созыве ополчения - дабы поименованные в ней люди вместе со своими единомышленниками могли бы в подходящий момент выступить в пользу короля.

Король возразил, указав на опасность, которой подвергнут себя эти люди, но когда Крисп ответил, что они сами желают получить такую доверенность, а без нее действовать не станут, в конце концов согласился и поручил Криспу составить текст доверенности, внести в нее нужные имена и отправить ее в Лондон, посвятив в это дело только тех, кого он, Крисп, сам найдет нужным (отчего вся эта история и осталась неизвестной министрам Его Величества).

Между тем в Оксфорд, с разрешения Парламента, прибыла по своим делам леди Обиньи. Она-то, по просьбе короля, и привезла на обратном пути в Лондон означенную доверенность, спрятанную в шкатулке. Каким образом доверенность была затем обнаружена, мне не известно, ибо хотя м-р Уоллер был вхож к леди Обиньи, считавшей его человеком, всецело преданным королю, однако сообщить ему о содержимом шкатулки она не могла, ибо сама об этот ничего не знала.

Около этого времени слуга м-ра Томкинса, не раз слышавший обрывки разговоров своего господина с м-ром Уоллером, решил узнать больше, для чего спрятался за занавеской во время очередной их беседы - а затем поспешил к м-ру Пиму и рассказал ему все, что смог услышать, а может быть, и сочинить. И вот, в среду 31 мая, в день торжественного поста, когда Палаты, по своему обыкновению, слушали проповедь в церкви св. Маргариты, Пиму вдруг принесли какую-то записку, после чего он, вместе с ближайшими сподвижниками, не дождавшись конца службы, спешно покинул церковь. Когда же встревоженные Палаты вновь собрались после проповеди, им было объявлено, что перехвачены письма к королю, открывшие план заговора, цель коего - предать Сити и Парламент в руки кавалеров; и что замысел этот должен быть приведен в исполнение в самое ближайшее время. Палаты немедленно учредили следственную комиссию, которая в ту же ночь арестовала м-ра Уоллера и м-ра Томкинса, а на другой день еще нескольких человек.

Потеряв голову от страха, Уоллер рассказал все, что слышал и видел, не утаив ни единого имени; он сообщил даже то, что говорили ему раздраженные действиями Парламента знатные дамы, каким образом поддерживали они сношения с королевскими министрами в Оксфорде и получали оттуда сведения. Он также донес комиссии, что граф Портленд и лорд Конви участвовали в беседах с недовольными гражданами Сити и давали им советы и указания; а граф Нортумберленд желал успеха любому предприятию, которое могло бы положить конец неистовству Палат и приблизить мир с королем.

К этому времени в руках у членов комиссии уже находилась королевская доверенность, и теперь они решили смешать не связанные между собой события, представив их публике как единую конспирацию. Скрыв многое из полученных на допросах показаний (и, в частности, ни словом не обмолвившись о лордах и иных особах, не подвергшихся аресту), комиссия объявила, что настоящий заговор восходит к последней петиции о мире, поданной на Рождество; что заговорщики намеревались погубить всех своих противников; что они имели связи в обеих армиях, в Парламенте и при дворе, а сношения с королевскими министрами и с государственным секретарем лордом Фолклендом поддерживали главным образом через м-ра Уоллера и м-ра Томкинса; что король одобрил их замыслы, а свои инструкции заговорщикам направлял (под предлогом продолжения переговоров) через доверенных лиц, одним из которых и был м-р Александр Гемпден, доставивший последнее послание Его Величества; что через леди Обиньи они получили из Оксфорда полномочие вооруженной рукой истребить Парламент и его сторонников как изменников и мятежников; что совсем недавно через королевского слугу, некоего Хессела, они дали знать лорду Фолкленду о своей готовности привести план заговора в исполнение и получили приказ сделать это как можно скорее.

Замысел же их, утверждала комиссия, заключался в том, чтобы захватить детей короля, арестовать виднейших членов обеих Палат, лорд-мэра и командиров милиции, овладеть внешними укреплениями, арсеналами, мостами,Тауэром, воротами, впустить армию короля и уничтожить всех, кто окажет ей сопротивление именем Парламента; опираясь на вооруженную силу, отказаться от уплаты всех налогов, взимаемых Парламентом на содержание армии, и с помощью королевских войск совершенно запугать и подчинить своей воле Парламент.

Потрясенные этими известиями, Палаты тотчас же согласились назначить день благодарственного молебна Господу за чудесное спасение - дабы никто не посмел усомниться в том, что сие чудесное спасение имело место, а заговор существовал в действительности, а не был чьей-то хитрой выдумкой. Затем было объявлено, что поскольку в только что раскрытом страшном заговоре оказались замешаны, как можно предположить, многие лорды и коммонеры,то ныне, чтобы очистить себя от подозрений, все члены Парламента должны торжественно заявить о своей непричастности к заговору и дать обязательство всячески противиться подобным замыслам в будущем. Люди умеренных взглядов, неизменно поддерживавшие предложения в пользу мира, не осмелились возражать, опасаясь, что их сочтут участниками заговора, ведь большинство из них в откровенных беседах с Уоллером успели наговорить множество таких вещей, которые теперь могли быть истолкованы в самом невыгодном свете. Так 6 июня 1643 года появились «Священная клятва и Ковенант, принятые лордами и общинами в Парламенте по раскрытии коварного и ужасного заговора, имевшего целью погубить Парламент и королевство», где было сказано, что «поскольку в королевстве существует папистский заговор с целью уничтожить протестантскую реформированную религию (для чего была набрана папистская армия, действующая ныне в разных частях королевства); и ввиду недавнего разоблачения, по великой милости Божией, страшного заговора некоторых лиц, намеревавшихся соединиться с армией короля и захватить Лондон - все честные люди, любящие свою страну, должны связать себя узами Священной клятвы и Ковенанта:

69. Я, имярек, смиряясь и благоговея перед Божьим величеством, с сокрушением сердечным признаю собственные грехи, а также грехи нации, навлекшие на нее великие бедствия и кары; я обещаю не давать согласия на прекращение вооруженной борьбы, доколе паписты, ведущие открытую войну против Парламента, не понесут справедливого наказания; и клянусь всеми силами поддерживать войска, выставленные обеими Палатами Парламента против королевской армии, набранной без согласия Палат».

Таким образом, этот Ковенант означал прямое и недвусмысленное объявление войны Его Величеству и категорический отказ заключать мир до тех пор, пока король не окажется в полной власти Парламента. По настоянию Палат, поддержанных верным им духовенством, Ковенант был принят гражданами Сити и армией; всякий же, кто не желал его принимать, подвергался преследованиям как отъявленный малигнант.

Обеспечив себя на будущее от любых требований мира, мятежники приговорили к смертной казни м-ра Томкинса и его ближайшего единомышленника м-ра Чалонера, состоятельного и уважаемого человека. Оба были повешены. Хессел умер в тюрьме, избавив суд от лишних хлопот. Против м-ра Гемпдена у судей не было других улик, кроме показаний Уоллера; ему не вынесли никакого приговора, но держали в заключении, пока он не скончался. Прочим гражданам, чьи имена упоминались в королевской доверенности, сохранили жизнь, хотя клеймо малигнантов обернулось для них разорением, так как имущество их было конфисковано.

Совершенно ясно, что присланная из Оксфорда через леди Обиньи доверенность не имела никакого отношения к тем разговорам, которые вели между собой Уоллер, Томкинс и граждане Сити, и что сами они об этой доверенности ничего не знали и не замышляли вооруженного выступления - в противном случае их имена были бы упомянуты в доверенности. Я вполне убежден (и это явствует из переписки между м-ром Томкинсом и лордом Фолклендом), что планы лондонских граждан не шли дальше объединения сторонников мира, с тем чтобы решительным отказом платить налоги на войну показать степень своего влияния в Сити и таким образом принудить неистовую партию к переговорам. Именно к этому, а отнюдь не к вооруженному восстанию, и побуждал их всякий раз в своих ответах лорд Фолкленд. Но если бы я, исследуя эту историю, обнаружил какие-либо причины и основания полагать, что замыслы короля простирались дальше,то я не стал бы этого скрывать, ибо никто не станет спорить, что если бы король мог тогда питать сколько-нибудь обоснованные надежды на захват Лондона, главной опоры мятежников, и разгром тех, кто под именем Парламента развязал против него войну, то он, прибегнув к открытой силе и к тайным средствам, сделал бы все для осуществления подобных планов.

Граф Портленд и лорд Конви, единственным свидетелем против которых был Уоллер, на очной ставке с ним решительно отвергли все обвинения и в конце концов были отпущены на поруки. Сам же Уоллер, изображавший мучительное, до потери рассудка, раскаяние, отчаянно цеплялся за жизнь - он льстил, унижался, доносил, умолял, давал кому следует деньги; когда же Уоллеру позволили выступить в свою защиту перед Нижней палатой, он весьма ловко и с необыкновенным красноречием открыл общинам глаза на то, сколь неблагоразумно с их стороны создавать опасный прецедент, допуская, чтобы одного из членов Палаты, пусть даже совершенно недостойного, судили солдаты. Благодаря своим блестящим ораторским способностям Уоллер избежал военного суда и смертного приговора, отделавшись штрафом в 10 тысяч фунтов (Парламент нуждался в деньгах) и изгнанием из Англии. >

Эти грозные меры не произвели значительного эффекта за пределами Лондона; напротив, деньги поступали медленно, пополнения в людях — еще медленнее, из чего явствовало, что сердца большинства англичан жаждут мира, а не продолжения распри. Граф же Эссекс из-за ужасного расстройства своей поредевшей от болезней армии смог отойти от Ридинга лишь шесть недель спустя, почему многие и поспешили заключить (хотя рассчитывать на подобное заранее не было разумных оснований), что, продержись Ридинг сколько-нибудь значительное время, графу пришлось бы снять осаду города. По этой же причине граф и согласился с готовностью на столь выгодные для осажденных кондиции, ведь если бы он мог простоять под Ридингом дольше, гарнизон последнего, и граф это хорошо понимал, был бы принужден капитулировать на гораздо худших условиях; опасаться же, что осажденных сможет выручить король, Эссексу и в голову не приходило. В конце концов, поскольку иного способа успокоить недовольных в лондонском Сити не существовало, он двинулся в направлении Оксфорда — не для того, чтобы предпринять что-либо серьезное против названного города, а скорее затем, чтобы прикрыть Бекингемшир, сильно тревожимый в то время конницей короля. С этой целью он и учредил свою главную квартиру в Тейме, в десяти милях от Оксфорда и у самых границ этого графства.

В начале войны многие офицеры только что распущенной шотландской армии, некогда служившие во Франции и в Германии, поступили на службу Парламенту; в числе подобных шотландцев немало было людей достойных, но еще больше — столь же скверных, как и то дело, которое взялись они теперь защищать. К первому разряду принадлежал полковник Урри, человек с именем и репутацией, отличный кавалерийский офицер — именно он командовал при Эджхилле частями кавалерии, спасшими парламентскую армию от разгрома. Впоследствии же, придя к мысли, что ценят его здесь не так высоко, как он того заслуживает (шотландцам вообще трудно угодить в этом отношении), и не питая к делу Парламента иной приверженности, кроме той, какую могло внушить жалованье, он решил оставить эту службу и перейти на сторону короля, для чего вступил в переписку с главнокомандующим армией Его Величества графом Брентфордом, под началом которого служил некогда в Германии. Пока граф Эссекс находился в Тейме, а его войска стояли на квартирах вокруг, Урри прибыл в Оксфорд — в экипаже, который приличествовал кавалерийскому полковнику, получавшему хорошее жалованье. Король принял его чрезвычайно милостиво, и уже на другой день, желая доказать совершенную искренность своих намерений, Урри явился к принцу Руперту и сообщил, где располагается парламентская кавалерия и сколь разбросаны ее квартиры, а чтобы засвидетельствовать преданность королю, изъявил готовность присоединиться простым волонтером к сильному отряду, который совершит на нее внезапное нападение. Когда же принц назначил для этого дела такой отряд, Урри отправился вместе с ним и, двигаясь в стороне от большой дороги, вывел всадников Руперта к городу, где стоял полк парламентской кавалерии. Люди принца перебили или взяли в плен большую часть вражеских солдат и офицеров, а затем обрушились на другие лагеря и вновь имели успех, так что в Оксфорд они вернулись с немалым числом пленных, нанеся неприятелю весьма чувствительный урон.

Тотчас по возвращении полковник Урри предложил принцу атаковать квартиры парламентской армии близ Тейма: направляясь в Оксфорд, он проехал через этот город и теперь отлично знал расположение вражеских частей. Он заверил принца, что если тот выступит вовремя, прежде чем неприятель успеет уйти в другое место (что, как он полагал, парламентский главнокомандующий вскоре и сделает), то его предприятие непременно увенчается успехом. То, чего уже удалось добиться, так воодушевило принца, что следующий смелый набег он решил возглавить лично и произвел его весьма счастливо. Выехав субботним утром из ворот Оксфорда, кавалеристы Руперта проникли вглубь расположения врага до самого Хай-Уикома и атаковали названный город с восточной, лондонской, стороны, мятежниками совершенно не охраняемой, ибо ожидать неприятеля оттуда им и в голову не приходило. Стоявшие в Хай-Уикоме пехотный и кавалерийский полки были изрублены или взяты в плен, победители захватили также богатые трофеи и увели всех лошадей. Оттуда они повернули назад, к другому лагерю, расположенному менее чем в двух милях от ставки самого главнокомандующего. Мятежники, не опасаясь встретить неприятеля, квартировали там с такой же беспечностью, как и в Хай-Уикоме, а потому их постигла та же судьба — все они были перебиты или взяты в плен. Совершив таким образом все задуманное и теперь изрядно обремененный пленными и добычей (вдобавок уже начинало светать), принц решил, что пора возвращаться в Оксфорд. Он велел своим людям уходить как можно быстрее, пока они не доберутся до моста (а до него было еще две мили), где он заранее разместил отряд, который должен был прикрыть их отход. Тревожные известия, однако, достигли графа Эссекса; тот немедленно собрал находившиеся поблизости эскадроны и послал их в погоню за принцем, приказав тревожить и отвлекать его мелкими стычками, пока не подоспеет он сам с пехотой и прочими эскадронами, что он и попытался сделать со всей поспешностью. Когда принц уже почти пересек обширную равнину под названием Чалгровфилд и готов был выйти на дорогу, которая вела прямо к мосту, сзади была замечена неприятельская кавалерия, стремительно его преследовавшая; теперь она могла с легкостью настигнуть его людей на узкой дороге, что неизбежно внесло бы в их ряды страшное расстройство. А потому принц решил остановиться и ждать врага в открытом поле, хотя его собственные кавалеристы были до крайности утомлены, а июньское солнце (было уже около восьми часов утра) палило нещадно. Конвою с пленными он приказал как можно скорее уходить к мосту, а всем остальным (ибо некоторые уже выехали на дорогу) — вернуться. Затем принц выстроил на этом поле, как нашел нужным, свои эскадроны, чтобы встретить неприятеля, в действиях которого было больше спешки и меньше порядка, чем того требовали обстоятельства. Отряд противника, превосходивший людей Руперта числом, имел в своем составе много старших офицеров, которые, находясь при графе Эссексе в момент, когда поднялась тревога, не стали дожидаться подхода собственных частей, но присоединились к тем эскадронам, которые уже готовы были пуститься в погоню за (как им казалось) удиравшим без оглядки неприятелем; и теперь они рвались отомстить Руперту за ночной разгром, пока не подоспел сам главнокомандующий, чтобы разделить с ними лавры победы — хотя войска графа были уже в виду. Но принц дал им такой отпор, что хотя передние ряды неприятельской конницы атаковали яростно и отважно — там дрались многие из лучших офицеров, и немало высших чинов полегло в бою — прочие выказали гораздо меньше решимости и вскоре обратились в беспорядочное бегство; преследование их продолжалось до тех пор, пока они не достигли главных сил графа Эссекса. Тот, находившийся примерно в миле от места сражения, остановился, чтобы привести в порядок бегущие эскадроны и выяснить подробности неудачи; так что принц со своими кавалеристами быстро отступил и, двигаясь по дороге, успел выйти к мосту прежде, чем туда подоспели солдаты графа. Последние рассудили за благо дальше не соваться, ибо мост охранял сильный отряд пехоты, которая к тому же занимала весьма удобные позиции в живых изгородях по обеим сторонам дороги. Таким образом, около полудня или несколько позже принц вернулся в Оксфорд с большей частью тех, кого он повел оттуда в поход (кроме весьма немногих, погибших в бою), и почти с двумя сотнями неприятельских пленных, в числе коих оказались семь кавалерийских корнетов и четыре пехотных прапорщика.

< Принц представил полковника Урри королю, засвидетельствовав выказанные им в деле личную храбрость и талант военачальника, после чего король посвятил его в рыцари и назначил командиром кавалерийского полка. Многие обвиняли Урри в измене Парламенту, но совершенно несправедливо, ведь он уже давно заявил свои претензии и потребовал удовлетворения (на что, по мнению графа Эссекса, имел полное право). Однако, будучи отличным офицером, но человеком гордым, высокомерным и до крайности распущенным, Урри успел нажить себе немало врагов, и Парламент, надеясь без труда заменить его командиром столь же опытным, но более добродетельным, отказал полковнику в просьбе. Урри объявил, что впредь не станет служить Парламенту, и вернул свой офицерский патент графу Эссексу; когда же от него потребовали дать слово в том, что он никогда не перейдет на сторону короля, Урри наотрез отказался принять на себя какие-либо обязательства на сей счет и, проведя около месяца в Лондоне, в конце концов прибыл в Оксфорд. >

Успех принца в последнем его предприятии пришелся как нельзя более кстати: он поднял настроение в Оксфорде и смягчил на время раздоры и несогласия, слишком часто вспыхивавшие там между разными партиями и доставлявшие столько беспокойств королю. Успех этот был действительно велик, что вытекало хотя бы из числа пленных, многие из коих оказались особами высокого звания; к тому же известны были имена многих неприятельских офицеров, оставшихся лежать на поле битвы. Среди них был полковник Гантер, считавшийся лучшим кавалерийским офицером в парламентской армии. Он давно питал ненависть к церкви и еще до начала смуты навлек на себя по этой причине суровые порицания, за которые мечтал с тех пор отомстить. Один из взятых в бою пленных уверял, что ранен м-р Гемпден, ибо он сам видел, как тот, бессильно опустив голову и опираясь руками о шею лошади, покидал, против своего обыкновения, поле битвы еще до окончания дела, из чего он и заключил, что Гемпден ранен. Из полученных на другой день известий явствовало, что принц одержал победу даже более крупную, чем это казалось поначалу: по достоверным сведениям, неприятель понес огромные потери на своих квартирах, три или четыре полка были наголову разбиты, многие из лучших офицеров погибли или получили раны, не оставлявшие им надежд на выздоровление.

Среди прочих в плен попали полковник Шеффилд, младший сын графа Малгрейва, и полковник Бекли, шотландец. Оба действительно были ранены и так умело изображали страшные муки — казалось, будто они находятся при последнем издыхании — что их оставили в частном доме неподалеку от Чалгровфилда. Полковники при этом дали честное слово, что не предпримут попыток к бегству и не воспользуются для этого чьей-то помощью, но, как только их раны будут перевязаны, и они почувствуют себя лучше, сами явятся в качестве пленных в Оксфорд. Но едва королевские войска ушли, как они дали о себе знать товарищам по оружию и уже на другой день оказались достаточно здоровы, чтобы присланный графом Эссексом сильный отряд смог доставить их в Тейм. Утверждая, что они никогда не признавали себя пленными, отрицая данное ими честное слово и отказавшись исполнить обещанное, они нарушили обычаи войны в такой же степени, в какой, подняв оружие против короля, преступили долг верности. Но тем, что в немалой мере возместило бы горечь поражения и не могло не прибавить блеска победе, стала смерть м-ра Гемпдена. Он был ранен в плечо двумя пулями, которые раздробили ему кость, а три недели спустя умер в страшных мучениях, что повергло его партию в такой ужас, словно вся парламентская армия была разбита или совершенно уничтожена.

Многие обратили внимание (ведь после столь важных и знаменательных событий люди часто делают подобные замечания), что Чалгровфилд, где произошел бой и м-р Гемпден получил смертельные раны, был тем самым местом, где он впервые привел в исполнение парламентский ордонанс о милиции и таким образом вовлек в мятеж графство, в котором пользовался огромным уважением. Взятые в тот день пленные все как один утверждали, что когда утром, после нападения принца на их квартиры, поднялась тревога, Гемпден приложил все усилия, чтобы быстро собрать войска для преследования неприятеля и, сам будучи пехотным полковником, присоединился простым волонтером к тем кавалеристам, которые первыми оказались готовы к погоне; когда же отступавший перед ними принц вдруг остановился, и все офицеры сочли, что им следует дождаться подхода главных сил, он единственный выступил против такого решения и, пустив в дело свой громадный авторитет (уступавший лишь авторитету самого главнокомандующего), убедил их немедленно атаковать — столь неудержимо влекла его вперед судьба, желавшая, чтобы Гемпден понес наказание именно там, где годом ранее совершил он свое преступление.

Джентльмен из хорошей бекингемширской семьи, Гемпден унаследовал немалое состояние и отличался редкой мягкостью нрава и изяществом манер. В молодости он страстно увлекался охотой, упражнял свое тело, любил веселые компании. Впоследствии он стал предпочитать общество людей более степенных и серьезных, но сохранил прирожденную бодрость духа и живость характера, а главное — очаровательную любезность в обращении со всеми; хотя лица, находившиеся с Гемпденом в близких отношениях, заметили в нем растущую враждебность к существующему церковному устройству, истолковав ее, впрочем, как неприязнь к отдельным церковникам, порожденную опасением, что некоторые из вводимых ими новшеств могут нарушить общественное спокойствие. Нельзя сказать, чтобы до истории с корабельными деньгами о нем знали или много говорили во всем королевстве; скорее он пользовался известностью и уважением в своем графстве; затем, однако, поступок Гемпдена стал предметом всеобщих толков, ибо каждый желал знать, кто этот человек, дерзнувший в одиночку выступить на защиту свободы и собственности подданных, дабы спасти отечество от грабительских притязаний двора. Пока всюду царило крайнее возбуждение, Гемпден держался с удивительной скромностью и хладнокровием, и потому даже те, кто, выискивая малейшее обстоятельство, которое можно было бы против него использовать, чтобы поколебать его решимость на процессе, внимательно следили за каждым его шагом, принуждены были в конце концов отдать этому человеку полную справедливость. От обвинительного же приговора, вынесенного Гемпдену, несравненно больше выиграл он сам, нежели то дело, которому должен был послужить подобный вердикт, ведь с открытием настоящего Парламента, куда Гемпден был избран как рыцарь от своего графства, к нему тотчас обратились взоры всех англичан, видевших в Гемпдене Patriae pater[32], кормчего, призванного теперь вести их корабль в бурном море, посреди страшных утесов и скал. И я убежден, что никто другой в целом королевстве не обладал в ту пору таким влиянием и авторитетом, такой силой творить добро и зло, как ни одно лицо его звания не имело их и в любую прежнюю эпоху, ибо Гемпден всюду пользовался репутацией честнейшего человека, а его помыслы и устремления были, казалось, столь совершенно подчинены интересам народа, что никакие порочные или своекорыстные виды уже не способны были их извратить.

Гемпден обладал редкой способностью сохранять учтивость и сдержанность в спорах; мысли же свои он высказывал с величайшей скромностью и смирением, как будто, не имея собственных мнений по обсуждаемому вопросу, стремился лишь что-то узнать и усвоить от других; при этом, однако, он столь умело задавал вопросы и, под видом сомнений, выдвигал осторожные возражения, что в конце концов ему удавалось незаметно внушить собственные убеждения тем, у кого, как можно было подумать, он хотел чему-то научиться. Даже на людей, способных устоять перед его силой внушения и распознать в его учтивых речах твердые убеждения, с которыми они сами никак не могли согласиться, он неизменно производил впечатление человека умного и честного. В самом деле, он имел чрезвычайно тонкий ум и обширные дарования, и я не знал другого человека, который обладал бы столь совершенным талантом нравиться и добиваться популярности и столь безграничной способностью увлекать и вести за собой. В первый год настоящего Парламента Гемпден, как можно было подумать, держался умеренных взглядов, скорее сдерживая, нежели поощряя неистовые и безрассудные стремления других членов Палаты. Но люди проницательные и беспристрастные уже тогда ясно видели, что мнимая умеренность Гемпдена проистекала из осторожной расчетливости и понимания того, что условия еще не созрели; они замечали, что многие мнения и предложения на самом деле исходили от Гемпдена, который препоручал их развитие и продвижение другим людям, скрывая до поры свои истинные замыслы, так что часто казалось, что он и не хочет ничего большего, чем уже постановила Палата. Когда же выдвигались крайние предложения, способные в будущем облегчить осуществление планов, почва для которых еще не была вполне подготовлена, Гемпден, убедившись, что большинство коммонеров их поддержит, нередко удалялся до начала голосования, желая показать, что он не согласен со столь явно безрассудными мерами — отчего одни лишь утверждались в мнении о его честности, зато другие питали на сей счет серьезные сомнения. Что же касается первоначального сговора с шотландцами, с целью побудить их к вторжению в Англию, и последующих интриг в их пользу, а также замысла расширить полномочия английского Парламента, то невозможно сомневаться, что Гемпден, самое меньшее, прекрасно знал об этих планах.

После того, как Гемпден попал в число членов Парламента, обвиненных королем в государственной измене, он сильно переменился, его нрав и образ действий стали гораздо более неистовыми, чем прежде, и, впервые обнажив меч, он, вне всякого сомнения, подальше отбросил ножны. Он яростно возражал против мирных предложений, присланных королем из Ноттингема, и столь же решительно выступал против любых мер, которые могли бы способствовать успеху переговоров в Оксфорде. Именно на его усилия прежде всего и рассчитывали мятежники, когда им нужно было предотвратить или сорвать любые попытки склонить к миру графа Эссекса; можно даже утверждать, что Гемпдену они доверяли гораздо больше, чем своему главнокомандующему. В самом начале смуты Гемпден принял командование пехотным полком и впоследствии всегда исполнял обязанности полковника с величайшей добросовестностью и аккуратностью. Весьма умеренный в еде, превосходно владевший собственными чувствами и страстями, он умел подчинять своей воле других людей. Его бодрость и усердие не ослабевали в борьбе с самыми энергичными противниками; самые хитрые и ловкие не могли обмануть его проницательность; личная храбрость Гемпдена равнялась прочим его блестящим достоинствам — в общем, это был человек, которого, если это только возможно, следует иметь в числе друзей, а не врагов, и опасаться — если он уже оказался в числе последних — больше, чем кого бы то ни было. А потому, узнав о его смерти, одна партия радовалось столько же, сколько сокрушалась другая.

Армия графа Эссекса была до того ослаблена этими поражениями и еще больше — косившими ее ряды болезнями, что оставлять ее и далее в такой близости от смелого и неугомонного неприятеля сочли слишком рискованным. Вдобавок лондонские распри и раздоры требовали присутствия Эссекса в столице, и граф решил, что там он сможет пополнить свое войско быстрее, нежели вдали от Лондона. А потому примерно в начале мая (или несколько позднее) он выступил из Тейма и, оставив армию на квартирах близ Сент-Олбанса, прибыл в Лондон, где нашел бурные разногласия и взаимную вражду различных клик. Пока дела Парламента пребывали в таком расстройстве, король во многом восстановил свои силы и авторитет; а так как время года благоприятствовало военным действиям, то недовольный ропот партий совершенно утих до следующей зимы.

Глава VIII (1645)

Соглашение о нейтралитете, заключенное комиссарами от соседних западных графств, после которого мы и оставили главных предводителей корнуолльских отрядов, имело такую же судьбу, как и все подобные соглашения в других частях Англии. Ибо, несмотря на самые торжественные клятвы и принятие причастия (без чего обходились при заключении всех прочих договоров), стоило лишь Парламенту послать туда свои декларации и постановления (тождественные тем, которые касались сходных соглашений в Йоркшире и Чешире) и отрядить нескольких членов для вразумления тамошних своих сторонников и надзора за ними, как все мирные помыслы были забыты, так что в ночь перед истечением срока договора и перемирия Джеймс Чадли, генерал-майор мятежников (все это время усердно собиравший в Сомерсете и Девоншире деньги как с друзей, так и с врагов, и успевший снарядить многочисленное войско), появился с сильным отрядом пехоты и кавалерии в двух милях от Лонстона, главной квартиры корнуолльцев, и на следующее же утро (перемирие заканчивалось в двенадцать часов ночи) двинулся на этот город, недостаточно готовый к отражению атаки. Вожди корнуолльцев употребили срок перемирия со всевозможной пользой, убедив джентри и всех жителей графства согласиться на уплату еженедельного сбора, дабы поддержать силу, которая их защищает; а сверх и помимо этого налога джентльмены и иные видные особы добровольно пожертвовали на общее дело все свое столовое серебро. Но когда в эти края прибыл парламентский комитет, корнуолльцы поняли, что соглашение с неприятелем не принесет никаких плодов. А потому накануне истечения срока договора сэр Ральф Гоптон и сэр Бевил Гренвилл направились в Лонстон, чтобы принять меры к отражению возможной атаки, но поскольку им приходилось содержать и довольствовать свое маленькое войско на средства одного небольшого графства, то они принуждены были расквартировывать солдат на весьма обширной территории, чтобы ни одна местность не несла бремени свыше строго необходимого. В первый день, расположив людей вдоль живых изгородей и в удобных для обороны дефиле, они лишь сдерживали натиск врага, ожидая подхода остальных отрядов; когда же те, ближе к вечеру, вовремя подоспели, неприятель, уже понесший немалый урон, настолько пал духом и оробел, что ретировался ночью к Окемптону, городу в пятнадцати милях от места боя. После этого много дней кряду продолжались мелкие стычки с переменным успехом: порой корнуолльцы вторгались в Девоншир, но затем отступали — ибо, как стало известно, против них шла теперь целая армия, обладавшая столь явным численным превосходством, что всякое сопротивление ей казалось безнадежным.

В середине мая граф Стамфорд вступил в северный Корнуолл. Он имел тысячу четыреста кавалеристов и драгун, пять тысяч четыреста пехотинцев, тринадцать медных пушек и одну мортиру, а также огромный запас провианта и амуниции и был во всех отношениях снаряжен столь превосходно, как это могли обеспечить люди, которые не знали недостатка в средствах. Небольшая армия короля, уступавшая ему числом более чем вдвое и терпевшая страшную нужду в самом необходимом, находилась у Лонстона; неприятель же трактовал ее с совершенным презрением и, зная, что она приблизилась на расстояние шести-семи миль, помышлял лишь о том, как переловить королевских солдат после того, как они будут разбиты и рассеяны — чтобы помешать им укрыться в замке Пенденнис, откуда они могли бы доставить ему новые хлопоты. С этой целью, расположившись лагерем близ Страттона (единственная местность в Корнуолле, которая питала крайнюю враждебность к делу короля) на плоской вершине высокого холма, склоны коего отличались чрезвычайной крутизной, Стамфорд выслал к Бодмину отряд из тысячи двухсот кавалеристов и драгун под начальством сэра Джорджа Чадли (отца генерал-майора мятежников), чтобы захватить врасплох шерифа и главнейших джентльменов и таким образом не только воспрепятствовать подходу каких-либо подкреплений к армии короля, но и, застращав недовольных видом столь грозной кавалерии, принудить весь этот край выступить на стороне Парламента. Замысел этот, сам по себе отнюдь не безрассудный, сыграл в конечном счете на руку королю. Ибо его войска, двигавшиеся из Лонстона с твердой решимостью сразиться с врагом, каким бы ни было превосходство последнего в численности или в позиции (план, при всей своей рискованности, чреватый меньшей опасностью, чем отход в глубь графства или любой другой возможный для них образ действий), теперь, недолго думая, решили атаковать лагерь неприятеля, воспользовавшись отсутствием его кавалерии.

С этим намерением в понедельник 15 мая они подошли к вражескому лагерю на расстояние мили; положение с провиантом стало у них к этому времени столь отчаянным, что даже у самых предусмотрительных офицеров солдаты имели на ближайшие двое суток лишь по одному сухарю в день, и неприятель уже нисколько не сомневался, что войска короля находятся теперь в полной его власти.

Во вторник 16 мая, около пяти часов утра (простояв всю ночь в боевой готовности) корнуолльцы начали готовиться к делу. Свою пехоту, примерно две тысячи четыреста человек, они разделили на четыре отряда, каждый из которых получил собственную задачу. Первым отрядом командовали лорд Мохен и сэр Ральф Гоптон, взявшиеся атаковать неприятельский лагерь с южной стороны; слева от них должны были наступать люди сэра Джона Беркли и сэра Бевила Гренвилла; сэр Николас Сленнинг и полковник Тревеньон шли на штурм с севера, а по левую руку от них предстояло действовать полковнику Томасу Баффету, генерал-майору пехоты корнуолльцев, и полковнику Уильяму Годолфину. Каждый отряд имел по две пушки, которые мог пустить в ход по своему усмотрению. Полковник Джон Дигби, командовавший кавалерией и драгунами, числом до пятисот человек, находился с ними в Сенди Коммонс, на ведущей к неприятельскому лагерю дороге, и должен был либо нанести ответный удар врагу, если тот атакует, либо оставаться на месте в качестве резерва.

Так началось сражение; королевские войска с четырех сторон яростно рвались к вершине холма, а их противник с не меньшим упорством защищал свои позиции. Бой шел с переменным успехом до трех часов пополудни, когда старшим начальникам корнуолльцев донесли, что пороха у них осталось не более четырех бочек; и те (скрыв это известие от солдат) решили, что восполнить подобный недостаток можно теперь одной лишь храбростью. А потому они, через посыльных, условились наступать со своими отрядами, не открывая более огня до тех пор, пока их люди не достигнут вершины и не окажутся на ровной местности рядом с неприятелем. Солдаты столь превосходно поддержали мужество и решимость офицеров своей отвагой, что враг, видя с изумлением, как эти бесстрашные бойцы идут с холодным оружием против ядер и пуль, дрогнул на всех пунктах и начал подаваться назад. Генерал-майор Чадли, руководивший в этом бою парламентскими войсками, честно исполнил свой долг: заметив, что его люди не устояли перед уступающим в числе противником и тот поднимается все выше по склонам холма, он во главе храбрых пикинеров лично выступил против отряда, которым командовали сэр Джон Беркли и сэр Бевил Гренвилл, и с такой яростью на него обрушился, что привел неприятеля в немалое расстройство. Во время этой схватки сэр Бевил Гренвилл оказался на земле, но его товарищ тотчас же подоспел к нему на помощь; после чего они усилили натиск и, перебив большую часть атакующих, а остальных рассеяв, взяли в плен самого генерал-майора, успевшего выказать беспримерную храбрость. Тогда неприятель начал поспешно отступать, а четыре корнуолльских отряда, поднимаясь по склонам холма, приближались друг к другу, пока в четвертом часу пополудни не соединились наконец на его вершине. Там они стали обниматься, охваченные неописуемым восторгом; каждый поздравлял своих товарищей с победой, в коей все они с готовностью признали чудо и благословение Божие; после чего, захватив на холме несколько пушек неприятеля, корнуолльцы все вместе устремились к его лагерю, чтобы довершить свой успех. Но враги, едва услышав о потере своего генерал-майора, совершенно пали духом; яростно теснимые и сбитые с прежних позиций — на силу и неприступность которых они главным образом и рассчитывали — некоторые из них побросали оружие и сдались в плен, другие же, обратившись в бегство, рассеялись, и теперь каждый думал лишь о собственном спасении. Пример в том подавал сам главнокомандующий граф Стамфорд: в продолжение всей битвы он держался на безопасном расстоянии от поля боя, окруженный всеми своими кавалеристами, которые, действуя небольшими партиями (хотя общее их число не превышало ста двадцати — ста сорока человек), могли бы нанести чувствительный урон пехотным отрядам корнуолльцев, с величайшим трудом взбиравшимся по крутым склонам холма; а едва увидев, что сражение проиграно (иные говорят — даже раньше), со всевозможной поспешностью устремился в Эксетер, дабы подготовить этот город к ожидавшим его вскоре испытаниям.

Победители же, захватив лагерь и окончательно рассеяв вражеские войска, тут же на месте совершили богослужение и вознесли всемогущему Господу благодарственные молитвы за чудесное свое избавление и победу; после чего немедля отправили небольшой кавалерийский отряд, чтобы преследовать неприятеля одну-две мили. Продолжать погоню далее или вести ее всей своей кавалерией корнуолльцы не сочли разумным (ибо сэр Джордж, возвратившись с сильным отрядом кавалеристов и драгун из Бодмина, мог бы застать их в расстройстве и беспорядке), но удовольствовались уже одержанной победой — как по существу дела, так и по внешним признакам самой блестящей из всех, которых добилась с начала этой злосчастной распри любая из противоборствующих сторон. В королевских войсках полегло в общей сложности не более восьмидесяти человек, из коих лишь немногие были офицеры и ни одного в чине старше капитана; и хотя раненых оказалось гораздо больше, впоследствии от полученных ран умерло не более десяти человек. В парламентской же армии, несмотря на то что она занимала превосходные позиции, и атакующей стороной являлся противник, было убито на месте свыше трехсот человек и еще тысяча семьсот взято в плен, в том числе генерал-майор и более тридцати других офицеров. Вдобавок победители захватили весь неприятельский обоз с палатками, все пушки, все боеприпасы — семьдесят бочек пороха и соразмерное количество всякого рода иной амуниции — а также преогромный запас галет и прочей отличной провизии, что для людей, три или четыре дня страдавших от недостатка пищи и сна и теперь равно изнуренных голодом и тяготами службы, пришлось весьма кстати и обрадовало их ничуть не меньше, чем сама победа. Всю ночь и следующий день армия отдыхала в Страттоне; при этом корнуолльцы взяли надлежащие меры, чтобы прикрыть броды через реку Теймар, помешав таким образом возвращению неприятельской кавалерии и драгун, а также, через срочно отправленных гонцов, распространить повсюду известие о своем успехе. Едва сэр Джордж Чадли с великим триумфом разогнал местных джентльменов и шерифа — намеревавшихся, по доброму своему обычаю, созвать posse comitatus в помощь королевской партии — и почти без сопротивления вступил в Бодмин, как пришла ужасная весть о разгроме армии и потере страттонского лагеря. И тогда, с величайшей поспешностью и в таком смятении, какое только может вызвать страх среди людей, еще не знакомых с суровыми превратностями войны, оставив множество лошадей и солдат (попавших впоследствии в руки тамошним крестьянам), сэр Джордж с теми немногими, кого ему удалось собрать и удержать вместе, бежал в Плимут, а оттуда без помех и тревог добрался до Эксетера.

< Граф же Стамфорд, пытаясь оправдаться и снять с себя вину за поражение, всюду утверждал (и даже послал известие Парламенту), что его предал сэр Джеймс Чадли, который будто бы в самый разгар битвы добровольно перешел с отрядом на сторону врага и тотчас же атаковал королевские войска, что вызвало большое замешательство - солдаты уже не верили офицерам, офицеры страшились бунта солдат - и стало главной причиной последующего разгрома. На самом же деле Чадли показал себя храбрым воином и отличным командиром, а в плен попал лишь после того, как, с отчаянной отвагой врубившись в ряды неприятелей, был окружен ими со всех сторон. И, однако, несмотря на все его прежние заслуги - ведь это он сумел прервать на время череду побед Корнуолльской армии, а в ночном бою у Брэддок-Дауна близ Окингтона нанес ей больший урон, чем это когда-либо удавалось любому другому парламентскому военачальнику - столь наглой клевете многие поверили. Оскорбленный явной несправедливостью Парламента и обласканный офицерами короля, видевшими в нем доблестного противника, способного, если исправится и вспомнит о своем долге, принести немалую пользу Его Величеству, сэр Джеймс после десяти дней плена искренне раскаялся в прежних заблуждениях и изъявил готовность верно служить королю.

Чадли был слишком умен и благороден, чтобы чувствовать преданность делу, которому прежде служил. Возвратившись из Ирландии, где он сражался с самого начала мятежа, Чадли хотел встать на сторону Его Величества, для чего и явился в Оксфорд. Но там его встретили холодно - как ввиду общеизвестной враждебности королю прочих членов его семейства,так и по причине той роли, которую сыграл он в истории с Северной армией (ее, как мы помним, предлагали использовать для устрашения Парламента). Вначале сэр Джеймс, человек молодой, горячий и жаждавший славы, слишком пылко и безрассудно поддержал подобные планы; но затем, когда м-р Горинг выдал Парламенту этот замысел, и была назначена следственная комиссия, Чадли, охваченный то ли страхами, то ли надеждами, наговорил на допросе много лишнего, к большому ущербу для двора. В Оксфорде этого не забыли, и раздосадованный Чадли вернулся в Лондон, после чего дал согласие участвовать в походе парламентских войск на Запад. Но теперь прежние его обиды угасли, опыт открыл ему глаза на лицемерие Парламента, а разумные доводы и любезное обращение победителей, вместе с образцовой дисциплиной солдат, а также благочестием и чистотой нравов командиров корнуолльской армии окончательно убедили сэра Джеймса принять сторону короля. >

Желая облегчить своим друзьям в Корнуолле бремя, которое несли они до сих пор с таким терпением, армия поспешила вступить в Девоншир. Следует ли теперь атаковать Плимут или Эксетер или оба сразу, еще не было окончательно решено, когда гонец из Оксфорда привез корнуолльцам известие, что король послал им в подмогу принца Морица и маркиза Гертфорда с сильным отрядом кавалерии и что войска эти уже достигли Сомерсетшира. Они также узнали, что Парламент приказал сэру Уильяму Уоллеру идти в западные графства с новой армией, ряды коей могут значительно пополниться за счет тех, кто уцелел после страттонской битвы; так что теперь всем королевским войскам в этих краях необходимо было как можно скорее соединиться. Тотчас же было решено оставить у Селтеша и Милбрука отряд, способный защитить преданный Его Величеству Корнуолл от любых набегов из Плимута, а с остальными силами идти на восток. Благодаря громкой славе новой изумительной победы корнуолльские отряды день ото дня возрастали в числе: немало волонтеров прибыло к ним из Девоншира, а очень многие из взятых корнуолльцами пленных, заявив, что прежде их обманули, теперь добровольно вызвались служить королю против тех, кто так дурно обошелся с ними и с Его Величеством — эти люди, отданные под начало их же собственных одумавшихся офицеров, показали себя впоследствии честными и храбрыми солдатами. В общем, останавливаясь по пути не чаще, чем это требовалось для восстановления сил, Корнуолльская армия (именно так ее стали теперь называть) достигла Эксетера, где находился тогда с сильным гарнизоном граф Стамфорд. Задержавшись там всего на два или три дня, чтобы разместить вокруг небольшие гарнизоны и тем самым помешать этому городу (охваченному страхом и смятением) добиться чрезмерного влияния в столь многолюдном графстве, корнуолльцы двинулись к Тивертону, где расположился полк парламентской пехоты под командованием полковника Вера, девонширского джентльмена: мятежники надеялись, что сэр Уильям Уоллер подоспеет им на выручку раньше, чем ударят корнуолльцы. Последние без труда рассеяли этот полк и остановились в Тивертоне, ожидая новых распоряжений от маркиза Гертфорда.

Когда прошла досада от потери Ридинга и король понял, что армия Эссекса находится в совершенном расстройстве и граф не сможет теперь наступать или, во всяком случае, всерьез потревожить его в Оксфорде; и вдобавок узнал, как превосходно обстоят и какие надежды вселяют дела его сторонников в Корнуолле — куда, дабы воспрепятствовать дальнейшим их успехам, Парламент спешно готовился направить сэра Уильяма Уоллера — Его Величество решил послать в те края маркиза Гертфорда, тем более что многие из видных джентльменов Уилтшира, Девоншира и Сомерсетшира твердо обещали, что если маркиз появится в их графствах с таким числом солдат, какое, по их расчетам, способен выделить ему король, то они в скором времени соберут достаточные силы, чтобы устоять против любого войска, которое сможет выслать Парламент. Маркиз уже готов был выступить в поход, когда пришло известие о блестящей победе под Страттоном, так что теперь можно было не опасаться, что маркиз не сумеет соединиться с маленькой корнуолльской армией; к тому же последняя явно превратилась в силу, действительно заслуживающую названия армии. Все это внушило некоторым людям мысль, что одним из предводителей упомянутой армии не худо было бы сделать принца Морица, который до сих пор занимал пост обычного кавалерийского полковника, хотя неизменно выказывал величайшую храбрость и благоразумие. Тогда король, по их просьбе и с полного согласия Его Высочества, назначил принца генерал-лейтенантом в непосредственном подчинении у маркиза, который по весьма многим причинам (помимо того, что он уже исполнял эту должность) считался единственным человеком, способным осуществлять верховную власть в тех западных графствах, где находились его поместья и где народ, как всякому было известно, относился к нему с величайшим почтением и уважением. Итак, принц и маркиз, с кавалерийскими полками самого принца, полковника Томаса Говарда и графа Карнарвона (последний был генералом кавалерии), выступили в поход на запад и, задержавшись в Солсбери, а затем в Дорсетшире всего на несколько дней — к ним прибывали новые полки пехоты и кавалерии, снаряженные местными джентльменами — со всей поспешностью двинулись в Сомерсетшир, желая как можно скорее соединиться с корнуолльцами и полагая, что завершить набор войск легче будет там, где их планы не смогут расстроить более многочисленные силы неприятеля — ведь сэр Уильям Уоллер уже выступил из Лондона и останавливался на марше не дольше, чем это было строго необходимо.

Вступив в западные графства, маркиз тотчас же понес невосполнимую утрату, ставшую еще более страшной потерей для дела короля — скончался м-р Роджерс, человек тонкого ума и редких душевных качеств. Приходясь маркизу кузеном, Роджерс, движимый родственными чувствами и ревностью к общему благу, страстно убеждал маркиза верно ему служить. Сверх того, он пользовался немалым авторитетом в Дорсетшире (который представлял как рыцарь в Парламенте) и действовал там столь умело, что, проживи он дольше, Пул и Лайм (два портовых города, доставившие впоследствии множество хлопот королю) были бы, вне всякого сомнения, взяты. Но его смерть разрушила все надежды на сей счет, ибо прочие джентльмены графства, пусть и вполне благонамеренные, оказались столь бездеятельными, что не сумели использовать к своей выгоде успехи, достигнутые в том году армией короля.

Около середины июня принц Мориц и маркиз, имея тысячу шестьсот — тысячу семьсот человек кавалерии, примерно тысячу вновь набранных пехотинцев и семь — восемь легких полевых орудий, подошли к Чарду, городку в Сомерсетшире у самой границы Девоншира, где, согласно приказу, их и встретила Корнуолльская армия. Последняя насчитывала свыше трех тысяч человек отличной пехоты, пятьсот кавалеристов и триста драгун при четырех — пяти полевых орудиях; так что с учетом офицеров и прочих их соединенные силы составили весьма грозную семитысячную армию с превосходной артиллерией и достаточным количеством всякого рода боевых припасов, блестящая же репутация их войска позволяла надеяться на быстрый рост его численности. И, однако, не прояви старшие офицеры корнуолльцев гораздо больше выдержки и душевного благородства, чем их солдаты, весьма кичившиеся тем, что единственно лишь их храбрость спасла дело короля на западе, то при первой же встрече двух армий возникли бы споры и несогласия, уладить которые оказалось бы, вероятно, не так уж просто. Ибо в отряде маркиза, хотя и весьма немногочисленном, были заняты все генеральские должности, существовавшие тогда в армии короля — командующего, генерал-лейтенанта, командующего кавалерией, командующего артиллерией, генерал-майора кавалерии и генерал-майора пехоты; соответствующие же командные посты для тех, кто принял на себя весь боевой труд в прошлом и на кого главным образом возлагались надежды в предстоящих сражениях, предусмотрены не были; так что старшие офицеры корнуолльской армии, соединившись с куда менее сильным войском, могли в лучшем случае получить звание обычных полковников. Но мысль об общем деле по-прежнему столь всецело владела их умами, что они быстро успокоили всякий ропот зависти и недовольства в среде младших офицеров и рядовых солдат; принц же и маркиз, со своей стороны, отнеслись к ним с таким же уважением и благородным прямодушием, употребив все средства, чтобы предотвратить любые недоразумения.

Первый удар они решили нанести по Таунтону, самому большому и богатому городу Сомерсетшира, и притом пылко преданному Парламенту, где последний держал тогда свой гарнизон. Жители его, однако, еще не приобрели того мужества, коим отличились впоследствии, ибо лишь только армия подступила к городу, как двое из самых именитых его граждан были высланы для переговоров; и это обстоятельство, хотя ничего еще не было решено, повергло гарнизон в такой ужас (в то же время узники в местном замке, многие из коих были состоятельными людьми, взятыми под стражу как малигнанты, подняли там нечто вроде бунта), что он бежал из Таунтона в Бриджуотер, город не столь крупный, но по местоположению своему гораздо более удобный для обороны; а на следующий день, гонимый тем же паническим страхом, покинул и его. Таким образом, маркиз в три дня овладел Таунтоном и Бриджуотером и Данстер-каслом. Последний был укреплен куда лучше, чем первые два, так что взять его штурмом было бы невозможно, но благодаря ловкости Фрэнсиса Уайндема, умело воспользовавшегося страхом его владельца и хозяина м-ра Латтерелла, был сдан королю также без большого кровопролития, после чего маркиз, по достоинству оценив заслуги Уайндема, назначил его комендантом замка.

В Таунтоне начальство было поручено сэру Джону Стоуэллу, имевшему в тех краях обширные поместья. Он с самого начала решительно выступил на стороне короля и привел ему на службу своих детей, став одним из тех, кто вызывал величайшую ненависть у Парламента. Комендантом Бриджуотера назначили Эдмунда Уайндема, шерифа графства, человека состоятельного, храброго и безусловно преданного делу короля. Близ Таунтона армия задержалась на семь или восемь дней, чтобы занять гарнизонами названные пункты и дождаться известий о передвижениях и остановках неприятеля, и за это время изрядно подрастеряла уважение и добрую славу, коими пользовалась прежде у обывателей. Что до собственно корнуолльской армии, то там старшие начальники удерживали своих солдат от любых вольностей и требовали, чтобы те чаще молились Богу и участвовали в религиозных обрядах. В итоге своим благочестием и высокой дисциплиной корнуолльцы прославились ничуть не меньше, чем храбростью, а потому сэра Ральфа Гоптона с нетерпением ожидали в его родных местах, где он был самым влиятельным и уважаемым человеком. Зато кавалеристы, прибывшие впоследствии с маркизом, коих никогда не держали в такой строгости, оказавшись теперь на постое в изобильном краю, где не успела еще похозяйничать ни одна армия, распустились настолько, что народ стал верить неприятелю даже тогда, когда он обвинял их в том, чего они не делали; вдобавок своими бесчинствами они сорвали мирный и упорядоченный сбор средств, который мог бы доставить суммы, необходимые для регулярной оплаты войск. Безобразия эти имели еще одно скверное последствие — нечто вроде ревности и недоверия между маркизом и принцем Морицем: первый, более сведущий в делах мира, нежели в тонкостях искусства войны, стремился обуздать солдат, чтобы те не причиняли никаких обид обывателям; между тем принц помышлял, как считалось, единственно о нуждах своих солдат, не желая принимать в расчет интересы обывателей, и, кажется даже, не прочь был сосредоточить в своих руках всю военную власть. Впрочем, тогда были скорее лишь посеяны первые семена их взаимного нерасположения, нежели открыто проявилась какая-либо неприязнь, ибо, разместив упомянутые выше гарнизоны, принц и маркиз бодро и единодушно двинулись на восток в поисках неприятеля, который уже сосредоточил значительные силы менее чем в двадцати милях от них.

Глава IX (1645)

Пока в Оксфорде так долго готовили подкрепления и припасы для западных графств и решали, каким образом следует их отправить — что можно было сделать гораздо скорее и без лишнего шума — Парламент уразумел, что полная потеря Запада приведет в дальнейшем к постепенному сокращению подвластной ему территории, а это, в свою очередь, быстро обескуражит прочих его сторонников. Все западные портовые города (исключая лишь корнуолльские) по-прежнему сохраняли ему верность, чем всегда умело пользовался его флот. И хотя большая часть джентри на западе, как, в сущности, и по всему королевству, выступила против Парламента, однако простой народ, особенно в сукнодельческих местностях Сомерсетшира, как правило, горячо ему сочувствовал; так что если бы Парламент послал туда в помощь своим приверженцам крупный отряд кавалерии и известное количество оружия (достаточные запасы коего хранились в находившихся в его руках приморских городах), то жаловаться на нехватку солдат ему бы не пришлось. А потому, хотя их армия пополнялась медленно и с трудом, Палаты решили отправить на запад части кавалерии и драгун, чтобы ободрить тамошних своих сторонников. Осуществить этот план поручено было сэру Уильяму Уоллеру, родовитому кентскому джентльмену и члену Палаты общин.

Сэр Уильям Уоллер получил в юности хорошее воспитание и, проведя несколько лет за границей, в том числе известное время — на военной службе, вернулся в Англию человеком с отличной репутацией, а вскоре женился на одной молодой особе, которую ожидало крупное наследство на западе. Затем он имел тяжбу с родственником жены — джентльменом, удостоившимся чести быть слугой короля и состоять при особе Его Величества, что в те времена служило предметом всеобщего уважения. Дело в том, что между двумя джентльменами произошел крупный разговор, и сэр Уильям, рассерженный дерзкими словами собеседника, ударил его по лицу — причем в такой близости от Вестминстер-холла, что нашлись свидетели, показавшие под присягой, что случилось это в самом зале, да еще во время судебного заседания, за что по закону полагалась суровая кара. Пустив в ход свои придворные связи, оскорбленный джентльмен добился строгого судебного расследования, и в конце концов сэру Уильяму пришлось уплатить крупный штраф; деньги же получил его соперник, что еще сильнее озлобило Уоллера. История эта породила в нем крайнее ожесточение против двора, и с тех пор сэр Уильям уже не мог устоять перед соблазном вредить ему при всяком удобном случае. В Палате общин Уоллер неизменно поддерживал самые жестокие и крайние меры, и именно он руководил первым военным предприятием Парламента, без большого труда овладев Портсмутом. Когда же граф Эссекс стал с главной армией на зимние квартиры, Уоллер со своими эскадронами совершал набеги в западные графства, притом весьма успешно: он не только разгромил несколько отрядов, занимавших наспех устроенные квартиры, но даже произвел внезапную атаку на укрепленный лагерь противника, устроенный близ Глостера лордом Гербертом из Раглана, захватив около тысячи двухсот пленных, в том числе всех офицеров — что ненамного уступало численности его собственного войска. Все это доставило сэру Уильяму великую славу в глазах Парламента и Сити, а с ней и прозвище — Вильгельм Завоеватель. Мало того: особы, полагавшие, что граф Эссекс едва ли захочет идти с ним до конца, обращали теперь свои взоры к сэру Уильяму Уоллеру, как человеку в большей мере отвечавшему их вида, и всячески превозносили его подвиги, дабы он поскорее затмил своей славой графа. А потому все приготовления к его походу они провели столь быстро и в такой глубокой тайне, что не успел маркиз Гертфорд соединиться с войсками корнуолльцев, как ему донесли, что сэр Уильям Уоллер стоит от него в двух переходах и что получать необходимые припасы и подкрепления из Бристоля и округи (находившихся в полной власти Парламента) неприятелю будет легче, нежели маркизу — в открытой местности. По этой причине было решено, что всего разумнее теперь идти прямо на Уоллера и дать ему бой, пока он еще не успел усилиться сверх меры; таким образом корнуолльцы могли бы продолжить марш к Оксфорду, к чему клонились с некоторых пор их планы.

Хотя сам сэр Уильям Уоллер по-прежнему стоял в Бате, однако остатки кавалерии и драгун, спешно покинувших Корнуолл после Страттонской битвы, а также прочие части, высланные из Эксетера, когда там ожидали осады вместе с солдатами, бежавшим из Таунтона и Бриджуотера и другими местными полками, Александру Попему, Строду и другим командирам милиции Сомерсетшира удалось в конце концов собрать и привести в порядок. Соединившись с отрядами милиции и полками добровольцев, они воспрянули духом настолько, что, когда маркиз учредил свою главную квартиру в Сомертоне, еще до рассвета атаковали драгунский полк, стоявший в миле к востоку от этого города. Поднятая по тревоге, королевская армия быстро вышла из Сомертона и двинулась на врага — первого, который осмелился дать ей отпор после Страттонского дела. Оказывая сопротивление на выгодных позициях и ведя небольшими отрядами арьергардные бои, неприятель в недурном порядке отступил к Уэллсу. А поскольку королевские отряды по-прежнему шли за ним по пятам, противник решил оставить и этот город, сосредоточив все свое войско (по численности, кажется, не уступавшее преследовавшей его армии) на вершине холма Мендип-хилл, который господствовал над Уэллсом. День был уже на исходе, долгий марш оказался весьма утомительным, а потому маркиз со своей пехотой и артиллерией остановился в Уэллсе. Однако принц Мориц и сэр Ральф Гоптон с двумя полками кавалерии решили разведать, что делает на холме противник. Тот позволил им беспрепятственно подняться на вершину, а затем, выставив крупный кавалерийский заслон для прикрытия своей пехоты и обоза, начал в полном порядке отходить перед продвигавшимся вперед принцем. Это обстоятельство, а также легко объяснимое презрение королевских кавалеристов к неприятелю, во всех прежних стычках и сражениях жестоко ими битому, внушили принцу мысль, что он теперь видит самое настоящее бегство, только с соблюдением приличий, а потому он ускорил преследование врага по этим холмам, пока неприятель, которому предстояло выйти на узкую дорогу и пройти через деревню Чьютон-Мендип, не оказался вынужден перед началом этого маневра остановить свой арьергард, ставший теперь гораздо менее внушительным, чем он был в начале отхода. Это предвидели заранее, и потому граф Карнарвон, быстро оценив преимущества своего положения, тотчас же с изумительной отвагой атаковал врага. Натиск был столь силен, что люди графа вырвались на дорогу вместе с неприятелем, обратили в бегство всю вражескую кавалерию и, рубя бегущих, гнали ее более двух миль.

За этот успех, однако, едва не пришлось заплатить слишком дорогую цену, ибо сэр Уильям Уоллер, который стоял со своей новой армией в Бате и успел основательно усилиться частями из бристольского гарнизона, еще раньше отдал приказ парламентскому войску в Сомерсетшире отходить перед королевскими силами, пока оно не соединится с его, Уоллера, армией. Он также выслал в помощь отступающим сильную партию кавалерии и драгун, и те под покровом тумана совершили свой марш никем не замеченные; так что граф Карнарвон, незнакомый с этим краем и не знавший здешних дорог, преследуя бегущего неприятеля, ворвался прямо в расположение сэра Уильяма Уоллера, где его стали теснить свежие отряды вражеских кавалеристов и драгун. Графу пришлось отступить в некотором беспорядке, после чего он дал знать следовавшему за ним принцу о подстерегавшей их новой опасности. Тогда Его Высочество со всевозможной поспешностью отвел своих людей назад, за деревню, решив, и весьма благоразумно, не ввязываться в бой в узкой теснине, но встретить врага в открытом поле. Там к нему присоединился граф Карнарвон со своим полком, изрядно потрепанным и преследуемым неприятелем, который тотчас же развернул кавалерию и драгун широким фронтом. Враг был гораздо сильнее, ведь принц располагал лишь двумя полками, собственным и графа Карнарвона, да небольшим отрядом из волонтеров-джентльменов. Положение его казалось отчаянным: по видимости слишком слабый, чтобы атаковать, он, однако, мог подвергнуться еще более страшной опасности, если бы решил отступать через эти высокие холмы, имея за спиной свежие и явно превосходящие его числом силы. А потому принц сделал геройский выбор — как только неприятель двинется вперед, энергично ударить по нему собственным полком; граф же в это время приведет в порядок своих людей и в подходящий момент подоспеет ему на помощь. Мгновенно принятый план этот был так же быстро и счастливо исполнен. Принц во главе собственного полка атаковал столь яростно, что противостоящая ему часть вражеской линии была наголову разбита и обращена в бегство. Однако почти половина неприятельской кавалерии — ведь та, занимая фронт более широкий, не вся подверглась удару — развернулась и атаковала принца с тыла, а в это время в тыл ей самой ударил граф Карнарвон, успевший перестроить свой полк. Маневры эти противники произвели столь успешно, что их ряды совершенно смешались, и теперь исход сражения предстояло решать острым мечом, ведь от пистолетов в такой сече толку было немного. Сам принц получил два тяжелых ранения в голову и был даже сбит с лошади, но ему быстро пришли на помощь и вынесли с поля боя. Неприятель был полностью разгромлен, и граф Карнарвон вновь его преследовал, успев, пока наступление темноты не прекратило погоню, нанести ему немалый урон, а затем возвратился на главную квартиру в Уэллс. В этих боях отряд принца потерял от шестидесяти до восьмидесяти человек, а неприятель — втрое больше; пленных же, поскольку схватка была скоротечной, взяли немного.

В Уэллсе армия задержалась надолго — как в видах излечения ран принца (к счастью, это были простые резаные раны от меча), так и для того, чтобы определить, что следует делать дальше, ведь теперь она находилась в непосредственной близости от неприятеля, который, о чем в Уэллсе хорошо знали, готов был дать ей бой. Дело в том, что сэр Уильям Уоллер стоял в Бате со всей своей армией, сильно увеличившейся за счет беглецов с запада; имея на своей стороне все преимущества — богатые запасы провианта и обладание важными проходами — он решил не наступать, пока не подоспеют новые подкрепления из Лондона, коих ждали со дня на день. Маркизу же приходилось не только готовиться к встрече со столь бдительным и осторожным противником, но и обеспечивать свой тыл, чтобы враждебно настроенный народ за его спиной, который ничуть не переменил своих мнений, а лишь подчинился силе, вновь не воспрянул духом, когда сэр Уильям Уоллер двинется вперед. Хотя Корнуолл был защищен достаточно надежно и мог отразить любые вылазки из Плимута, Девоншир оставался в весьма рискованном положении, ведь там, в Колумб-Джоне, поместье сэра Джона Акленда, расположенном в трех милях от Эксетера, стоял один-единственный, притом небольшой отряд, и должен был он не только сдерживать гарнизон названного города, где находился тогда граф Стамфорд, но и подавлять любые мятежи, которые могли вспыхнуть в графстве, и дать отпор любому войску, которое могло прибыть в Девоншир морем. Приняв в соображение эти обстоятельства и известясь о том, что Парламент отдал приказ своему адмиралу графу Уорвику крейсировать с флотом у побережья Девоншира и при первой удобной возможности на него напасть, маркиз, следуя мнению военного совета, отправил сэра Джона Беркли, с кавалерийским полком полковника Говарда, обратно в Девоншир, поручив ему возглавить находившиеся там силы и собрать как можно больше войск для блокады Эксетера и приведения к покорности названное графство. Кроме того, по прибытии на место Беркли должен был вернуть в состав главной армии полк кавалерии и драгун сэра Джеймса Гамилтона, оставленный ранее в Девоншире и успевший своими вольностями нанести серьезный удар репутации короля. Таким образом, послав туда это подкрепление, маркиз нимало не уменьшил численность собственной армии, но, как показали последующие успехи, весьма способствовал подчинению королю западных графств.

Когда были сделаны эти распоряжения и армия успела отдохнуть в Уэллсе восемь или десять дней, едва ли не все солдаты стали выказывать нетерпеливое желание поскорее сразиться с неприятелем, которого в то время они презирали больше, чем следовало; а потому принц и маркиз двинулись к Фрому, а оттуда — к Брадфордон-Эйвону, городу в четырех милях от Бата. И дня не проходило теперь без стычек и боев, притом весьма жарких. К сэру Уильяму Уоллеру прибыл из Лондона свежий полк под начальством Артура Гезлрига — пятьсот всадников в столь устрашающе-грозных доспехах, что противник стал их называть полком омаров за сверкающие железные латы, в которые были закованы эти кирасиры. Именно они первыми в этой войне появились на поле боя в подобном снаряжении и сумели показать свою силу кавалеристам короля, которые, вовсе не имея доспехов, не способны были выдержать натиск этих кирасир, надежно защищенных латами от ударов мечей — едва ли не единственного оружия, коим располагал их противник.

До сих пор шли мелкие стычки между отдельными отрядами, с переменным успехом и примерно равными потерями. Так, сэр Уильям Уоллер, выступив из Уэллса, разгромил и рассеял полк кавалерии и драгун сэра Джеймса Гамилтона — но уже через несколько дней королевские войска выбили один из его отрядов с удобных позиций близ Бата, где неприятель потерял две полевые пушки и до сотни людей. Однако сэр Уильям Уоллер занимал более выгодные позиции, ведь вся его армия стояла в городе, отлично обеспеченном провиантом, так что он мог не спешить с битвой до тех пор, пока все преимущества не окажутся на его стороне. И напротив, королевские войска должны были либо рассредоточиться, поставив, таким образом, свои разбросанные квартиры под удар сильнейшего неприятеля, либо, держась вместе в открытом поле, терпеть страшную нужду в провизии, ведь окрестные жители были настроены столь враждебно, что добиться от них съестных припасов или иной помощи можно было только силой. А потому после нескольких попыток навязать противнику бой в равных условиях — от чего он, понимая преимущества своего положения, благоразумно уклонялся — маркиз и принц Мориц двинулись со всей своей армией к Маршфилду (городу в пяти милях от Бата по дороге на Оксфорд), рассчитывая, что противник, главной задачей коего было не допустить их соединения с королем, оставит теперь свои выгодные позиции. И если бы у принца и маркиза хватило хладнокровия, чтобы осуществить этот замысел, не начиная дело до тех пор, пока неприятель не лишится своих преимуществ, то им, пожалуй, удалось бы дать сражение при самых благоприятных обстоятельствах. Но чрезмерное презрение к врагу и твердая уверенность в том, что они способны одолеть его в любых условиях, вместе с крайними затруднениями из-за нехватки провианта и постоянной убыли в боевых припасах, коих в ежедневных стычках посреди живых изгородей и на аванпостах (ведь неприятель был совсем рядом) уходило столько же, сколько понадобилось бы для настоящей битвы, помешали принцу и маркизу проявить необходимую выдержку; и едва сэр Уильям Уоллер, желая воспрепятствовать соединению их войска с королем, вывел всю свою армию на обращенный в сторону Маршфилда холм Лэнсдаун, как они позволили втянуть себя в бой в самых невыгодных условиях.

5 июля, как только рассвело, сэр Уильям Уоллер занял холм Лэнсдаун, а затем, приказав вырыть вдоль его выступа, прямо над большой дорогой, окопы, укрепить их земляными брустверами и установить пушки, выслал к Маршфилду сильный отряд кавалерии, и тот, мгновенно вызвав тревогу в стане неприятеля, вскоре был отогнан к своим главным силам. Как ни рвались королевские войска поскорее разделаться с врагом, однако, построившись в боевой порядок и обнаружив, что враг прочно укрепился на вершине холма, они решили воздержаться от наступления в столь неравных условиях и начали отходить к прежним своим квартирам. Заметив это, сэр Уильям Уоллер приказал всей своей кавалерии и драгунам спуститься с холма и ударить королевским войскам в тыл и во фланг. Они блестяще это исполнили, а полк кирасир привел в такой ужас атакованную им кавалерию, что та обратилась в беспорядочное бегство. Сами же кирасиры держались с изумительной твердостью, а противостоявших им кавалеристов короля, которые еще никогда не обращали тыл неприятелю, охватил такой страх, что даже пример офицеров (исполнивших свой долг с непоколебимым мужеством) не мог заставить их атаковать врага так же храбро, как делали они это прежде. Тем не менее после того, как сэр Николас Сленнинг с тремя сотнями мушкетеров атаковал и разбил резерв парламентских драгун, принц Мориц и граф Карнарвон, восстановив в конце концов порядок в рядах своих кавалеристов и прикрыв их с флангов корнуолльскими мушкетерами, вновь атаковали неприятельскую кавалерию и полностью ее разгромили, после чего отбросили два других отряда, обратили их в бегство и погнали к холму, где те укрылись за почти неприступными позициями. Вдоль выступа холма были вырыты брустверы и установлены орудия; на склонах по обеим сторонам рос довольно густой лес, в котором засели сильные отряды мушкетеров, а за холмом расстилалась широкая равнина, где выстроились резервы кавалерии и пехоты. Но столь неблагоприятные условия вовсе не устрашили корнуолльских пехотинцев — напротив, они рвались в бой, громко требуя, чтобы им позволили «пойти и забрать эти пушки». В конце концов, пехоте и кавалерии был отдан приказ атаковать. Два сильных отряда мушкетеров были посланы в лес на флангах, пехотинцы и кавалеристы двинулись вверх по дороге, но затем под натиском неприятельской конницы в беспорядке отступили. Тогда пошли вперед люди сэра Бевила Гренвилла: партия кавалерии — справа, где местность была удобнее для атаки, мушкетеры — слева; сам Гренвилл наступал во главе пикинеров в центре. Несмотря на град ядер и картечи с брустверов, корнуолльцы достигли выступа холма и выдержали две яростные атаки вражеской кавалерии. Но во время третьей атаки, когда его собственные кавалеристы дрогнули и подались назад, сэр Бевил, уже успевший получить несколько ранений, был сражен ударом алебарды в голову, и многие офицеры пали рядом с ним. Однако мушкетеры Гренвилла вели столь беглый и сильный огонь по парламентской кавалерии, что та в конце концов отступила; между тем два фланговых отряда, коим приказано было очистить от врага лес, сделали свое дело, после чего отбросили неприятельскую пехоту и овладели брустверами, проложив таким образом путь на вершину для всей кавалерии, пехоты и артиллерии. Те быстро поднялись наверх и прочно утвердились на захваченных позициях; неприятель же, сохраняя относительный порядок, отошел за каменную стену, находившуюся на одном уровне с новыми позициями корнуолльцев.

Обе стороны были слишком измотаны и ослаблены битвой, чтобы не удовлетвориться нынешним своим положением. Королевская кавалерия понесла такой урон, что из двух тысяч всадников, бывших утром в поле, на вершине холма собралось не более шестисот. Неприятелю также здорово досталось, и он вовсе не желал рисковать, ввязываясь на ровной местности в бой с теми, кто уже выбил его с вершины; так что, обменявшись лишь несколькими выстрелами из орудий, армии простояли в виду друг друга до наступления ночи. Около двенадцати часов, когда совсем стемнело, неприятель изобразил движение в сторону утраченных накануне позиций, однако, дав сильный залп картечью и получив в ответ такой же, угомонился и больше не шумел. Обратив внимание на эту тишину, принц велел одному из своих солдат подкрасться как можно ближе к расположению врага и разведать, что там творится; и тот доложил, что неприятель, оставив в стене зажженные фитили, убрался восвояси. Так оно и было, и уже на рассвете все поле сражения вместе с телами павших и всеми прочими свидетельствами победы оказалось в руках армии короля. Сэр Уильям Уоллер уходил к Бату в таком смятении и беспорядке, что даже бросил изрядное количество оружия и десять бочек пороха. Трофеи эти пришлись весьма кстати противной стороне, которая, израсходовав в деле не менее восьмидесяти бочек, осталась теперь почти без боевых припасов.

В этом сражении офицеров и родовитых джентльменов полегло со стороны короля больше, чем простых солдат; еще больше среди первых оказалось раненых. Но тем несчастьем, которое омрачило бы радость любой победы и заставило бы меньше говорить о прочих жертвах, явилась смерть сэра Бевила Гренвилла, человека воистину замечательного. Его энергия, влияние и репутация заложили фундамент всех последующих успехов в Корнуолле; его хладнокровие и преданность общему благу не могли поколебать никакие удары судьбы; а его пример заставлял других забывать о личных обидах или, во всяком случае, держать их при себе. Одним словом, никогда еще столь блестящая отвага не сочеталась со столь мягким нравом, образуя совершенную гармонию бодрости и добродетели.

Многие офицеры и знатные особы получили ранения: лорду Арунделлу из Уордура несколько пистолетных пуль попали в бедро; сэру Ральфу Гоптону прострелили руку из мушкета; сэр Джордж Боген и многие другие были ранены в голову мечами и алебардами; впрочем, ни для кого из них раны эти не оказались смертельными. Но утром, когда место сражения оказалось в полной власти королевской армии, печальных победителей постиг еще один удар. Объезжая поле битвы в поисках раненых, а также затем, чтобы привести в порядок и подготовить к выступлению свои войска, сэр Ральф Гоптон в сопровождении нескольких офицеров и солдат приблизился к фургону с боеприпасами и тут — вследствие ли измены или по чистой случайности, доподлинно не известно — восемь бочек пороха, в нем находившихся, взорвались. Многие из тех, кто был рядом, погибли на месте, еще больше оказалось изувеченных, и среди них — сэр Ральф Гоптон и майор Шелдон, получившие тяжелые ранения. Уже на другой день майор Шелдон (хотя поначалу думали, что именно он находится в меньшей опасности) скончался — к великому прискорбию всей армии, горячо любившей его за несгибаемое мужество и добрый нрав. Самого же сэра Ральфа, живого ровно настолько чтобы не причислять его сразу к покойникам, уложили на носилки, и армия, до крайности удрученная этим несчастьем (ведь Гоптон был истинным любимцем солдат), двинулась к Маршфилду, на прежние свои квартиры, где и провела следующий день — главным образом ради сэра Ральфа, который, хотя его состояние не считали безнадежным, не выдержал бы нового перехода. А в это время многие из кавалеристов, обращенных в бегство рано утром, еще до взятия холма, добрались до Оксфорда и, по обычаю всех беглецов, объявили, что все погибло, присовокупив немало историй, каковые, как им воображалось, вполне могли случиться после того, как они покинули поле боя. На другой день пришло достоверное известие от самого маркиза, а с ним — настойчивая просьба о присылке двух свежих кавалерийских полков и партии боеприпасов, после чего графу Кроуфорду приказано было идти на запад с собственным полком кавалерии примерно в пятьсот человек и необходимым количеством амуниции.

После отдыха в Маршфилде, продолжавшегося всего один день — считалось, что сэр Уильям Уоллер все еще стоит в Бате, ожидая новых подкреплений из Бристоля (армия его была скорее ошеломлена и обескуражена невероятной храбростью корнуолльской пехоты, нежели всерьез ослаблена собственным уроном, ведь убитыми она потеряла не больше, чем противник) — было решено, что теперь следует идти к Оксфорду на соединение с армией короля, а не ждать на прежнем месте неприятеля, находившегося в такой близости от своих магазинов, и потому войско двинулось к Чиппенему. Но когда сэру Уильяму Уоллеру стало известно об описанном выше взрыве пороха (сильнейшую нехватку коего, как он отлично знал, неприятель испытывал и прежде) и о страшных его последствиях, он вдохнул новую решимость в своих людей, а сам твердо уверовал в то, что теперь у королевских отрядов вовсе не осталось боеприпасов и что потеря сэра Ральфа Гоптона непременно скажется на их боевом духе. Получив подкрепление из Бристоля и еще более значительное — благодаря доброму расположению Уилтшира, Глостершира и Сомерсетшира (ведь к Бату примыкали как раз самые неисправимо-крамольные части всех трех графств), он выступил из Бата и пошел наперехват маркизу к Чиппенему, от которого Уоллера отделяло такое же расстояние, как и его противника, начавшего движение из Маршфилда.

На следующий день, известясь о близости неприятеля, принц и маркиз повернули назад, вновь прошли через Чиппенем и построили свою армию в боевой порядок, чтобы встретить врага. Им очень хотелось дать сражение именно в этих местах, где исход дела зависел бы в первую очередь от их пехоты, вне всякого сомнения, великолепной, а не от кавалерии, в лучшем случае измотанной, хотя офицеры кавалерийских частей выказывали завидную решимость и рвались в бой. Однако сэру Уильяму Уоллеру, всегда умевшему точно оценить все преимущества и невыгоды своего положения, позиция эта не пришлась по вкусу, ведь он столько же рассчитывал на свою кавалерию, которая уже успела обрести веру в себя и заслужить недурную репутацию, сколь мало полагался на пехоту, неплохо вооруженную и довольно многочисленную, но не имевшую хороших офицеров и отнюдь не блиставшую мужеством. А потому, простояв всю ночь в боевом порядке, принц и маркиз, видя, что неприятель наступать не намерен, двинулись к Дивайзу. При этом сэр Николас Сленнинг, во главе сильного отряда мушкетеров, столь решительно и умело прикрывал тыл войск короля от настойчивых атак неприятеля, что сэр Уильям Уоллер, отчаявшись их настигнуть, отправил к ним трубача с письмом, в коем маркизу предлагалось самому выбрать поле для решительного сражения в стороне от большой дороги. В этом предложении без труда распознали военную хитрость, единственной целью которой было задержать марш королевской армии; и маркиз, проехав с трубачом три или четыре мили, отослал его обратно с подобающим ответом. Весь этот день арьергарду приходилось вести беспрестанные жаркие схватки, ибо неприятель наседал весьма энергично, но его всякий раз отражали с немалым уроном, пока армия благополучно не достигла Дивайза.

Тут стало ясно, что обстоятельства переменились и что, имея за спиной воспрянувшего духом и выросшего в числе неприятеля, продолжать отход к Оксфорду невозможно. Дело в том, что сэр Уильям Уоллер успел разослать повсюду свои приказы, в коих объявлял о полном разгроме войск маркиза и требовал, чтобы народ везде брался за оружие и ловил разбитых и рассеявшихся по округе вражеских солдат. Столь грозный и самоуверенный тон, рассуждали обыватели, можно было объяснить лишь совершенным триумфом сэра Уильяма, и потому они толпами стекались к мнимому победителю. Для королевской же пехоты дальнейшее отступление стало теперь немыслимым по условиям местности, ибо единственный путь к Оксфорду лежал через тянувшуюся на много миль равнину, где сторона, располагавшая более сильной кавалерией, непременно взяла бы верх.

И тогда на военном совете был предложен и единодушно одобрен такой план: маркиз и принц Мориц этой же ночью во главе всей кавалерии должны прорваться к Оксфорду, а сэр Ральф Гоптон (считалось, что его жизнь теперь вне опасности, и он уже мог слышать и говорить, хотя зрение и способность двигаться к нему еще не вернулись), граф Малборо, начальник артиллерии, лорд Мохен и другие опытные офицеры с пехотой и пушками остаются в Дивайзе, где, как надеялись, они сумеют продержаться несколько дней, пока оба командующих не вернутся с подкреплением из Оксфорда, до которого было не более пятидесяти миль. Замысел этот был осуществлен, и в ту же ночь вся кавалерия благополучно достигла расположения королевских войск, а принц с маркизом наутро прибыли в Оксфорд; сэр же Уильям Уоллер за это время сосредоточил все свои силы вокруг Дивайза. Город не имел иных фортификаций и укреплений, кроме живых изгородей и рвов; вдоль них разместили пехоту и поставили несколько пушек. Многочисленные дороги к Дивайзу быстро забаррикадировали, чтобы преградить путь кавалерии, которой главным образом и опасались. При известии об уходе неприятельской конницы сэр Уильям Уоллер отказался от дальнейшего ее преследования, тотчас стянул все свои войска к Дивайзу и обложил его со всех сторон. Установив на близлежащем холме батарею, он начал беспрестанно осыпать город ядрами; а его кавалерия и пехота, поддержанные артиллерийским огнем, попытались прорваться сразу в нескольких местах, но встретили решительный отпор и были отбиты на всех пунктах. Тогда же сэр Уильям Уоллер, чья разведка всегда доставляла точнейшие сведения, получил сообщение о том, что граф Кроуфорд (действовавший по приказу, отданному при первых известиях о Лэнсдаунском сражении) приближается с партией пороха, и выслал ему наперехват сильный отряд кавалерии и драгун. Еще не зная об изменившихся обстоятельствах и об уходе кавалерии к Оксфорду, граф позволил втянуть себя в бой, из которого едва вышел, потеряв всю амуницию и несколько эскадронов.

После такого успеха сэр Уильям Уоллер уже не сомневался в скорой своей победе. Он тут же отправил в город трубача, дабы объявить осажденным, что им больше неоткуда ждать помощи, что положение их безнадежно, и потребовать капитуляции. Уоллер советовал им покориться Парламенту и даже предлагал себя на роль посредника в переговорах между ними и Палатами. Шаг этот весьма обрадовал защитников Дивайза — не потому, что они рассчитывали добиться приемлемых для себя условий, но как возможность выиграть время и получить хоть какую-то передышку, ибо тяжелейшие обстоятельства, в которых находились теперь осажденные, под силу было выдержать только тем, кто твердо решил исполнить свой долг до конца, чего бы это ни стоило. Когда неприятель подступил к Дивайзу и войскам раздали необходимые боеприпасы, в городе осталось всего сто пятьдесят фунтов запальных фитилей, а потому самым энергичным офицерам поручено было тщательно обыскать каждый дом, изъяв все кроватные сетки, и немедленно отдать их на переплавку и перековку. Благодаря этим срочным мерам уже на следующее утро удалось получить полторы тысячи фунтов фитилей, вполне пригодных для использования в жарких боях. Далее, осажденные должны были удерживать столь значительную территорию, а неприятель на всех пунктах наседал с таким упорством, что вся их армия постоянно находилась в деле, и ни солдаты, ни офицеры не имели ни минуты отдыха. От старших начальников требовалась теперь величайшая энергия, чтобы укрепить дух рядовых солдат, отлично сознававших всю опасность своего положения. А потому они чрезвычайно обрадовались посланию Уоллера и ответили, что вышлют своего офицера для переговоров, если на срок последних стороны заключат перемирие. Неприятель согласился, потребовав лишь, чтобы перемирие вступило в силу немедленно.

Осажденные предложили такие условия, обсуждение которых способно было надолго затянуть переговоры, поддержав мужество и решимость их армии. Сэр Уильям Уоллер, со своей стороны, обещал единственно лишь пощаду всем сдавшимся, благородное обращение с офицерами и дозволение рядовым солдатам разойтись без оружия по домам, если они не пожелают добровольно поступить на службу Парламенту. А поскольку многие из офицеров не приняли бы подобных условий даже в последней крайности, то переговоры были прерваны, как только защитники города добились единственной своей цели — возможности восемь часов поспать и, соответственно, поберечь боеприпасы. Впрочем, сэр Уильям Уоллер был совершенно уверен, что теперь они в полной его власти, и даже написал Парламенту, что он свое дело сделал и уже следующей почтой даст знать, сколько он взял пленных и какого звания. Уоллер не допускал и мысли, что осажденным могут прислать хоть какие-то подкрепления из Оксфорда, ведь граф Эссекс, коему он сообщил о своих успехах и нынешнем положении, стоял со своей армией в десяти милях от названного города. Король, однако, отлично понимал, как важно теперь предпринять все возможное, дабы любой ценой выручить тех, кто совершил ради него такие чудесные подвиги. А потому, как только в Оксфорд прибыли маркиз и принц с печальным и неожиданным известием о бедственном положении своих соратников, Его Величество — хотя в Оксфорде ждали тогда королеву, и король, заботясь о ее безопасности, предполагал лично встретить супругу в двух дневных переходах от города — услышав их рассказ, решил теперь взять с собой лишь собственную конную гвардию и полк принца Руперта, а всю оставшуюся кавалерию отправил с лордом Уилмотом к Дивайзу. Принц с маркизом добрались до Оксфорда в понедельник утром, а уже ночью лорд Уилмот выступил в указанном направлении и в среду около полудня появился на равнине в двух милях от города (принц Мориц вернулся с ним в качестве волонтера, но командовал отрядом сам Уилмот).

Лорд Уилмот имел всего тысячу пятьсот кавалеристов да две маленькие пушки, выстрелами из которых он дал знать городу о своем прибытии. Перед Дивайзом расстилалась обширная равнина, и потому лорд Уилмот рассчитывал, что когда на ней, оставив свои осадные позиции, появится неприятель, ему самому удастся соединиться с пехотой и таким образом начать бой на равных условиях. Но даже в этом случае весьма важные преимущества остались бы на стороне противника, ведь последний явно превосходил лорда Уилмота в кавалерии, ибо из прорвавшихся ранее из Дивайза кавалеристов лишь немногие (помимо самого принца, графа Карнарвона и еще нескольких офицеров) вернулись обратно — отчасти потому, что остальные были измотаны и рассеялись, отчасти по той причине, что сами командиры сочли нежелательным присутствие большого числа людей, которые, вероятно, еще не успели оправиться от прежней своей паники. Неприятель же, отлично зная о прибытии этого отряда кавалерии и задавшись целью не допустить его соединения с пехотой, отошел на всех пунктах от города и построился в боевой порядок на высоком плато Раунду-эй-Даун, которое войскам короля, находившимся еще в двух милях от Дивайза, никак нельзя было обойти. Осажденные между тем не могли поверить, что ожидаемая подмога из Оксфорда способна подоспеть так быстро — ни один из гонцов, посланных сообщить о ее приближении, так и не добрался до Дивайза, слишком тесно обложенного неприятелем — и заподозрили, что предупредительные выстрелы с равнины, как и отход врага от города суть хитрые уловки, цель коих — выманить их пехоту с прежних позиций в открытое поле. А потому, уже изготовившись к выступлению, они благоразумно решили дождаться более надежных доказательств близости своих товарищей и, вскорости таковые получив, твердо уверились в том, что принц рядом и ждет их с нетерпением.

Легко догадаться, с какой бодростью двинулись они вперед. Однако сэр Уильям Уоллер намеренно избрал такую позицию, чтобы воспрепятствовать соединению неприятельских сил, и столь стремительно приближался к лорду Уилмоту, что его светлость больше не мог ждать подхода пехоты из города. А потому он выстроил свои эскадроны, чтобы встретить атаку противника, который, уже развернувшись в боевой порядок, находился от него на расстоянии мушкетного выстрела.

И тут сэр Уильям Уоллер, единственно по легкомыслию, отказался от преимущества, вернуть которое впоследствии он уже не смог. Ибо, блестяще построив свои войска — с сильными отрядами кавалерии на флангах пехоты, крепким резервом и умело расположенными орудиями — сэр Уильям, все еще опасаясь соединения королевской конницы с пехотой из города, трактуя своих противников с тем же презрением, которое уже так часто доставляло им неприятности, и видя, что числом своим они уступают тем, кого (как ему мнилось) он побеждал ранее, — со всей своей кавалерией отделился от пехоты, чтобы атаковать неприятеля. Нанести первый удар Уоллер приказал кирасирам сэра Артура Гезлрига, натиск коего встретил сэр Джон Байрон, в чьем полку сражался как волонтер граф Карнарвон. После яростной схватки, в которой сэр Артур Гезлриг получил множество ран, этот непобедимый прежде полк был наголову разбит и, преследуемый мчавшимися во весь опор кирасирами, обратился в бегство в сторону других частей королевской конницы. Но в это же время лорд Уилмот, атакуя один за другим вражеские эскадроны по мере того, как они перестраивались для нового боя, за какие-то полчаса (столь страшные и внезапные перемены случаются порой на войне) совершенно разгромил и рассеял торжествовавших кавалеристов Парламента, так что вскоре на обширном пространстве плато не осталось ни единого из них: каждый помышлял теперь лишь о собственном спасении, хотя на крутых склонах Раундуэй-Дауна неприятель подвергал себя большей опасности, чем если бы попытался сдержать натиск Уилмота. Впрочем, для преследователей местность эта была столь же неудобной, как и для удиравших, а потому во время беспорядочного бегства больше народу погибло под крупами собственных лошадей или сорвавшись с обрыва, нежели от вражеского оружия. Между тем парламентская пехота по-прежнему стояла твердо, исполненная, как можно было подумать, решимости доблестно встретить противника; но вскоре лорд Уилмот завладел ее пушками и повернул их против нее, а в это время корнуолльские пехотинцы, только что подоспевшие из города, также приготовились нанести удар. И тогда враги дрогнули; атакованные со всех сторон, они были перебиты или взяты в плен. Спастись удалось весьма немногим: корнуолльцы слишком хорошо помнили недавние свои бедствия и сурово мстили тем, кто хоть сколько-нибудь приложил к ним руку. Сэр же Уильям бежал с горсткой людей в Бристоль и первым принес известие о своем поражении его жителям, которых — а они лишились в этой катастрофе большей части своего гарнизона — при въезде Уоллера в город охватил смертельный ужас.

Этот славный день (ибо воистину это был день великого триумфа) спас дело короля, так что все тучи, его омрачавшие, мгновенно рассеялись, и над всем королевством ярко воссияло солнце победы. Со стороны неприятеля в этом сражении свыше шестисот человек легли на месте и девятьсот попали в плен; потеряны были вся артиллерия (восемь медных пушек), вооружение и боевые припасы, весь обоз с воинским имуществом и весь провиант; сверх того, победители отбили и освободили от двух до трех сотен своих товарищей, захваченных врагом в предшествовавших боях и во время отхода королевской армии. И все это совершил отряд в полторы тысячи кавалеристов при двух полевых пушках, коему противостояла целая армия в две тысячи человек кавалерии, пятьсот драгун и почти три тысячи пехоты с весьма сильной артиллерией — ведь битва по сути была выиграна еще до подхода корнуолльцев, и сохранявшую строй неприятельскую пехоту не атаковали до времени единственно из учтивости и из уважения к этим последним, дабы они смогли воспрянуть духом, получив собственную долю в общем торжестве. Свое спасение и победу при Раундуэе корнуолльцы имели веские причины полагать успехом более чудесным и изумительным, чем дело при Страттоне; правда, Страттонскую победу можно было счесть матерью Раундуэйской и к тому же урон королевской армии на сей раз оказался меньшим, так как убитых было совсем немного, а из людей именитых только один — Дадли Смит, честный и доблестный молодой джентльмен, который всегда сражался волонтером в полку лорда Уилмота и в каждом жарком деле первым устремлялся навстречу опасности.

Помимо непосредственных плодов победы король получил еще одно важное преимущество, ибо после Раундуэя усилились раздоры между вождями парламентской армии. Дело в том, что сэр Уильям Уоллер вообразил, будто граф Эссекс, из зависти к великим его подвигам, грозившим затмить славу самого графа, попросту предал его и принес в жертву врагу. Он громко возмущался тем, что, находясь со всей своей армией в десяти милях от Оксфорда, граф позволил всем стоявшим в этом городе войскам совершить 50-мильный марш и разбить его, сэра Уильяма; а сам не потрудился даже выслать им вдогонку небольшой отряд или как-то потревожить Оксфорд, что, вероятно, заставило бы неприятеля повернуть назад. Со своей стороны, гордый граф, не допускавший и мысли, что Уоллера можно считать равным ему соперником, обличал сэра Уильяма в нерадивости и в недостойном солдата малодушии, так как он позволил разбить себя жалкой горстке неприятелей, а сам, не приняв участия лично ни в одной кавалерийской атаке, позорно бросил свою пехоту и артиллерию. На ком бы ни лежала действительная вина, Эссекс и Уоллер друг друга не простили, а из возникшей отсюда глубокой неприязни король впоследствии извлек немало выгод, о чем будет сказано в надлежащем месте.

Глава X (1645)

< Эта благословенная победа была одержана в тот самый день и час, когда король встретил королеву (близ Кайнтона, на поле Эджхиллского сражения), и весть о ней Их Величества получили еще до прибытия в Оксфорд. Легко понять, как все воодушевились, хотя для иных радость победы несколько омрачило то обстоятельство, что одержал ее Уилмот - человек, которого презирал принц Руперт, недолюбливал король, зато носили на руках товарищи по оружию. Поражение Уоллера, успевшего хвастливо сообщить о разгроме армии маркиза и даже отдать приказ мировым судьям и констеблям хватать беглецов, оказалось для Палат совершенно неожиданным и привело их в смятение, а потому они не смогли как следует позаботиться о наборе солдат в армию Эссекса; сам же граф, раздраженный невниманием Парламента к нуждам своего войска, все внимательнее прислушивался к графам Нортумберленду и Голланду, сторонникам мира с королем.

Армия короля пополнилась отрядом, который привела с собой королева - двумя тысячами кавалеристов,тысячей пехотинцев, шестью пушками и двумя мортирами, вместе с сотней повозок с боевыми припасами. Граф же Эссекс, стоявший в бездействии близ Тейма и Эйлсбери (самой крупной стычкой за это время стал бой [под Падбури, близ Бекингема] между пятьюстами парламентскими кавалеристами и драгунами под началом шотландца полковника Миддлтона и кавалерийским полком сэра Чарльза Лукаса, в котором последний взял верх), оставил всякие мысли о сражении с королем и отошел со своей расстроенной и павшей духом армией к Аксбриджу. Народ же, чьи речи становились все вольнее, жестоко упрекал Эссекса за то, что, находясь в такой близости от Оксфорда, он не помешал королеве соединиться с королем, а лорду Уилмоту - выступить против сэра Уильяма Уоллера. >

Между тем лорд Уилмот возвратился в Оксфорд к Его Величеству, а корнуолльская армия — хотя и значительно возросшая в числе благодаря соединению с принцем и маркизом, она по-прежнему с полным правом сохраняла это название — повернула на запад и заняла Бат, оставленный неприятелем после разгрома Уоллера (выведенный из него гарнизон был отправлен в подкрепление Бристолю). В Бате она отдыхала и восстанавливала силы, ожидая новых приказов от короля, который, получив необходимые сведения и советы и приняв в соображение собственные обстоятельства и плачевное положение врага, решил атаковать город Бристоль, чего сильнее других желал принц Руперт, раздосадованный неудачей прежней своей попытки. Многие в Бристоле с самого начала сочувствовали королю, а после казни двух именитых граждан, таких людей стало еще больше. Новый замысел казался разумным еще и по той причине, что бристольский комендант Натаниэль Финнз, по общему мнению, не блистал мужеством. Поэтому маркиз и принц Мориц вернулись в Бат, так как было условлено, что со всем своим войском они выйдут к Бристолю со стороны Сомерсетшира в тот самый день, когда принц Руперт с отрядами из Оксфорда подступит к нему со стороны Глостершира.

24 июля обе армии осадили Бристоль, расположив свою кавалерию таким образом, чтобы никто уже не мог ни выбраться из города, ни проникнуть в него, не рискуя быть пойманным; и в тот же день с помощью заранее предупрежденных матросов удалось захватить все стоявшие на рейде суда. Находились на них не только значительные ценности — столовое серебро, деньги, всякого рода дорогие вещи, отправленные на корабли теми, кто ожидал худшего — но и многие именитые особы, которые, не желая подвергать себя опасностям осады, задумали подобным манером спастись и добраться до Лондона. Все они были взяты в плен. На другой день, когда принц Руперт явился к своему брату и маркизу, был созван военный совет с участием всех старших офицеров обеих армий: надлежало определить, каким образом следует им теперь действовать — идти на штурм или вести апроши.

В Бристоле находились две с половиной тысячи человек пехоты, а также полк кавалерии и драгун. Строительство укреплений вокруг города было закончено, однако ров имел в разных местах неодинаковую ширину и глубину. Городской замок, приведенный в исправность и обеспеченный изрядным запасом провианта, мог выдержать долгую осаду. Мнения на совете разделились. Корнуолльские офицеры полагали, что всего разумнее действовать посредством апрошей, которые, поскольку местность весьма тому благоприятствовала, можно было бы отрыть довольно быстро. Неприятельская армия, рассуждали они, прийти на выручку Бристолю не способна, а значит, самая осторожная тактика и будет самой надежной, тогда как при штурме столь сильных фортификаций они непременно потеряют множество людей, а если приступ будет отбит, то все их летние надежды развеются в прах, ибо восстановить дух армии для новой попытки окажется не так уж просто. Вдобавок, уверяли корнуолльцы, благонамеренная партия в самом Бристоле (как считалось, весьма многочисленная) сумеет с большим успехом повлиять на гарнизон и склонить его к капитуляции после трех-четырех дней осады, чем при штурме, когда сторонникам короля, как и прочим обывателям, придется страдать от солдатских бесчинств и грабежей, а слишком памятный пример казни двух граждан удержит их от попытки поднять в городе восстание.

С другой стороны, принц Руперт и все офицеры его армии настойчиво требовали штурма, доказывая, что дело это совсем не трудное, что их солдаты пригоднее для решительного приступа, нежели для долгой утомительной осады, и что последняя ослабит армию больше, чем первый. Они твердили, что Бристоль, еще не оправившийся от паники, вызванной разгромом сэра Уильяма Уоллера, и до сих пор охваченный великим страхом, не окажет сколько-нибудь серьезного сопротивления; что опытных солдат в городе нет и что сам комендант смертельно боится штурма и едва ли его выдержит. И напротив, если они дадут осажденным время оценить собственное положение и как следует приглядеться к королевской армии из-за городских стен, то у неприятеля прибавится твердости и решимости, отвага восполнит недостаток воинского искусства, а обилие всякого рода припасов сделает врага упрямым и несговорчивым, тогда как осаждающие придут в уныние и утратят прежнюю бодрость и энергию. Эти доводы вместе с настойчивостью принца и намеками на то, что ему известно больше, чем он может теперь сказать (как если бы в городе замышлялось устроить нечто такое, о чем не следовало говорить до времени), а также благородное презрение к опасности возымели действие, и военный совет единодушно решил уже на рассвете следующего дня штурмовать город — в трех пунктах со стороны Сомерсетшира и в трех пунктах со стороны Глостершира. По правде говоря, оба мнения сами по себе, если не входить в подробности, были одинаково разумными. Ибо со стороны Глостершира, где стоял принц Руперт, успешный штурм казался вполне возможным, поскольку ров там был довольно мелким, а стена во многих местах — низкой и ветхой; зато подступить к ним по неровной каменистой местности, над которой к тому же господствовали высокие мощные редуты, было совсем не просто. С противоположной стороны подойти к вражеским позициям было бы так же легко, как неудобно и рискованно их штурмовать, ведь перед стенами здесь лежала плоская равнина, ров же был широким и глубоким, а городские укрепления по всей линии — более сильными.

На следующее утро, не располагая ничем необходимым для подобного предприятия, кроме мужества атакующих, обе армии пошли на приступ. Наступавшие с западной стороны корнуолльцы начали штурм укреплений одновременно в трех местах. Первый отряд вел сэр Николас Сленнинг, которому помогали полковник Джон Тревеньон, подполковник Слингсби и еще три офицера — такое обилие командиров, руководивших всего лишь пятью сотнями солдат, можно было объяснить только безграничным презрением к опасности и жаждой славы. Справа наступал отряд полковника Бака, при котором находились полковник Уэгстафф, полковник Бернард Астли (командовавший полком маркиза Гертфорда) и еще несколько офицеров. Третий же отряд, действовавший слева от первого, возглавлял сэр Томас Баффет, генерал-майор корнуолльцев. Эти три отряда обрушились на врага с такой яростной отвагой, что остановить их могла только смерть. Средний отряд проник в ров и почти забросал его фашинами, так что иные уже взобрались на стену; однако осажденные, занимавшие несравненно более выгодные позиции, упорно защищались, и атакующие были отбиты со страшным уроном: рядовые солдаты, когда их старшие офицеры погибли или получили тяжкие ранения, сочли дальнейшие попытки бессмысленными.

Там, где действовал принц Руперт, штурм велся с такой же отвагой и почти с такими же потерями, но с большим успехом, ибо хотя отряд лорда Грандисона был отброшен, а сам лорд ранен, а другой отряд, под начальством полковника Белласиса, постигла та же судьба, однако полковник Вашингтон, обнаружив слабый участок в куртине, ворвался в брешь и быстро освободил пространство для кавалерии. Неприятель же, заметив, что его укрепленная линия в одном месте прорвана, то ли из страха, то ли по приказу офицеров сразу оставил позиции, так что принц со своей пехотой и кавалерией проник в предместье, после чего потребовал тысячу корнуолльских пехотинцев, которые были тут же высланы ему в подкрепление и подошли к Фрумгейтским воротам, потеряв при этом множество солдат и отличных офицеров вследствие жестокого огня из окон и со стен. Все пали духом, видя, как мало удалось достигнуть ценой таких больших потерь, ибо теперь королевским войскам предстояла задача еще более трудная — прорыв в самый город, кавалерия же в этом деле ничем не могла помочь. Но тут, к несказанной радости генералов и солдат, гарнизон дал сигнал о желании вступить в переговоры. Принц на это охотно согласился и, получив от неприятеля заложников, послал к коменданту полковника Джерарда и еще одного офицера для обсуждения условий. Переговоры начались около двух часов пополудни, а уже к десяти часам вечера статьи капитуляции были согласованы и подписаны обеими сторонами. < Содержание их сводилось к следующему:

< Комендант Натаниэль Финнз и все офицеры выходят из города в девять часов утра со всем своим оружием и личным имуществом, рядовые пехотинцы - без оружия, кавалеристы - с лошадьми и холодным оружием, после чего они направляются к Уормистеруа королевские войска не тревожат их на марше в продолжение трех дней; для эвакуации больных и раненых предоставляются повозки; войска короля занимают город лишь по оставлении его гарнизоном; пленные, находящиеся в городе, а также капитан Эйерс и капитан Кокейн, взятые под Дивайзом, подлежат освобождению; сэр Джон Хорнер, сэр Джон Сеймур, м-р Эдуард Стивенс и все прочие рыцари, джентльмены и граждане, пребывающие ныне в Бристоле, могут покинуть город с семьями и имуществом; личности и собственности жителей Бристоля гарантируется неприкосновенность; хартии и вольности Бристоля, а также городское управление остаются прежними; покидающие Бристоль войска оставляют всю артиллерию и амуницию. >

На следующее утро, если не раньше (ведь, по правде говоря, после открытия переговоров осажденные уже не выставляли караулов и напрочь забыли о всякой дисциплине — их солдаты перебегали к принцу, а многие из солдат Руперта свободно входили в город), его высочество занял Бристоль, а враг удалился из него. Тут победители вспомнили дурной пример Ридинга и, к несчастью, сами ему последовали, нарушив условия договора, ведь под Бристолем оказался тогда весь прежний ридингский гарнизон, так что ридигнцы под предлогом «законного возмездия», а прочие — по их примеру подвергли грубым насилиям неприятельских солдат, коим обещан был свободный выход из города. Бесчинства эти весьма скверно отразились на репутации принца, хотя сам он употребил всю свою власть, чтобы их остановить. < Часть вины за случившееся Руперт возложил на самого Финнза, ибо гарнизон вышел из города прежде установленного сторонами часа и через другие ворота. Пострадали и обыватели: солдаты Финнза, перешедшие на сторону короля, указали своим новым товарищам на самых злонамеренных горожан, отчего все дома на Предмостной улице были разграблены (как многие сочли, хотя и несправедливо, с молчаливого согласия офицеров принца). >

Взятие Бристоля явилось вершиной успехов короля. Оно отдало в его руки второй город в королевстве, обеспечило ему безраздельное господство в одном из богатейших графств Англии (ибо мятежники не имели теперь постоянных гарнизонов или сколько-нибудь заметного влияния в какой-либо части Сомерсетшира); вдобавок Уэльс (если не считать нескольких городов в Пемброкшире, и прежде верный королю), избавившись от страха перед Бристолем, а значит, и от расходов, с которыми всегда бывают сопряжены подобные страхи, и, возобновив торговлю с Бристолем, столь важную для тех краев, мог отныне принести гораздо больше пользы делу Его Величества. И, однако, король вправе был повторить слова, сказанные некогда царем Пирром: «Еще одна победа такой ценой — и мы погибли». Ведь Его Величество понес под этим городом воистину громадный урон, восполнить который было чрезвычайно трудно. Мне достоверно известно, что в ходе штурма погибло около пятисот солдат — а все это были прекрасные, закаленные в боях пехотинцы — и множество отличных офицеров, в том числе немало старших начальников и весьма знатных особ.

< У корнуолльцев погибли, кроме немалого числа младших офицеров, майор Кендалл, полковник Бак (командир скромный, опытный и отважный) и, наконец, два человека, бывшие душой Корнуолльского полка - сэр Николас Сленнинг и полковник Джон Тревеньон. Члены Палаты общин, они ясно распознали порочные замыслы вождей Парламента и, повинуясь голосу совести, первыми присоединились к сэру Ральфу Гоптону, поставив на службу делу Его Величества свое обширное состояние и блестящую репутацию в родном графстве. Сэр Николас Сленнинг, молодой человек, отличавшийся остротой ума, зрелостью суждения и любезностью обхождения, был близким другом Тревеньона; оба были ранены выстрелами из мушкета в один и тот же момент и в одном и том же месте; первый умер сразу же, второй - несколько дней спустя, и смерть их вызвала глубокую скорбь в душе государя.

С северной стороны, где атаковал принц,также пали многие отличные офицеры - упомяну прежде всего полковника Гарри Лансфорда, командира хладнокровного, решительного и мужественного, и подполковника Мойла. Ранения получили виконт Грандисон (племянник великого герцога Бекингема), полковник (впоследствии лорд) Белласис, полковник Бернард Астли, полковник Джон Оуэн; но умер от ран только Грандисон. Это был молодой человек изумительной добродетельности, честности и набожности; ни двор, ни лагерь не знали особы столь же безупречной, и жизнь его должна служить примером для юношества. Он обладал столь выдающимся личным мужеством, что иные даже ставили ему в упрек чрезмерную готовность рисковать собой, а его преданность королю вполне подобала отпрыску знаменитой фамилии. По словам самого Грандисона, даже если бы он не имел яснейшего представления о правоте дела короля, то из одного чувства благодарности отдал бы жизнь за государя, полагая эту жертву своим безусловным долгом. >

Как только к королю в Оксфорд пришло известие о взятии Бристоля, Его Величество, после благодарственного молебна Господу за победу, который велено было немедленно и торжественно отслужить, созвал свой Тайный совет: надлежало определить, как можно использовать этот замечательный военный успех для скорейшего заключения доброго мира, с тем чтобы Бристоль стал последним городом, за который пришлось платить кровавую цену. Было ясно, что недавняя победа откроет самые прекрасные и блестящие виды перед королем — в такой же мере, в какой послужит мрачным и зловещим предзнаменованием для Парламента. Там в это время усиливались прежние раздоры и страхи и лихорадочно предлагались новые спасительные средства — по мнению многих, худшие, чем сама болезнь.

Наконец, получив около этого же времени известие о поражении лорда Ферфакса на севере [Атертон Мур, 30 июня], Парламент постановил срочно отправить комитет обеих Палат в Шотландию, дабы настоятельно просить тамошних своих братьев немедленно выступить с армией ему на помощь. < Многие сочли это отчаянным шагом, и когда Верхняя палата назначила членами посольства графа Ретленда и лорда Грея из Уарка, то первый из них уклонился, сославшись на нездоровьем второй отказался столь решительно, что даже угодил за это в Тауэр. В конце концов, в Шотландию отрядили одних лишь коммонеров, в том числе сэра Уильяма Армина и сэра Генри Вена-младшего, а также двух влиятельных проповедников, м-ра Маршала и м-ра Ноя. Впрочем, сами Палаты чувствовали глубокую неудовлетворенность -ведь им пришлось звать на помощь чужеземные войска, иначе говоря, прибегнуть к тому самому средству, в использовании которого они так долго и несправедливо обвиняли короля; все, исключая самых отчаянных, желали мира, и сам граф Эссекс, в письме к спикеру Палаты общин о нуждах своей армии, настойчиво советовал Парламенту направить Его Величеству разумные мирные предложения. К тому же граф по-прежнему поддерживал тесные сношения с лордами - сторонниками примирения с королем, а в своих посланиях к Палатам требовал, и весьма сердито, очистить его от клеветнических обвинений в бездействии после взятия Ридинга, как бы намекая, что если этого не сделает Парламент, то он сам найдет способ восстановить свою честь.

Все это внушало Палатам самые мрачные предчувствия; король же и члены его Тайного совета размышляли о том, как использовать подобные настроения в интересах мира. Прямые переговоры стали невозможными после недавней парламентской прокламации, которая повелевала судить как лазутчика всякого, кто, не имея особого дозволения от Палат, явится к ним с посланием от короля (таким образом, Палаты, все еще именуя себя Великим советом короля, по существу прерывали всякое общение с Его Величеством). Некоторые из советников Его Величества полагали, что королю следует распустить Парламент, поскольку заседающие в Палатах особы совершили множество изменнических деяний и тем самым утратили право называться Парламентом. Но большинство сочло такую меру несправедливой, ведь измена тех, кто остался в Лондоне, сама по себе не могла лишить законных прав лордов и коммонеров, покинувших столицу; к тому же объявление Парламента распущенным вопреки утвержденному ранее королем парламентскому акту могло бы произвести неблагоприятное впечатление в стране и обернуться для Его Величества самыми дурными последствиями.

В конце концов, все пришли к единодушному мнению, что Его Величеству следует провозгласить все решения и постановления Палат не имеющими законной силы, поскольку члены Парламенты не могли принимать их свободно. Затем была опубликована «Декларация Его Величества ко всем его любящим подданным после побед войск Его Величества над лордом Ферфаксом на севере, сэром Уильямом Уоллером на западе и взятия Бристоля», в которой говорилось, что, «поскольку страдания и утраты частных лиц, вызванные нынешней кровавой смутой, не могут сравниться с нашим ущербом - ведь каждая победа любой из сторон покупается кровью наших подданных - то и мира мы жаждем сильнее, чем кто-либо другой. Всякому известно, сколь искренне и усердно пытались мы укрепить религию, законы и свободу королевства, однако усилия наши были сведены на нет изменой и мятежом тех, кто, не чувствуя в своей душе ни благоговения перед Богом, ни любви к людям, принесли то и другое в жертву собственному властолюбию, после чего мы были вынуждены, с великой неохотой и сердечным сокрушением, взяться за оружие и защищать самих себя. Но мы надеемся, что великие чудеса, явленные Господом при защите своего и нашего справедливого дела, откроют наконец глаза нашему народу, и он уразумеет, что был обманут злыми и коварными людьми, которые и подтолкнули его к мятежу против нас.

Мы хорошо помним торжественное обещание защищать протестантскую религию, привилегии Парламента и законы страны, данное нами в прошлом сентябре, перед строем нашей,тогда еще немногочисленной армии - и будет в высшей степени уместно повторить эту клятву ныне, когда Бог благословил нас столькими победами (доказавшими лживость клеветнических утверждений, будто прежние наши мирные предложения проистекали из нашей слабости, а не из любви к нашему народу), и когда нашим подданным во многих графствах стало легче получать правдивые известия о нашем положении.

А потому, перед лицом Всемогущего Господа, который «покрыл нашу голову в день брани» > [Пс. 146:7/139:8] < и пред которым нам предстоит держать ответ за все наши слова и дела, мы еще раз заявляем всему миру, что мы далеки от мысли вносить какие-либо искажения в установленную в церкви Англии религию (как это пытаются коварно внушить народу) и твердо намерены защищать свободу и собственность подданных и соблюдать те законы, которые делали наш народ счастливым, пока их не растоптал нынешний мятеж. И если религия, закон и свобода так же дороги нашему народу, то пусть он соединится с нами в общем деле их защиты и восстановит мир, единственно благодаря которому они могут процветать, а люди - пользоваться их благами.

О том же, способны ли укрепить религию заклятые враги существующего церковного строя, изгоняющие ученых и правоверных служителей церкви и заменяющие их невежественными, мятежными и еретическими проповедниками, которые поносят Книгу общих молитв и оскверняют богослужение непристойными действиями; о том, могут ли защищать свободу и собственность подданных те, кто дерзко и беззаконно бросает их в тюрьмы, подвергает мучениям и лишает жизни; о том, могут ли отстаивать привилегии Парламента те, кто посягает на наши доходы и права, отказывает нам в праве вето, запугивает членов Палат, кто по сути уже распустил настоящий Парламент, изгнав или заточив многих его членов и, вопреки законам и обычаям, отдал всю парламентскую власть в руки комитета из нескольких лиц, - обо всем этом может судить каждый.

А посему мы еще раз заклинаем наших добрых подданных - заклинаем памятью мира и счастья, коими вознаграждал их Господь за верность в прежние времена, а также присягой на верность, отменить которую не способен никакой выдуманный ими самими ковенант, - вспомнить свой долг, подумать о своих интересах и более не позволять злобным и хитрым самозванцам бесчестить государя и разорять страну, дабы не обречь себя на худший вид рабства - рабство у таких же, как они, подданных.

Так пусть же наш добрый народ, который был введен в заблуждение, либо, по недостатку мужества или ума, уступил перед беззаконием и вероломством, не слушает этих самозванцев, твердящих ему, будто избежать ответственности за уже совершенное им зло он может теперь лишь решительным и дерзким неповиновением монарху. Мстительность и кровожадность нам чужды, в чем мог убедиться каждый, кто оставил прежние дурные пути и вернулся к нам; равным образом, всякий, кто искупит прежние свои прегрешения верной службой, будет иметь веские причины восхвалять наше милосердие. Наконец, мы призываем всех наших верных подданных, по-настоящему желающих нам добра, оказывать нам помощь людьми, деньгами, серебром, лошадьми и оружием и прилагать все усилия, дабы положить конец всем этим бедствиям и восстановить прочный мир, без скорейшего обретения которого бедному нашему королевству грозит полная гибель». >

Какое действие произвела эта декларация по крайней мере какие события произошли после ее обнародования, мы будем иметь случай вскоре рассказать, но прежде мы упомянем ряд печальных обстоятельств, коими сопровождались описанные выше успехи короля. Ибо радость последней его победы до известной степени омрачалась не только числом и званием погибших, но и соперничеством и несогласиями тех, кто остался в живых. Между принцами и маркизом с самого начала не существовало единства мнений и помыслов, столь необходимого для всех честных людей, начинающих трудную борьбу, успех коей может быть обеспечен лишь полным единодушием предводителей. Принца Морица и поддерживавшего его принца Руперта весьма раздражало то обстоятельство, что племянник короля служит генерал-лейтенантом под начальством маркиза, который не имел опыта в военном деле и даже теперь не слишком усердно изучал ремесло полководца; с другой стороны, маркизу, чрезвычайно учтивому с людьми мягкими и обходительными, но резкому и суровому — с надменными, не нравилось, когда принц присваивал себе больше полномочий, чем это подобало генерал-лейтенанту, а порой дерзко шел наперекор его мерам, относившимся к управлению и устройству дел гражданских, в которых маркиз не без основания полагал себя более сведущим. В свое время маркиз принял на себя главное командование под Бристолем — город этот был прямо назван в тексте его полномочий, и к тому же он являлся лорд-лейтенантом графства; когда же город был взят, принц Руперт не только вступил в переговоры с неприятелем, не спросившись его совета, но и подписал условия капитуляции, даже не упомянув в них имени Гертфорда, как будто не замечая его присутствия. Маркиз посчитал, что с ним обошлись без должного уважения, а потому, действуя столь же бесцеремонно по отношению к Его Высочеству и даже не уведомив о своем решении кого-либо из принцев, объявил, что поставит комендантом города сэра Ральфа Гоптона. Принц Руперт, однако, полагал, что Бристоль взят его усилиями, так как войска ворвались в город с той стороны, где командовал он и никто другой, а стало быть, именно ему и принадлежит теперь исключительное право назначать здесь гражданских и военных начальников. Но, узнав о решении маркиза, касавшемся сэра Ральфа Гоптона, который явно превосходил своими достоинствами и заслугами всех других лиц, принц отказался от мысли отдать спорную должность кому-либо из претендентов и через того самого гонца, который доставил Его Величеству известие о победе, потребовал, чтобы управление городом, им, принцем, захваченным, ему же и было поручено, на что король охотно согласился, совершенно не подозревая о споре принца с маркизом. Вскоре, однако, прибыл гонец от самого маркиза, который изложил все подробности дела и сообщил, что комендантом только что взятого города Гертфорд хочет назначить сэра Ральфа Гоптона.

Только теперь король понял, в сколь затруднительном положении он оказался, и ему пришлось изрядно поломать голову, чтобы найти способ уладить уже готовую вспыхнуть ссору. Он уже дал слово племяннику, к которому относился с нежной заботой и чье право ведать назначением на должности действительно считал вполне законным. Но он также глубоко уважал маркиза, который служил ему с безупречной верностью и решительно стал на его сторону еще тогда, когда иной выбор нанес бы Его Величеству громадный ущерб; и невозможно было отрицать, что ни один из подданных своей преданностью и рвением не способствовал успехам короля больше, чем маркиз. При таких обстоятельствах дело сэра Ральфа приобретало особую важность, и отказ маркизу в назначении бристольским комендантом этого человека — который снискал громадное уважение короля, пользовался любовью и популярностью в Бристоле и прилегающем графстве, который совершил великие дела ради Его Величества и пострадал на службе — противоречил бы как доброму и любезному характеру короля, так и его интересам. А сколь различные толкования получит любое его решение, король мог понять уже тогда — из мнений и пристрастий своих советников и придворных, которые, обсуждая этот вопрос, высказывали свои мысли с большей, чем обыкновенно, горячностью. Маркиз был предметом всеобщей любви; там же, где его знали недостаточно хорошо, чтобы любить, авторитет и репутацию маркиза, признанные всем королевством, полагали могущественным подспорьем делу короля. К тому же очень многие не на шутку встревожились, видя, что принц Руперт, чьи мужество и энергия, по их мнению, приносили великую пользу на войне, намерен взять в свои руки управление вторым городом в королевстве и посвятить себя делам гражданской администрации в такой мере, в какой этого потребовало бы добросовестное исполнение подобных обязанностей, и при этом бросает вызов знатнейшим лицам в королевстве, с которыми он и так обходится не слишком любезно. Было бы хорошо, считали эти люди, если бы король добрыми советами и наставлениями смягчил нрав принца и убедил его прекратить спор и согласиться с выбором маркиза.

< Другие же полагали, что право назначать на подобные должности по собственному усмотрению принадлежит принцу; что король, уже сообщив о своем согласии с просьбой принца, не может ему теперь отказать, а коль скоро принц добивается этого поста для себя, а не для кого-то другого,то сэр Ральф Гоптон не должен чувствовать обиды; что хотя Его Высочество будет служить королю с прежним рвением, даже натолкнувшись на отказ, однако последний ослабит его авторитет в армии, что непременно обернется ущербом для дела Его Величества. В конце концов король решил лично отправиться в Бристоль, что на месте сделать окончательный выбор. >

Король задумал удовлетворить обоих: племянника — номинальной властью, а маркиза, уважить коего ему очень хотелось, — предоставив действительную власть сэру Ральфу Гоптону. Ибо хотя король отлично знал его характер — а вообразить, что какие-либо личные цели и виды способны удержать маркиза от служения общему делу, было невозможно — однако другие люди способны были усмотреть в выборе короля знак неуважения к Гертфорду, и Его Величеству надлежало не только сохранить в душе чувство глубокой благодарности за оказанные им услуги, но и ясно засвидетельствовать свою признательность перед всеми. А потому после радостной церемонии въезда в Бристоль, совершенной со всей подобающей торжественностью, а также чрезвычайно любезной и сердечной беседы с маркизом, король, уже в разговоре с глазу на глаз, попросил не возражать против выполнения им обещания, данного принцу еще тогда, когда он ничего не знал о соответствующих намерениях маркиза — о других же основаниях, имевшихся у принца для того, чтобы притязать на право распоряжаться должностью бристольского коменданта, Его Величество не упомянул. В итоге король назначил комендантом Бристоля принца Руперта, а тот немедленно послал сэру Ральфу Гоптону (уже достаточно оправившемуся от ран, чтобы выходить из дома) патент на должность своего заместителя. Принц также дал ему понять через доверенного человека, что хотя ему, Руперту, придется на некоторый (впрочем, весьма недолгий) срок сохранить за собой более высокий пост, он не станет ни в малейшей степени вмешиваться в управление городом, так что сэр Ральф Гоптон сможет осуществлять его по своей воле, как если бы полномочия коменданта король предоставил именно ему.

< Сэр Ральф Гоптон, огорченный тем, что невольно дал повод к разногласиям и недоразумениям среди столь влиятельных особ, быстро понял, что избранное королем средство, лишь по видимости успокоив страсти, в действительности восстановило против него, Гоптона, одну из сторон. Ведь маркизу (скорее уступившему уговорам короля, нежели убежденному в его правоте) легко могли внушить, что Гоптону не следовало принимать должность от принца Руперта, ибо, делая это, он как бы соучаствовал в обиде, нанесенной маркизу. Это тревожило сэра Ральфа еще и потому, что иные могли прийти к мысли, будто, соглашаясь с решением Руперта, он мстил маркизу за то, что в прошлом году тот не остался с ним в Корнуолле, но отправился в Уэльс, а ныне поставил во главе Корнуолльской армии новых командиров, подчинив им офицеров, эту армию создавших. Между тем первое произошло по совету и с согласия самого Гоптона, что же до последнего,то здесь почин исходил не от маркиза, но от принца Морица. Вдобавок, сэр Ральф питал особое почтение к богемской королеве и ее детям, сражался за них в Германии и был ревностным сторонником возвращения им Пфальца. В конце концов Гоптон решил, что человек, семейству которого он верно служит, вправе сам определять место и род его службы, и принял пост бристольского коменданта, после чего вызванные этой историей толки на время затихли. >

Король между тем пришел к мысли, что уже давно пора решить, в каком предприятии следует теперь использовать армии, и что их затянувшееся бездействие (ведь описанные выше заботы не позволяли продолжить главное дело в течение десяти-двенадцати дней — злосчастная трата времени, в летнюю пору бесценного!) скорее ослабило их, нежели укрепило. Дело в том, что при штурме города было потеряно меньше людей, чем при последующем его грабеже: солдаты, порядком натрудившие свои плечи, перетаскивая награбленное добро, никогда не спешат вернуться в строй, чтобы вновь носить оружие.

Надлежало ответить на два вопроса. Во-первых, нужно ли соединить обе армии, чтобы в следующем предприятии они действовали сообща? И, во-вторых, каким должно быть это предприятие? Против первого решения выдвигались следующие доводы:

< 1. Положение на западе. Дорсетшир и Девоншир находятся в полной власти врага, и хотя сэр Джон Беркли и полковник Джон Дигби пока еще срывают попытки неприятельских отрядов в Эксетере и северном Девоншире соединиться с гарнизоном Плимута и таким образом создать армию, достаточно сильную для вторжения в Корнуолл, однако в случае какой-либо неудачи им обоим некуда будет отступить, ибо все западные порты заняты парламентскими гарнизонами - между тем королевская армия могла бы теперь овладеть ими без большого труда.

2. Корнуолльцы, понесшие немалые потери при Лэнсдауне и при штурме Бристоля, а впоследствии ослабленные дезертирством, мечтают поскорее вернуться домой (что, как они твердят, было им обещано) и устранить угрозу своему графству со стороны Плимута. Убежденные в том, что их доблесть не оценена по достоинству (хотя Его Величество всячески выказывает им свою признательность за мужество и верность), они ропщут и категорически отказываются соединяться с главной армией для совместных действий. Вдобавок гибель лучших офицеров, крепко державших солдат в узде, и неспособность короля платить корнуолльцам достаточное жалованье, привели к тому, что их дисциплина, прежде безупречная, с некоторых пор расшаталась. В общем, было бы разумнее не принуждать Корнуолльскую армию к походу на восток, где она быстро растает, но отправить на запад, где она пополнится земляками и сможет принести гораздо больше пользы королю.

3. Кавалерия короля достаточно многочисленна, и часть ее можно послать на запад.

4. Если король отправит сильный отряд на запад, то к нему присоединятся именитые девонширские джентльмены, после чего, как они надеются, можно будет легко овладеть портовыми городами. >

Существовала еще одна причина, прямо не упоминавшаяся — после слияния обеих армий принц Мориц стал бы обычным полковником — но и других доводов оказалось достаточно, чтобы убедить короля сохранить две отдельные армии, и потому он приказал графу Карнарвону выступить с кавалерией и драгунами к Дорчестеру (главному городу графства и самому крамольному городу в Англии, где мятежники держали гарнизон), а принцу Морицу — двинуться за ним на следующий день с пехотой и артиллерией. Маркиза же Гертфорда Его Величество оставил при себе, ибо хотя король и предвидел затруднения, коими непременно обернется для него неучастие маркиза в этом походе, ведь репутация человека твердого в своей вере, безупречно честного и справедливого делали его самой популярной особой в тех краях, и сам король всячески старался не дать ему ни малейшего повода для обиды и недовольства и, всецело полагаясь на его преданность и честь, судьбу собственной короны вверил бы преданности маркиза скорее, чем лояльности любого другого человека во всех трех своих королевствах, он все же ясно понимал, что принц и маркиз никогда не смогут между собою поладить и что в окружении каждого из них есть люди, готовые всячески разжигать взаимную их неприязнь, каким бы ущербом это ни грозило его делу. Король также заключил, что вооруженной силой он скорее приведет свой народ к покорности, чем красноречием советов и наставлений, а значит, от суровой решительности принца будет больше пользы, чем от мягкости и снисходительности маркиза. Отрядив принца в поход, король употребил все мыслимые средства, чтобы маркиз не почувствовал ни малейшей тревоги и не усомнился в прежнем его благоволении: Его Величество прямо и чистосердечно открыл Гертфорду все свои виды и истинные причины своего решения, а также объявил, что готов сделать его своим грумом и хочет всегда видеть его рядом с собой, ибо чрезвычайно дорожит его обществом и советом, чем маркиз вполне удовлетворился — скорее потому, что твердо решил во всем повиноваться государю, нежели оттого, что его обрадовала цена такого повиновения.

< Многие мудрые и достойные люди пожалели о решении короля. Конечно, возраст маркиза, долгая привычка к жизни в покое и довольстве, известный недостаток энергии, а также готовность следовать советам людей менее сведущих, чем он сам, не вполне соответствовали духу времени и должности командующего. Однако маркиз был человеком образованным, умным и здравомыслящим, и я уверен, что если бы король отправил с войсками в западные графства именно его (вместе с Гоптоном и другими надежными помощниками), а не принца - чуждого английским нравам и обычаям, упорно не желавшего с ними считаться и склонного вмешиваться в дела гражданской власти - то поход на запад завершился бы гораздо успешнее. >

Теперь следовало решить, куда двинется со своей армией сам король. Никто не сомневался, что захват Глостера (лежавшего в двадцати с небольшим милях от Бристоля), если бы его удалось осуществить быстро и без больших потерь, имел бы громадную важность для короля. Это был единственный город между Бристолем и Ланкаширом в северной части Англии, все еще находившийся в руках мятежников, и, отвоевав его, король полностью овладел бы течением реки Северн, что позволило бы его гарнизонам в Вустере, Шрузбери и во всем этом краю получать припасы из Бристоля; а это в свою очередь сильно увеличило бы торговлю названного города и тем самым, через соответствующие пошлины и сборы, доставило бы немалый доход королю; к тому же при росте своего богатства Бристоль мог бы принять на себя более значительное бремя войны. Сильный глостерский гарнизон не только держал в совершенном повиновении район Динского леса, составлявший четверть графства, но и совершал опасные вылазки в другие места, отчего тамошние джентльмены, в большинстве своем люди благонамеренные, боялись жить в собственных домах. После же взятия Глостера королевские войска могли бы занять все это богатое и многолюдное графство (до сих пор служившее армии Его Величества скорее удобными временными квартирами, нежели источником постоянного дохода), и с Глостершира можно было бы собрать больше денег, чем с других графств, ведь обид и неприятностей королю он успел причинить больше, чем другие. В таком случае все жители графства платили бы обычные еженедельные взносы, зато глостерширские йомены, как дерзкие мятежники и притом люди весьма состоятельные, искупали бы свои прегрешения более крупными суммами (на чем особенно настаивали джентльмены, которые немало пострадали за верность королю, а теперь выражали готовность произвести набор солдат в армию Его Величества — если та прежде овладеет Глостером). Существовало еще одно соображение, не менее, если не более серьезное, чем все прочие: после взятия Глостера уже не требовалось бы держать войска в Уэльсе, и всех солдат из тамошних гарнизонов можно было бы включить в состав полевой армии, а контрибуции и иные налоги с Уэльса использовать для ее оплаты.

В общем, в борьбе с остальной Англией король мог бы тогда опереться на весьма обширную и притом образующую единое целое часть своего королевства.

Все эти доводы, однако, не были сочтены достаточно вескими, чтобы посылать армию на осаду с сомнительными перспективами, пока Парламент еще может оправиться от поразивших его страхов, а значит, унять и успокоить брожение умов (каковое если не целиком проистекало из этих страхов, то весьма ими усиливалось) и пополнить свои войска. А потому почли за лучшее ввести армию в одно из графств, всего более страдавших от неприятеля, и дожидаться там момента, когда неустройство и беспорядки в Лондоне и его окрестностях предоставят ей какие-нибудь важные преимущества — если еще раньше не появится обоснованная надежда овладеть Глостером уже в самом скором времени. А чтобы она появилась, приняты были тайные меры, действие коих ожидалось с часу на час. Дело в том, что глостерским гарнизоном командовал некто полковник Масси, профессиональный военный, который в свое время, когда Его Величество готовился к походу в Шотландию, состоял под начальством полковника Легга, а в начале смуты явился в Йорк с намерением снова послужить королю; убедившись, однако, что о нем здесь мало слышали, и что, кроме утешительного сознания честно исполненного долга, на многое ему рассчитывать не приходится, он отправился в Лондон, где было меньше офицеров, зато больше денег. Его тут же произвели в подполковники армии графа Стамфорда. Масси быстро показал себя толковым и отважным командиром, а поскольку он обладал еще и недурными красноречием, которое нравилось простому народу, то Стамфорд, отправляясь в поход на Запад, оставил его комендантом Глостера, и на этом посту Масси действовал весьма энергично и успешно. Не существовало никаких причин думать, что к подобному человеку (отнюдь не одурманенному парами того бешеного фанатизма, который побуждал других защищать свое дело с неистовым пылом) невозможно найти подход. А потому Уильям Легг — офицер, всеми уважаемый и пользовавшийся особым расположением принца Руперта — отправил в Глостер посыльного, который мог проехать туда, не возбуждая подозрений, и доставить Масси любезное письмо с соответствующими предложениями. Посыльный вернулся в Оксфорд, когда там обсуждались планы дальнейших действий короля и армии, и привез от коменданта весьма высокопарный ответ, из коего можно было заключить, что Масси глубоко уязвлен тем, что король пытается склонить его к измене и вероломству и толкает к нарушению присяги, чего он, Масси, не сделает никогда, даже ради спасения собственной жизни — все это с пространными рассуждениями о том, сколь дороги ему собственная честь и доброе имя. Посыльный, однако, поведал и о другом: уже после того, как комендант вручил ему это письмо и в присутствии своих товарищей осыпал жестокими упреками, его тайно провели туда, где комендант ожидал его один, и там Масси объяснил, что вынужден был написать такой ответ и довести его до сведения тех, кто в противном случае, видя подобного гонца, непременно заподозрил бы что-то неладное; но он, Масси, должен заявить, что остался таким же человеком, каким был всегда, и по-прежнему желает королю всяческого блага; что он слышал, будто принц Руперт намерен идти с армией к Глостеру, и если это случится, то он, комендант, будет защищать город как только может, и Его Высочество ожидает труд более тяжелый, нежели под Бристолем; однако если сам король приведет армию и потребует сдачи Глостера, то он не станет оказывать сопротивления, ибо сражаться против особы короля не позволит ему совесть — к тому же в подобном случае он мог бы склонить осажденных к капитуляции, что при любых иных обстоятельствах оказалось бы для него непосильной задачей.

Это послание склонило чашу весов, ибо хотя писавший его, возможно, и не собирался честно исполнять обещанное, серьезных доводов против выступления короля с армией к Глостеру не существовало, ведь Его Величество по-прежнему мог бы в любой момент изменить свои планы, не ввязываясь в борьбу за город. Доказательством же добрых намерений коменданта некоторые сочли то, что посланника, явившегося к нему с этим поручением, он не повесил и даже не взял под стражу. Итак, король решил идти на Глостер, однако осаду всерьез не начинать; вначале он отправил туда главную армию (известив прежде сэра Ральфа Гоптона о возведении его в звание барона Страттона, в память об одержанной им победе), а на следующий день выступил сам с остальными войсками.

В среду 10 августа король построил всю свою армию на обширном холме; из города, лежавшего менее чем в двух милях, ее видно было, как на ладони. Затем, около двух часов пополудни, он послал в Глостер трубача с требованием о сдаче. < Король сообщил, что «из сострадания к жителям Глостера, желая предотвратить всякий ущерб, неизбежный при штурме города, он лично явился к его стенам, и теперь предлагает солдатам и обывателям немедленно покориться и сдать город, гарантирует неприкосновенность их личности и имущества, дает им два часа на размышление, но предупреждает, что если они отвергнут предложенную им милость, то ответственность за все бедствия и несчастья, каковые постигнут их после скорого (в чем он нисколько не сомневается) взятия Глостера, падет на них самих». >

Прежде, чем срок ультиматума истек, явился трубач, а с ним два горожанина — худые, бледные, изможденные, с коротко обстриженными волосами. Их одежда, манеры, весь их облик были такими странными и ни с чем не сообразными, что самые суровые взгляды тотчас повеселели, а самые бодрые сердца охватила печаль: казалось, подобные вестники не могут принести ничего, кроме вызова. Эти люди, не оказав ни малейших знаков почтения Его Величеству и не заботясь о законах приличия, дерзким и решительным тоном без всякого смущения объявили, что они принесли ответ королю от благочестивого города Глостера; всякий же обращенный к ним вопрос они мгновенно встречали вызывающими репликами, исполненными мятежного духа, как будто главная цель их прихода состояла в том, чтобы, рассердив короля, заставить его нарушить собственную охранную грамоту. Доставленный ими письменный ответ гласил:

«Мы, обыватели, магистраты, солдаты и офицеры Глостера, даем на милостивое послание Его Величества следующий всепокорнейший ответ. В силу нашей клятвы и присяги мы должны охранять этот город к услугам Его Величества и его августейшего потомства, а посему полагаем себя обязанными повиноваться приказам Его Величества, переданным нам обеими Палатами Парламента, и, следовательно, мы готовы, с Божьей помощью, защищать названный город».

Под этой бумагой стояли подписи мэра Уайза, коменданта Масси, тринадцати олдерменов, одиннадцати офицеров гарнизона, а также самых именитых граждан Глостера. Как только посланцы возвратились в Глостер — а отпустили их быстро, прежде чем они могли услышать решение короля, — все городские предместья с большими прекрасными домами, где обитало прежде множество народу, были подожжены, с тем чтобы король твердо знал: ему достанется здесь лишь то, чего не смогут от него укрыть. Пришло время для новых планов и новых совещаний, участники коих, однако, уже не выказывали такого же хладнокровия и беспристрастия, как под Бристолем. Нанесенное королю оскорбление внушало мысли о возмездии, и некоторые сочли, что честь Его Величества задета настолько, что теперь он просто обязан начать осаду и взять город. Такие настроения побуждали принимать на веру, не задумываясь, любые с виду правдоподобные сообщения — например, о том, что в Глостере крайний недостаток провизии и боевых припасов; что самый сильный участок городских укреплений — это всего лишь ветхая каменная стена, которая рухнет при первом же обстреле; что в городе есть немало благонадежных особ, которые, вместе с людьми, взбешенными сожжением предместий, обернувшимся для них громадным ущербом, составят столь грозную силу, что когда город окажется в бедственном положении, партия крамолы вынуждена будет капитулировать. Утверждалось также, что неприятель теперь вовсе не имеет армии и, согласно всем известиям, едва ли сможет собрать ее достаточно быстро, чтобы успеть на выручку Глостеру; а пусть даже армия у Парламента имеется, Его Величеству все равно будет гораздо выгоднее выманить ее подальше от Лондона и принудить к сражению там, где он способен обеспечить свои войска всем необходимым, где он волен сам выбирать позицию и где его доблестная кавалерия сумеет наголову разбить любую собранную Парламентом армию — вместо того, чтобы отправляться искать последнюю на ее же квартирах.

Но всего сильнее подействовала на Его Величество уверенность самых опытных военачальников, так как они, объехав вокруг города и осмотрев вблизи его укрепления, пришли к твердому убеждению, что сумеют овладеть им менее чем за десять дней посредством апрошей (тяжелый урон под Бристолем заставил отложить всякую мысль о штурме). Это обстоятельство и склонило короля к окончательному решению, тем более что на военном совете никто даже не пытался его переубедить. А потому Его Величество немедля послал в Оксфорд приказ своему главнокомандующему, графу Брентфорду, явиться к нему с пушками и со всей пехотой, какую только можно было взять из тамошнего гарнизона, дабы руководить осадой; принц же Руперт, не желая, чтобы его сочли ответственным за неудачи, коими могло обернуться начатое предприятие, благоразумно отказался его возглавить и, как и прежде, принял на себя начальство над кавалерией. Тогда же сэру Уильяму Вавассору, командовавшему всеми войсками в Южном Уэльсе (лорда Герберта убедили принять в расчет недовольство тамошних жителей и отказаться от этой должности или во всяком случае сделать вид), отправили распоряжение сосредоточиться близ Глостера со стороны леса, где, поскольку все мосты были разрушены, небольшой отряд мог бы надежно запереть неприятеля в городе и не допустить к нему подкреплений; что и было исполнено в течение двух дней. Итак, король увяз под Глостером, а его враги в Лондоне, пребывавшие в полном смятении, получили возможность перевести дух, успокоиться и более основательным, нежели они прежде могли надеяться, образом поискать спасительных средств, дабы выйти из положения, казавшегося тогда отчаянным и почти безнадежным, и достичь собственных целей.

Ужасная весть о сдаче Бристоля, доставленная Парламенту 31 июля — после его громких обещаний со дня на день уничтожить всю королевскую армию и его громадных денежных трат, при том что каждый очередной сбор или налог объявлялся последним — явилась страшным ударом для обеих Палат, прозвучав для них, как смертный приговор. В довершение всех бед в Кингстон, находившийся в восьми милях от Лондона, вернулся граф Эссекс со своим расстроенным и павшим духом воинством, которое он сам считал недостойным звания «армии». Казалось, война скоро закончится, и закончится совсем не так, как рассчитывали начавшие ее Палаты, ведь даже их главнокомандующий больше теперь рассуждал о защите собственной чести, а удовлетворения за прошлые обиды и хулы требовал гораздо решительнее, нежели набора новых войск и создания армии, способной спасти Парламент. Всякий упрекал соседа в нерасположении к миру, выказанном тогда, когда еще можно было добиться выгодных условий, и при этом превозносил собственную мудрость, ибо он-де еще в ту пору опасался, что дело может принять столь скверный оборот. Все внимательно читали последнюю декларацию короля и восхваляли ее как неопровержимое доказательство его доброты и милосердия, ведь недавние успехи и нынешнее могущество, позволяющее ему теперь получить едва ли не все, чего он только захочет, не вскружили ему голову. Напротив, — рассуждали англичане, — король подтвердил прежние свои обещания и торжественные обязательства защищать религию, законы и свободы королевства — иначе говоря, снова сделал то, что злобная клевета объясняла исключительно лишь отчаянным положением, в котором он тогда находился. И вот, когда его противники, устрашенные сознанием собственной вины, вообразили, будто неумолимый король задумал совершенно их уничтожить, Его Величество предложил все, что можно было по справедливости желать, показав себя не жаждущим кровавой мести государем, но снисходительным отцом, готовым простить даже самых непокорных своих детей. При такой перемене в умах лорды обсуждали единственно лишь средства к достижению мира. В верхней Палате не нашлось бы тогда и пяти членов, склонных продолжать войну, а граф Эссекс, ясно давший понять, как она ему опротивела, поддерживал самые тесные и деятельные связи с теми, кто всего настойчивее добивался примирения с королем. А потому 5 августа лорды потребовали устроить конференцию обеих Палат и объявили общинам, что они готовы послать королю мирные предложения, и надеются, что коммонеры их поддержат. < Предложения Верхней палаты сводились к следующему:

1. Немедленно распустить обе армии и просить Его Величество возвратиться к Парламенту.

2. Религиозные споры должны быть улажены по совету собрания богословов, состав которого определит Его Величество с согласия обеих Палат.

3. Начальство над милицией, крепостями и флотом передается в руки лиц, которых назначит Его Величество с одобрения Парламента; королю возвращаются все его доходы.

4. Все члены обеих Палат, исключенные лишь за то, что они отсутствовали на заседаниях или просто повиновались Его Величеству, должны быть восстановлены в своих правах.

5. Особы, объявленные делинквентами до 5 января 1642 года, должны быть преданы правосудию Парламента, все прочие -помилованы.

6. Следует принять Акт об амнистии за все действия, уже совершенные обеими сторонами. >

Отчет об этой конференции вызвал в Палате общин необыкновенно долгие и бурные прения, затянувшиеся до десяти часов вечера и занявшие затем еще один или даже два дня. Партия бешеных (а среди коммонеров по-прежнему оставалось немало людей более умеренных взглядов, которые всегда относились к ее действиям с глубочайшим отвращением, хотя из страха, по слабости характера или просто не находя лучшего выхода, продолжали посещать заседания) с яростной злобой отвергла самую мысль о переговорах с королем, не желая даже обсуждать какие-либо предложения на сей счет. < Приверженцы этой партии утверждали, что последние переговоры в Оксфорде не пошли на пользу делу Парламента, а новые переговоры нанесут ему еще больший ущерб, ведь положение Парламента с тех пор ухудшилось; что король объявил их мятежниками и отказался признавать Парламентом, и пока он не отменит свое решение, переговоры не имеют смысла; что они отправили в Шотландию посольство с просьбой о помощи, и это королевство уже готовится ее оказать со всей братской любовью, но если теперь откроется, что они вступили в переговоры с королем без ведома шотландцев, то последние сочтут это изменой, и всякая надежда на их содействие будет навсегда потеряна; что Сити изъявил готовность набрать войско для сэра Уильяма Уоллера, и прилегающие к Лондону графства готовы подняться, как один человек, благодаря чему граф Эссекс вскоре сможет выступить в поход с сильной армией - разговоры же о мире грозят погасить рвение, воспламеняющее ныне сердца народа.

И, однако, несмотря на все доводы непримиримой партии и крайнее неистовство речей, страх, порожденный успехами короля, сумел внушить ее противникам достаточное число аргументов. Они утверждали, что Палаты уже были наказаны на разрыв переговоров в Оксфорде (где могли добиться лучших условий, нежели те, на которые вправе рассчитывать теперь), а, упустив нынешнюю возможность, они еще более ухудшат свое положение; что помощь из Шотландии (если она вообще будет оказана, что не очевидно) едва ли спасет их от гибели, грозящей им в ближайшее время; что если простой народ хочет продолжения смуты, надеясь извлечь из нее выгоду,то именитые и состоятельные граждане Сити желают мира и отказываются давать деньги на войну, да и готовность простонародья рисковать жизнью также не стоит преувеличивать, ведь Эссекс отступил чуть ли не до стен Лондона как раз по недостатку охотников служить в его армии; что разумные предложения, сделанные сейчас королю, либо обеспечат прочный мир, после чего всякая нужда в армии исчезнет, либо, если Его Величество их отвергнет, позволит Палатам собрать больше денег и людей, чем любые ордонансы. Подобные доводы взяли верх, и > после жарких споров, продолжавшихся до десяти часов вечера, предложение направить Его Величеству условия мира было наконец поставлено на голосование и принято большинством в двадцать девять голосов.

Без сомнения, если бы их тогда же послали королю (а будь это во власти Палат, они бы так и сделали), вскоре наступил бы прочный мир. Ведь если бы, при тогдашних обстоятельствах, стороны заключили перемирие и начали переговоры, то Палаты воздержались бы от непомерных требований, удовлетворившись гарантией безопасности для виновных, которую король охотно предоставил бы и свято сдержал бы слово; к тому же четвертый пункт предложений и согласие восстановить в правах исключенных членов не позволили бы в дальнейшем разжигать пламя мятежа в Парламенте. Но другая партия слишком хорошо это понимала, чтобы такое допустить, и уже на следующий день (а это было воскресенье) мятежные проповедники принялись со всех церковных кафедр стращать народ, утверждая, что если предложить теперь королю мир, то Сити постигнут гибель и разрушение. На улицах и в общественных местах Сити и предместий, на столбах и воротах разбрасывались и расклеивались печатные листки, призывавшие всех честных горожан подняться, как один человек, и на следующее утро идти к Палате общин, ибо двадцать тысяч ирландских бунтовщиков уже высадились в Англии. О том же вещали с кафедр проповедники, а в других памфлетах, распространявшихся подобным же образом, объявлялось, что партия малигнантов взяла верх при голосовании над людьми благонамеренными, и если ее не остановить, будет заключен мир.

Когда же народ был достаточно подготовлен подобными мерами, лорд-мэр Пеннингтон, невзирая на воскресный день (а ведь прежде они сами выражали недовольство тем, что король имел обыкновение заседать в своем Совете по воскресеньям) созвал Общинный совет, где была составлена петиция к Палате общин, в которой утверждалось, что принятые Палатой пэров мирные предложения, если они будут одобрены, погубят религию, законы и свободы Англии, а потому Палата общин должна принять ордонанс, соответствующий постановлению Общинного совета (прилагавшемуся к тексту петиции) — о решительном продолжении войны и об отказе от всяких мыслей о мире. С этой петицией и в сопровождении такой свиты, какую можно было собрать после вышеописанных приготовлений, сам лорд-мэр, со времени вступления в эту должность уклонявшийся от участия в заседаниях Палаты (а он был ее членом), явился в Палату общин и подал петицию, присовокупив к ней намеки насчет состояния умов в Сити, звучавшие в тот момент весьма внушительно — ведь толпа у входа вела себя столь же дерзко и вызывающе, угрожая проходившим мимо членам обеих Палат, что если они не дадут надлежащего ответа на петицию, то завтра здесь соберется вдвое больше народу. Лорды пожаловались на эти беспорядки и предложили общинам принять совместные меры к их пресечению, но вместо этого коммонеры (многие из коих не явились на заседание из страха, а иные, движимые тем же страхом или, может, надеждой взять верх, переметнулись в другой лагерь) выразили гражданам Сити благодарность за их петицию, совет и мужество и отвергли предложения в пользу мира.

< Это вызвало новые разногласия в Сити, где далеко не все желали носить вечное клеймо противников мира. Благоразумная часть граждан охотно выразила бы свое крайнее недовольство последними решениями Общинного совета, однако недавняя казнь Томкинса и Чалонера,а также гонения на людей умеренных взглядов устрашили многих, и в конце концов лондонские женщины проявили больше мужества, чем мужчины. Огромная толпа жен состоятельных граждан пришла к Палате общин с петицией о мире, но была атакована эскадроном кавалерии под начальством некоего Харви, разорившегося торговца шелком. Многие женщины были убиты и ранены, а остальные - достойный противник для столь храбрых воинов - без труда рассеяны. > После чего, осознав нависшую над ними опасность, многие пэры, равно как и коммонеры, вначале просто перестали посещать Палаты, а затем удалились туда, где их мог защитить король, причем некоторые прибыли прямо в Оксфорд.

Ловко отведя в сторону этот поток, который грозил принести им мир раньше, чем они успели бы и глазом моргнуть, оставшиеся в Лондоне члены Парламента трезво оценили собственные силы и усердно принялись поднимать дух своего главнокомандующего, чье настроение тревожило их больше, чем все прочие бедствия и затруднения. Дабы исцелить Эссекса от уныния, они пустили в ход средства противоположного свойства, которые, однако, должны были служить одной цели. Вначале они осыпали знаками величайшей милости и уважения сэра Уильяма Уоллера: когда тот вернулся в Лондон после самого сокрушительного разгрома, какой только можно было вообразить (ибо хотя из двух тысяч его кавалеристов лишь немногие погибли в бою, прочие были столь основательно разгромлены и рассеяны, что впоследствии из их числа удалось собрать не более трехсот человек), навстречу ему вышла вся лондонская милиция и приветствовала его так, словно он привел с собой пленником самого короля. Сэра Уильяма тотчас назначили командующим войсками и милицией Лондона, предназначавшимися для обороны Сити; было также объявлено, что Парламент немедленно предоставит в его распоряжение сильный отряд пехоты и кавалерии, дабы он мог вновь выйти в поле и двинуться на выручку сторонникам Парламента на западе, оказавшимся в бедственном положении. Затем Палаты приняли еще один ордонанс, о наборе большой армии для графа Манчестера (который всегда твердо следовал однажды избранным принципам и ни разу не поддержал каких-либо попыток примирения с королем), с тем чтобы она действовала против графа Ньюкасла, прикрывая все графства Восточной ассоциации, в число коих входили Эссекс, Гертфордшир, Кембриджшир, Норфолк, Саффолк, Гентингдоншир, а теперь и Линкольншир. А чтобы поскорее пополнить ряды тех, кто добровольно вызвался служить под знаменами своих возлюбленных генералов, Палаты приняли ордонанс о принудительном наборе в армию, что, по-видимому, бросало тень на их дело, ведь после стольких высокопарных заявлений о том, что сердца народа целиком на их стороне, Палатам пришлось теперь заставлять англичан сражаться независимо от их желания. Мера это была тем более поразительной, что в свое время они сами настойчиво требовали и добились королевской санкции на особый парламентский акт, объявлявший незаконными насильственную вербовку, а также принуждение свободнорожденных подданных к службе за пределами их графств. Приняв таким образом меры на крайний случай — а заодно дав понять графу Эссексу, что у них есть еще один граф, на которого они могут положиться, равно как и другие преданные Парламенту военачальники — Палаты официально направили к главнокомандующему свой комитет, дабы тот, употребив всевозможное усердие и ловкость, побудил его защищать их дело с прежним рвением и энергией. Члены комитета объявили Эссексу, что Палаты высоко ценят его труды и заслуги и помнят, сколь грозным опасностям он ради них подвергался и какие убытки нес; что через торжественные свидетельства и совершенное к нему доверие обеих Палат он получит столь полное удовлетворение за порочившие его наветы и поношения, какого только сам пожелает; и что если этих бесчестных клеветников удастся найти, то об их наказании все узнают так же хорошо, как знают теперь об их гнусных пасквилях; что ни одно войско не начнут пополнять до тех пор, пока не будет укомплектована его армия; и наконец, что всем его солдатам выплатят задолженность по жалованью, а его пехоте немедленно пришлют нужное обмундирование.

< По этим ли причинам, из зависти ли к графу Манчестеру, который на его глазах превращался в любимца и опору непримиримой партии, поддавшись ли внушениям и уговорам лорда Сэя и м-ра Пима, или просто по недостатку решительности, необходимой для столь рискованного предприятия, но граф Эссекс так и не возвысил своей голос в пользу переговоров с королем. Между тем именно на него сторонники мира возлагали главные свои надежды: они намеревались прибыть в расположение армии, заявить протест против нарушения парламентских привилегий Общинным советом и буйной чернью и, опираясь на поддержку Эссекса, склонить Палаты к миру на таких условиях, которые мог бы принять король, или же самим вступить в переговоры с Его Величеством.

Теперь же, обескураженные поведением главнокомандующего, многие члены Верхней палаты спешно покинули Лондон. Граф Портленд и лорд Ловлас, а вслед за ними лорд Конви и граф Клэр направились в Оксфорд; графы Бедфорд и Голланд прибыли в занятый королевскими войсками Уоллингфорд, а граф Нортумберленд удалился, «для поправления здоровья», в свое поместье Петворт в Сассексе. >

Партия непримиримых действовала теперь с полным успехом, чрезвычайно довольная отсутствием тех, кто прежде доставлял ей известные затруднения и неудобства. Желая усилить свое влияние в народе, она велела участникам Собрания духовенства ехать в свои приходы и прежде всего — в графства Ассоциации, где начальствовал граф Манчестер, и, употребляя все свое красноречие, будоражить умы обывателей, дабы те поднялись, как один человек, против своего государя; вдобавок она не упускала ни единой возможности набрать солдат и добыть денег. Когда же стало ясно, что король, задержавшись со своей армией под Глостером, дал им больше, чем они могли рассчитывать, времени для улаживания раздоров и несогласий в собственной среде, Палаты возликовали. Для Парламента это было великой удачей и настоящим спасением еще и потому, что в это самое время в Кенте неожиданно вспыхнуло восстание против парламентских указов и ордонансов, в защиту общепризнанных законов страны, и прежде всего Книги общих молитв — восстание, которое, если бы только королевская армия находилась тогда достаточно близко, чтобы его поддержать, Палаты просто не сумели бы усмирить.

< Известия о раздорах и беспорядках в Лондоне внушили многим мысль, что король напрасно теряет время под Глостером вместо того, чтобы идти прямо на столицу. Однако его армия, ослабленная потерями при штурме Бристоля и выделением части сил принцу Морицу для западного похода, имела теперь всего шесть тысяч пехотинцев, чего, даже при наличии великолепной кавалерии, было явно недостаточно для столь серьезного предприятия.

Существовало еще одно обстоятельство, многим тогда не известное. Дело в том, что после взятия Бристоля король послал графу Ньюкаслу план будущих совместных действий, предусматривавший, что, если овладеть Гуллем в ближайшее время окажется невозможным, то графу надлежит оставить часть войск для дальней его блокады, самому же с главными силами выступить на юг, против ассоциированных графств, а затем идти на Лондон - по которому король со своей армией нанесет удар с запада. Ньюкасл ответил Его Величеству, что не может исполнить его волю, ибо многие лучшие офицеры из числа йоркширских джентльменов решительно отказываются вступать в пределы Ассоциации, пока не взят Гулль, а силами для одновременного проведения двух операций - надежной блокады Гулля и похода на юг - он не располагает. Это известие, вместе с другими соображениями, побудило короля сделать выбор в пользу осады Глостера (несмотря на протесты королевы, пославшей ему раздраженное письмо из Оксфорда).

Как только началась осада Глостера, королю сообщили о прибытии в Уоллингфорд графов Бедфорда и Голланда, и теперь ему предстояло решить, какой прием следует оказать беглецам из Лондона (к которым сам король не питал особого расположения, ведь Бедфорд лично сражался против него во главе парламентской кавалерии, а Голланд, по мнению Его Величества, вел себя еще хуже). Обсудить этот вопрос король велел своему Тайному совету, и мнения его членов разделились.

Некоторые полагали, что Его Величеству следует встретить этих людей любезно и милостиво и не ставить им в упрек прежние проступки - это поощрит к подобным шагам других пэров и коммонеров, и в конце концов число и авторитет оставшихся в Лондоне упадет настолько, что Парламент просто не сможет продолжать войну. Другие же утверждали, что Бедфорда и Голланда нельзя допускать к особе Его Величества, ведь оба они приняли Ковенант, а покинуть Лондон их заставило не искреннее раскаяние в содеянном прежде, но недавние успехи армии короля; что, как бы ни встретили их теперь в Оксфорде, это не отразится на событиях в Лондоне, ведь ни Бедфорд, ни Голланд уже не пользуются там особым влиянием; что люди, повинующиеся приказам Парламента, оправдывают свое поведение страхом за себя и за свои семьи, будучи при этом уверены, что король в любом случае их простит, и если это их предположение подтвердится ныне, то безусловное исполнение верноподданнического долга утратит всякую ценность и смысл, а особы, с самого начала верно служившие королю, будут оскорблены и обескуражены; что холодное обращение с беглецами ничем не повредит Его Величеству, ведь они, сделавшись теперь ненавистными прежним единомышленникам, уже не посмеют вернуться в Лондон.

Высказывалось и третье мнение, среднее между двумя крайностями: в обращении с беглецами не должно быть ни особой любезности, ни прямого пренебрежения; пока их можно лишь допустить к руке Его Величества, в остальном предоставив им действовать так, как они найдут нужным. Чтобы разрешить эти споры, король и предпринял поездку в Оксфорд.

Следует заметить, что оксфордское общество всегда было склонно к резким переменам настроения: малейшая неудача мгновенно повергала его в уныние, а всякий успех до крайности кружил голову. Вот и теперь, после взятия Бристоля, в Оксфорде вообразили, что война по сути уже выиграна и остается лишь занять Лондон; что их враги пребывают в совершенном отчаянии; что спасти Парламент могут теперь лишь неблагоразумный отказ от немедленного наступления на столицу и досадная задержка под Глостером; и что те, кто советует королю начать осаду, суть подкупленные Палатами изменники.Такого рода подозрения (не имевшие под собой, разумеется, ни малейших оснований) пали на сэра Джона Колпеппера - человека безупречно честного и всецело преданного королю.

Все эти толки произвели огромное впечатление на королеву, которой к тому же мнилось, что принц Руперт хочет ослабить ее влияние на короля, для чего пытается подольше задержать его в армии. Король, обожавший супругу и чрезвычайно встревоженный ее письмом, желал поскорее вывести ее из заблуждения; это также стало одной из причин его спешной поездки в Оксфорд.

Более же всего времени заняло у короля решение судьбы задержанных в Уоллингфорде графов.

Едва ли не все члены Тайного совета, подававшие свои мнения с необыкновенной горячностью, преувеличивали тяжесть прежних проступков Бедфорда и Голланда и требовали запретить им въезд в Оксфорд или во всяком случае лишить их права являться ко двору, а некоторые даже предлагали взять их под стражу как военнопленных.

И только канцлер Казначейства советовал встретить беглецов со всевозможной любезностью, дабы поощрить к подобным действиям прочих членов Палат. В конце концов король разрешил Бедфорду и Голланду явиться в Оксфорд, где каждому предоставлялось право самому определять должную меру учтивости обращении с ними. >

Глава XI (1645)

Пока король стоял под Глостером, бурные волны успеха несли вперед его войска на западе. Граф Карнарвон с кавалерией и драгунами, числом до двух тысяч, вступил в Дорсетшир за два дня до того, как принц Мориц с пехотой и артиллерией двинулся из-под Бристоля, и прежде чем его высочество к нему присоединился, успел немало сделать для приведения к покорности этого графства. После сдачи Бристоля многие джентльмены и иные особы из Дорсетшира, сражавшиеся в названном городе на стороне Парламента, по пути в Лондон, куда им был гарантирован безопасный проезд, навещали своих родственников и друзей и (поскольку побежденные в бою или бежавшие с поля боя обычно сверх всякой меры преувеличивают силу неприятеля, оказавшегося им не по зубам) рассказывали столь потрясающие истории о бешеной отваге кавалеров, что сопротивление последним начали считать делом совершенно бессмысленным. М-р Строд, богатый и уважаемый в тех краях человек, заехав вначале домой, отправился в Лондон через Дорчестер; когда же тамошние магистраты попросили его осмотреть их стены и фортификации, дабы высказать на сей предмет собственное суждение, гость, обойдя дорчестерские укрепления, объявил, что кавалеры возьмут их за каких-нибудь полчаса. Затем он поведал поразительные вещи о том, каким манером неприятель штурмовал Бристоль, заверив, что солдатам короля ничего не стоит мигом взобраться на стену в двадцать футов вышиной и что никакие укрепления против них не помогут. Говорил же он это вовсе не затем, чтобы их обмануть (ибо никто не желал королевской армии больших неудач, чем этот человек), но потому, что и в самом деле был объят таким страхом и трепетом, а ужасные картины бристольского штурма запечатлелись в его памяти с такой силой, что он совершенно искренне верил, будто все капитулировавшие перед войсками короля крепости и города были взяты ими приступом. Он столь усердно распространял вокруг панику и тревогу, что едва граф Карнарвон подступил к Дорчестеру со своей кавалерией и драгунами (которые, возможно, были приняты там за авангард победоносной армии, захватившей Бристоль), как горожане выслали к нему своих уполномоченных для переговоров и по заключении условий капитуляции, гарантировавшей их от грабежей и от наказания за прошлые грехи, сдали город вместе со всем своим вооружением, пушками и боевыми припасами — хотя Дорчестер был хорошо укреплен, и его жители, собравшись с духом, могли бы защищать его весьма успешно, если бы только их отвага равнялась их злобе (ведь нигде во всей Англии к королю не питали столь же яростной вражды). Несколько ранее весть о прибытии графа привела в такой ужас сэра Уильяма Эрла, долгое время осаждавшего Корф-касл (поместье лорда-главного судьи Бэнкса, обороняемое его супругой, слугами, а также несколькими джентльменами и их держателями, явившимися в Корф-касл, чтобы спасти себя и выручить леди Бэнкс), что он снял осаду и удалился в Лондон с большей поспешностью, чем это свойственно военачальникам, думающим о судьбе вверенных им войск; после чего отряд сэра Уильяма рассеялся. Сдача Дорчестера — богатого хранилища, из коего черпала мятежные принципы вся округа — внушила сходные мысли жителям Уэймута, весьма удобного порта с отличной гаванью; последний пример, в свою очередь, произвел надлежащее действие на острове и в замке Портленд (чрезвычайно важной, хотя и не оцененной по достоинству крепости): все они, капитулировав перед графом на довольно мягких условиях, были приняты им под защиту Его Величества.

Наконец сюда подоспел с пехотой и артиллерией принц Мориц и, не пожелав идти по следам устрашенных неприятелей к Лайму и Пулу — единственным пунктам, все еще остававшимся в их руках, — задержался со своей армией на несколько дней близ Дорчестера и Уэймута якобы затем, чтобы навести порядок и поставить гарнизоны. Тут его солдаты, оправдываясь пресловутой злонамеренностью местных жителей, повели себя весьма разнузданно; о строгом соблюдении условий капитуляции названных городов также никто не заботился. Это настолько возмутило графа Карнарвона (благородного человека, привыкшего свято держать однажды данное слово), что он оставил вверенные ему войска и вернулся к королю под Глостер, отчего скандальное поведение людей принца получило еще большую огласку. Был ли народ в тех краях раздражен и настроен против короля упомянутыми бесчинствами, о которых толковали всюду и, уж верно, не без преувеличений; отсутствие ли в армии маркиза Гертфорда (на которое прежде не обращали внимания) внушило теперь самым злобным и упорным смутьянам тревожную мысль, что теперь им не стоит рассчитывать на милость; показалась ли им эта армия, собравшаяся наконец в одном месте, менее грозной, чем они ожидали; или, может, страх, овладевший поначалу умами обывателей, был столь сильным, что просто не мог продолжаться вечно, и теперь люди немного успокоились и пришли в себя, я не знаю — но два этих городка, из коих Лайм считался самым ничтожным, ответили столь решительным отказом на ультиматум принца о сдаче, что его высочество рассудил за благо оставить их в покое. Он двинулся к Эксетеру, где обнаружил, что названный город находится в худшем положении, а у сторонников короля дела здесь идут лучше, чем он надеялся, ибо сэр Джон Беркли, имевший полк кавалерии и пехотный полк из плохо вооруженных новобранцев, смог, благодаря своим умелым и энергичным действиям и помощи девонширских джентльменов, так увеличить численность своих войск, что теперь их укрепленные лагеря находились менее чем в миле от города, а аванпосты у самых ворот — хотя у графа Стамфорда в Эксетере людей было по крайней мере ничуть не меньше, чем в осаждавшей город армии.

Спасать Эксетер Парламент поручил особым приказом своему адмиралу графу Уорвику. Сделав вид, будто он намерен высадить в нескольких пунктах войска — и тем самым вынудив сэра Джона Беркли совершать с кавалерией и драгунами быстрые и утомительные марши вдоль побережья — граф, когда задул попутный ветер, оставил тех, кто ожидал его высадки близ Тотнеса, повернул назад и при довольно сильном шторме вошел со своим флотом в устье реки, которая вела к стенам Эксетера. Теперь, когда его корабельная артиллерия господствовала над обоими, весьма низкими берегами, граф решил, что сумеет таким путем доставить подкрепление осажденным. К счастью, благодаря стараниям и замечательной прозорливости сэра Джона Беркли, на удобных позициях близ нескольких бухт были сооружены небольшие укрепления, за которыми его солдаты могли хоть как-то укрыться от огня корабельных пушек, и теперь сэр Джон мчался туда со своей кавалерией, чтобы воспрепятствовать высадке неприятеля. Попытка же высадки оказалась не просто неудачной — она закончилась совершенным провалом, отбив у моряков Уорвика всякую охоту вновь пускаться в подобные предприятия. Ибо после того, как с кораблей три или четыре часа кряду поливали ядрами войска на берегу, начался отлив, и граф Уорвик убрался восвояси, бросив три своих корабля, один из которых был сожжен, а два других захвачены с берега на виду у всего флота — который больше не предпринимал попыток деблокировать Эксетер подобным образом.

Пока все королевские войска были заняты блокадой Эксетера или охраняли побережье, ожидая графа Уорвика, быстро увеличивался гарнизон Плимута, куда флот графа высадил всех, без кого можно было обойтись. Защищать дело Парламента спешно готовились и на севере Девоншира — в Барнстейпле и Бедфорде стояли парламентские гарнизоны — а поскольку они могли без помех сообщаться с Плимутом, то было решено объединить все наличные силы и заставить неприятеля отойти от стен Эксетера — что было бы совсем не трудно сделать, если бы сами осажденные столь же энергично боролись за свое спасение. Узнав об этих планах и приготовлениях, сэр Джон Беркли послал полковника Джона Дигби (который с момента их вступления в Корнуолл командовал конницей) с его собственным кавалерийским полком и несколькими свободными эскадронами драгун в северный Девоншир, чтобы помешать соединению войск мятежников. Дигби устроил свои квартиры в Торрингтоне и за несколько дней смог усилиться вновь набранным кавалерийским эскадроном и пехотным полком, который сформировали его старые друзья в Корнуолле, так что теперь он имел свыше трехсот кавалеристов и от шестисот до семисот пехотинцев. Между тем стоявшие в Бедфорде и Барнстейпле мятежники, располагая численным превосходством, а с другой стороны, опасаясь, как бы успехи короля в областях более восточных не увеличили его силы и могущество здесь и не ослабили их влияние, решили попытать счастья в бою; соединив свои отряды — общим числом более тысячи двухсот человек пехоты и трехсот кавалеристов, коими командовал полковник Беннет — они надеялись застать полковника Дигби врасплох в Торрингтоне. И им это удалось, ибо хотя Дигби получил известие из Барнстейпла, что вражеские войска выступили оттуда к Бедфорду с намерением атаковать его рано утром, после чего он сам, готовясь отразить удар, вывел своих людей из Торрингтона и занял такую позицию, которая в той изобиловавшей изгородями местности была наиболее выгодной для конницы, и проделал в изгородях проходы для кавалеристов — однако, прождав напрасно до полудня и узнав от высланных на разведку небольших отрядов, что неприятеля нигде не видно, Дигби отослал кавалерию на прежние квартиры, а сам с пехотой вернулся в Торрингтон, оставив за городом лишь полторы сотни солдат.

Но уже час спустя полковник получил тревожное известие о том, что неприятель находится в полумиле от города. В Торрингтоне возникло сильное замешательство, а потому Дигби решил не выводить пехоту далеко из города, но, расположив ее наилучшим образом на подступах к нему, сам отправился к стоявшей за городом кавалерии, с намерением занять позиции в тылу у неприятельских войск, которые разворачивались на том самом месте, где ожидал он их все утро. Полковник, обыкновенно выказывавший в деле замечательную храбрость и боевой пыл, приносившие ему, как правило, блестящий успех, предполагал лишь вести наблюдение за противником, не ввязываясь в бой до тех пор, пока не подоспеют прочие отряды. Но когда он разделил свою небольшую партию (в общей сложности — каких-нибудь сто пятьдесят кавалеристов) на несколько еще более мелких и расположил их за изгородями, через проходы в которых можно было выйти на открытую местность, где стоял неприятель, к его позициям двинулся передовой отряд из пятидесяти мушкетеров, которые, если бы им удалось преодолеть изгороди, могли бы без труда отбросить его людей. А потому полковнику не оставалось ничего другого, как вместе с четырьмя-пятью офицерами лично возглавить атаку и ударить на мушкетеров — которые, тотчас же побросав оружие, пустились бежать к своим главным силам и настолько заразили их собственной паникой, что парламентская пехота и не подумала дать отпор, а кавалерия ни разу не решилась атаковать; все их воинство обратилось в беспорядочное бегство. Полковник Дигби со своей кавалерией преследовал бегущих до тех пор, пока в этой резне не затупились мечи его бойцов, а огромное число неприятельских пленных не обременило их сверх меры; хотя вышедшая из города пехота, видя, каким ужасом объяты враги, также немедленно устремилась за ними в погоню.

В этом предприятии (ведь за отсутствием всякого сопротивления его нельзя назвать сражением, разве что — стычкой) около двухсот человек было убито и еще свыше двух сотен взято в плен. Бежавшие с поля боя способствовали дальнейшим успехам войск короля даже больше, чем погибшие или пленные, ибо они разбрелись и рассеялись по всей округе и едва ли не каждый из них имел на лице и на голове следы вражеского меча или получил какую-то другую рану — что помогало вразумлению их соседей гораздо лучше, чем это могли бы сделать любые проповеди и увещания. Иные из старших офицеров, в том числе кавалеристы, добрались до Бедфорда и Барнстейпла, где, даже не подумав о том, сколь неразумно с их стороны откровенно признавать великую милость, явленную Господом кавалерам, рассказывали потрясающие истории о внезапно объявшем их страхе и трепете и сообщали, что никто из них не видел перед собой более шести атакующих врагов. Все это ужасало их друзей еще сильнее, чем самое поражение.

В это время к Эксетеру подошел принц Мориц, весть о прибытии коего вызвала новый приступ паники, так что вслед за фортом Апплдор, господствовавшим над водными путями к Барнстейплу и Бедфорду и сдавшимся полковнику Дигби два или три дня спустя после его победы, Его Величеству, получив обещание помилования, вскорости подчинились и названные два города, причем полковник Дигби строго следил за соблюдением статей капитуляции, запрещавших солдатам грабежи и бесчинства. Последний успех войск Его Величества так сильно подействовал на умы и настроения тамошних жителей, что полковник Дигби, пользуясь тем, что главнейшие враги короля удалились (что дозволялось им упомянутыми статьями), сумел за несколько дней увеличить свой небольшой отряд до трех тысяч человек пехоты и восьмисот человек кавалерии. Принц Мориц приказал ему идти с этим войском к Плимуту и блокировать город, чтобы неприятель уже не мог совершать оттуда набеги на округу.

Потеря всех гарнизонов на северном побережье вместе с отсутствием надежд на помощь и подкрепление из других мест вынудили графа Стамфорда вступить в переговоры с принцем. Наконец, стороны подписали статьи о капитуляции Эксетера, и 4 сентября — то есть четырнадцать или шестнадцать дней спустя по прибытии туда принца Морица — этот богатый и красивый город, защитникам коего осаждающие не успели доставить иных затруднений и неудобств, кроме невозможности дышать свежим воздухом за его стенами и получать припасы с окрестных рынков, был сдан Его Величеству.

< Незадолго до этого произошел досадный случай, доставивший новые хлопоты королю. Граф Карнарвон, командовавший кавалерией Западной армии, выступил из Бристоля раньше принца и еще до прибытия Его Высочества в армию занял Дорчестер и Уэймут, два известных своим мятежным духом города. Первый из них решено было оставить без гарнизона, но второй, как важнейший порт графства, нуждался в надежной защите. Комендантом Уэймута маркиз уже пообещал сделать сэра Антони Ашли Купера, молодого состоятельного джентльмена, который, по мнению большинства, мог собрать людей для обороны города и принести большую пользу делу короля. Сэр Антони, в ожидании назначения, уже успел принять к тому известные меры, однако принц Мориц, как выяснилось, прочил на эту должность другого человека. После сдачи Уэймута сэр Антони спешно прибыл в Бристоль и обратился за помощью к маркизу, и тот счел своим долгом выполнить обещание, полагая, что имеет право это сделать, ведь город был занят, по-видимому, еще до того, как король велел ему, маркизу, не ехать в армию, но остаться при дворе, а значит, именно он, Гертфорд, был тогда главнокомандующим Западной армией. В этом намерении маркиза поддержал канцлер Казначейства, с которым имел беседу и сам сэр Антони, посетовавший на то, что, рассчитывая на пост Уэймутского коменданта, он уже успел войти в немалые расходы, набирая солдат и офицеров для гарнизона, и теперь, если ему откажут, он превратится в посмешище для всего графства. Канцлер, однако, счел, что будет лучше, если на эту должность - во избежание возражений со стороны принца - сэра Антони назначит не маркиз, а сам король, и вызвался написать Его Величеству. Он желал удовлетворить маркиза, а главное, привлечь на сторону короля столь влиятельного в тех краях человека (о легкомыслии и непостоянстве которого никто еще тогда не догадывался). Однако, несмотря на письмо канцлера, а также настойчивые уговоры лорда Фолкленда и сэра Джона Колпеппера, король наотрез отказался исполнить просьбу маркиза, полагая, что это означало бы нанести публичное оскорбление племяннику. Задетый за живое Гертфорд заключил, что он утратил всякое доверие короля и лишен возможности служить Его Величеству, и выразил надежду, что ему позволят удалиться в свое поместье, где он мог бы вести жизнь частного лица, вознося молитвы за короля. Ясно понимая, какими дурными последствиями обернется эта история, и сколь многие готовы воспользоваться ею в ущерб делу короля, канцлер прибыл в Оксфорд и приложил все усилия, чтобы переубедить Его Величество. Это ему удалось, и сэр Антони стал комендантом Уэймута, а маркиз воспринял это как знак королевской милости. >

Под Глостером же дело подвигалось крайне медленно, ибо хотя королевская армия чрезвычайно усилилась подходившими отовсюду отрядами, король не имел ни денег, ни потребного для осады снаряжения, а защитники города, действовавшие смело и решительно, совершали дерзкие и весьма удачные вылазки, и урон противника обыкновенно превышал их собственные потери. Многие известные офицеры (не говоря о простых солдатах) сложили тогда головы в траншеях и апрошах, ведь комендант Глостера, как и подобает опытному и бдительному военачальнику, не упускал ни единой возможности нанести внезапный удар. Но порой во время этих вылазок королевской кавалерии удавалось отрезать неприятелю пути отхода, и многие попадали в плен, причем всякий раз — пьяными; протрезвев же, они рассказывали, что отрядам, назначенным для вылазки, их комендант всегда позволяет выпить столько вина или иных горячительных напитков, сколько душа желает — так что их боевой пыл, похоже, поддерживался отчасти искусственными средствами. Примечательно, однако, что за все то время, пока король стоял там со своей великолепной армией, уже успевшей взять гораздо более знаменитый город, из Глостера к нему перебежало лишь трое солдат, а среди офицеров перебежчиков не было вовсе — убедительное свидетельство строгой дисциплины у осажденных. Королевская армия теряла людей как из-за болезней (хотя и меньше, чем это можно было с основанием ожидать), так и от неприятельского огня со стен; вдобавок и солдаты, и офицеры ее предавались самым возмутительным своевольствам. Враждебность жителей этого края они полагали достаточным оправданием для любых насилий и грабежей, так что невозможно себе представить, сколько тысяч овец перерезали солдаты самочинно за считанные дни (помимо того скота, который реквизировали для регулярного довольствования армии комиссары); офицеры же — без ведома короля и без всякого дозволения — часто хватали крестьян и держали их под стражей, пока те не вносили изрядные суммы выкупа за свое делинквентство. Все это вызывало громкий ропот против бесчинств солдат и беззаконий офицеров, и к тому же, разлагая дисциплину в армии, делало ее менее способной выдержать предстоящее испытание на поле боя.

В Лондоне между тем употребляли все мыслимые средства, чтобы ускорить приготовления к деблокаде Глостера. < Партия непримиримых решила оказать любезность Сити, и когда комендант Тауэра сэр Джон Коньерс попросил разрешения оставить свой пост и уехать за границу, охрана Тауэра была поручена лорд-мэру Пеннингтону. > Теперь граф Эссекс объявил, что сам поведет войска на выручку осажденным, хотя поначалу это думали поручить сэру Уильяму Уоллеру. Граф вновь выказывал пылкую готовность сражаться с королем, и к нему стали возвращаться солдаты и офицеры, покинувшие армию при его попустительстве или же в убеждении, что главнокомандующий больше не намерен наступать. Однако силы его увеличивались не так быстро, как того требовали обстоятельства.

Благодаря гонцам, которых полковнику Масси нередко удавалось посылать из Глостера, в Лондоне знали, в сколь трудном положении находятся осажденные и как долго они рассчитывают продержаться. Парламентский ордонанс о принудительном наборе, хотя он и исполнялся с необыкновенной строгостью (состоятельных лиц, которые бежали в Лондон, надеясь остаться незамеченными в большом городе, хватали и держали под стражей до тех пор, пока они не уплачивали крупные суммы или не выставляли вместо себя годных к военной службе людей), не обеспечил ожидаемого пополнения; те же, кого силой забирали в армию и ставили под команду офицеров, обнаруживали глубокое отвращение к службе, решительно отказывались сражаться и бежали при первой же возможности. В конце концов Палатам, чтобы получить солдат, пришлось обратиться за помощью к тем самым людям, которые с таким постоянством обеспечивали их деньгами. Парламент принялся убеждать своих верных друзей в Сити отправить в качестве вспомогательного войска три-четыре полка лондонской милиции, дабы те дали бой неприятелю вдали от столицы, а не поджидали его у собственных стен, куда враг, доказывали Палаты, непременно явится тотчас же после падения Глостера, и тогда малигнанты в самом городе доставят им не меньше хлопот, чем вражеская армия.

Эти доводы вместе с влиянием графа Эссекса возымели действие, и все затребованные им пехотные и кавалерийские полки получили приказ идти в поход с ним. Итак, в конце августа граф выступил из Лондона и, соединившись близ Эйлсбери, где был назначен общий сбор, с отрядом лорда Грея и прочими войсками ассоциированных графств, с армией в восемь тысяч человек пехоты и четыре тысячи человек кавалерии неспешным маршем двинулся к Глостеру. Поначалу осаждающие не верили, что граф окажется в состоянии предпринять подобный поход, а потому пренебрегали разведкой. Они полагали, что Эссекс скорее попытается произвести какую-нибудь диверсию против Оксфорда, где находилась тогда королева, дабы отвлечь их армию от Глостера, но не решится на столь изнурительный марш через равнину длиной почти в тридцать миль, где даже половина королевской кавалерии сможет привести в расстройство, если не совершенно разгромить все его войско; марш через местность, где все уже давно съедено подчистую и где ему нечем будет кормить солдат и лошадей. Если же ему позволят без помех подойти к Глостеру, то он не сможет ни оставаться там, ни отступить к Лондону, не подвергаясь при этом с тыла ударам королевской армии — которой все же не стоит рисковать, ввязываясь в сражение. Придя к такому заключению, они решили продолжать осадные работы под Глостером, тем более что их минные галереи были почти закончены, а в городе уже обнаружился крайний недостаток боевых припасов. Лорду Уилмоту с сильным конным отрядом было приказано ждать Эссекса близ Бенбери и, если неприятель продолжит движение к Глостеру, беспокоить его на марше (что по условиям местности было совсем нетрудно); принц же Руперт, остававшийся с главными силами кавалерии на возвышенностях к северу от Глостера, должен был соединиться в Уилмотом, если граф все-таки решится на деблокаду города.

Граф между тем прибыл в Бракли и, взяв с собой последнее подкрепление, на которое он рассчитывал (новобранцев из Лестершира и Бедфордшира), спокойно двинулся к Глостеру через ту самую равнину, которая, по мысли осаждающих, должна была внушать ему великий страх. Хотя неприятельская конница нередко показывалась в виду парламентской армии и тревожила ее своими набегами, Эссекс по-прежнему шел вперед, не сворачивая; королевская же кавалерия отступала перед ним до тех пор, пока пехоте короля не пришлось снять осаду — причем в большем беспорядке и смятении, чем это можно было ожидать. Таким образом, ценой на удивление малых потерь и усилий, графу удалось со всей армией и обозом войти в Глостер, где у осажденных оставалась к тому времени од-на-единственная бочка пороха и столь же скверно обстояли дела с провиантом и иными запасами. Следует признать, что комендант Глостера положил конец долгой череде побед короля, а упорная оборона города дала парламенту время воспрянуть духом самому и привести в порядок свои расстроенные войска, так что именно этому решающему перелому Палаты были обязаны тем могуществом, которого добились они впоследствии.

В ликующем городе, встретившем его всевозможными почестями и знаками уважения, граф Эссекс оставался три дня, и за это время (едва ли не самое удивительное в нашей истории) горожанам, по его приказу, доставили необходимое продовольствие из тех самых мест, где недавно стояла на квартирах армия короля, и где, как думали ее солдаты, уже нечего было взять — столь тщательно укрывали обыватели свои припасы, приберегая их для войск Парламента, чего они, вероятно, не смогли бы сделать без попустительства королевских комиссаров. Король же все это время находился близ Садли-касла, поместья лорда Чандоса в восьми милях от Глостера, выжидая, когда двинется обратно парламентская армия, расположившаяся на постой в этих голодных краях, как полагали кавалеры, скорее с отчаяния, нежели по собственной воле. Чтобы открыть неприятелю путь к отступлению, король отвел войска к Ившему, в надежде, что граф захочет вернуться в Лондон той же дорогой, какой пришел сюда. У графа были основательные причины именно этого и желать, а потому он выступил к Тьюксбери, как будто не имел в мыслях ничего другого. Кавалеристы же короля, храбрые и решительные в бою и в погоне, никогда не умели с должным терпением переносить тяготы обычной службы и скверные условия военного быта; и теперь, частью вследствие усталости, частью по причине уныния, овладевшего всей армией после снятия осады Глостера, не слишком бдительно следили за передвижениями врага. Лишь через сутки после того, как граф Эссекс вышел из Тьюксбери со всей своей армией и обозом, королю стало известно, в каком направлении он движется, ибо неприятель воспользовался ночной темнотой и, имея надежных проводников, еще до рассвета достиг Сайренсестера, где обнаружил два полка королевской кавалерии, которые преспокойно стояли там на квартирах. Из-за преступной нерадивости офицеров — фатальный, но обыкновенный для армии короля порок в продолжение всей войны — все эти кавалеристы, числом свыше трехсот, были захвачены врасплох; и, что еще важнее, Эссекс овладел в Сайренсестере огромными запасами провианта, собранного для армии под Глостером королевскими комиссарами, которые после снятия осады не потрудились отправить его в другое место и таким образом по собственной невероятной глупости отдали неприятелю — а ведь тот страшился голода гораздо больше, чем вражеского меча. Нечаянное сие приобретение необыкновенно воодушевило парламентских солдат, ибо они узрели в нем особую заботу и чудесную руку Промысла, ниспославшего им спасение в тот самый момент, когда они уже едва стояли на ногах.

Оттуда, уже не опасаясь королевской кавалерии — с которой он вовсе не желал встретиться на открытой местности и которая находилась теперь по меньшей мере в двадцати милях за его спиной — граф неспешными маршами (так, чтобы его могли догнать больные и усталые солдаты) двинулся прямо на Лондон через северный Уилтшир, труднопроходимый край, изобиловавший холмами и оврагами. Король же, получив надежные известия о том, куда идет неприятель, тотчас попытался быстротой и энергией вернуть себе преимущества, отнятые у него бездеятельностью и нерадением тех, на кого он положился. Сам король, выказывая изумительное усердие и распорядительность, вел вперед пехоту; а принц Руперт с пятью тысячами кавалеристов, не останавливаясь ни днем, ни ночью, стремительно шел через холмы, чтобы, прежде чем парламентское войско успеет выбраться из этих глухих труднодоступных мест, где оно двигалось по узким тропинкам, отрезать неприятеля от Лондона; после чего Руперт намеревался отвлекать и тревожить врага мелкими стычками до тех пор, пока не подойдет вся королевская армия. Этот его замысел, осуществлявшийся неутомимо и с напряжением все сил, принес желанный успех, ибо когда авангард вражеской армии почти пересек Алдбурн-Чейз, предполагая той же ночью достигнуть Ньюбери, принц Руперт, коего не ждали и не опасались, вдруг с сильным отрядом кавалерии появился в такой близости от неприятеля, что тот даже не успел перестроиться в боевой порядок и, атакованный с тыла, был разбит и понес немалый урон. Хотя враги держались, как подобает добрым солдатам, и выручали товарищей проворнее и искуснее, чем этого можно было ожидать после столь внезапного удара, однако, оказавшись в затруднительном положении и потеряв много людей, они предпочли приостановить свой марш и с наступлением ночи расположились на постой в Хангерфорде.

< В этом коротком, но жарком бою погибло немало неприятелей, с королевской же стороны - лишь одна знатная особа, маркиз Вьевиль, доблестный французский дворянин. Он сопровождал королеву, когда она возвращалась из Голландии, а здесь сражался как волонтер в полку лорда Джермина. Многие офицеры были ранены, в том числе лорд Джермин и лорд Дигби. >

Стремительный бросок принца Руперта задержал неприятеля настолько, что король успел подойти со всей пехотой и артиллерией, хотя численность его армии из-за необыкновенно долгих и быстрых переходов, а также недисциплинированности, которую выказывали многие солдаты и офицеры, пока он стоял в Ившеме, сильно сократилась — теперь в ней было на две с лишним тысячи человек меньше, чем тот момент, когда Его Величество снял осаду Глостера. Когда же на следующий день граф выступил из Хангерфорда, надеясь достигнуть Ньюбери — а принц Руперт со своей кавалерией не смог бы ему в этом воспрепятствовать — и уже находился в двух милях от города, он обнаружил, что Ньюбери занят королем, ибо Его Величество со всей своей армией подоспел туда двумя часами ранее. Это вынудило графа заночевать в поле (17 сентября).

Многие теперь полагали, что король уже возвратил все выгоды, утраченные им из-за прежних ошибок, промахов и упущений, и что, разгромив деблокировавшую Глостер армию, он в полной мере вознаградит себя за неудачную осаду. Казалось, он обладал всеми мыслимыми преимуществами: его солдаты могли отдохнуть в большом городе, тогда как неприятель стоял в поле; за спиной короля лежали верные ему земли, на чью помощь он мог рассчитывать, совсем рядом был гарнизон Уоллингфорда, и сам Оксфорд, откуда можно было получить любые недостающие припасы, находился не так уж далеко. Неприятель же был изнурен долгими маршами ничуть не меньше, чем королевские войска, и с того времени, как третьего дня его атаковал принц, вынужден был стоять в полной боевой готовности, притом в краю, где не мог раздобыть провианта. По этим причинам все пришли к заключению, что теперь в полной власти самого короля выбирать, драться ему или нет, а значит, неприятеля, которому не оставалось ничего другого, как пробиваться с боем или умирать с голоду, он может принудить к сражению в весьма неблагоприятных условиях. Это было настолько очевидно, что накануне вечером решено было не начинать битву иначе, как на такой позиции, которая обещала бы верный успех. Но, вопреки этому плану, когда граф Эссекс искусно построил армию в боевой порядок на холме менее чем в миле от города, всюду расположив своих людей наилучшим образом, из-за безрассудной отваги молодых офицеров, занимавших важные посты и, к несчастью, всегда недооценивавших мужество противника, сильные отряды королевских войск один за другим ввязались в дело — и настолько, что король принужден был теперь поставить все на карту сражения, позволив неприятелю вести свою игру по меньшей мере с равными шансами на успех.

На всех пунктах противники дрались с необыкновенной храбростью и упорством. Неприятель стоял твердо, пытаясь скорее удержать занятые позиции, нежели продвинуться вперед, и таким образом не давал нападающей стороне тех преимуществ, которые могла бы она получить при малейшем его движении. Королевская кавалерия, как бы показывая свое презрение к врагу, атаковала с изумительной дерзостью и отвагой на самых невыгодных для себя позициях; она вновь оказалась слишком сильным противником для неприятельских эскадронов, и те почти всюду обратились в бегство, так что большая часть парламентской пехоты осталась без всякого кавалерийского прикрытия. Но тут замечательную доблесть проявила вражеская пехота; в любую минуту готовая поддержать и выручить свою рассеянную неприятелем кавалерию, она позволила ее собрать и привести в порядок. Лондонская милиция и вспомогательные полки (которых прежде никто и в грош не ставил, ведь они ни разу не нюхали пороху и не были знакомы с иной службой, кроме не слишком утомительной муштры в Артиллерийском парке) показали чудеса храбрости и, по существу, спасли в тот день всю парламентскую армию. Подобно неприступному бастиону, эти полки служили оплотом и защитой для остальных; а когда конница на их флангах была разбита и рассеяна, они продолжали держаться так стойко, что хотя принц Руперт лично водил на них в атаку свою отборную кавалерию и даже пробился сквозь град картечи, он так и не смог прорвать ряды неприятельских пикинеров и вынужден был повернуть назад свои эскадроны.

Битва продолжалась весь день, однако решительного перелома, который позволил бы одной из сторон счесть, что она берет верх, так и не наступило. Ибо, хотя кавалерия короля не раз обращала в бегство неприятельскую, вражеская пехота стояла непоколебимо, и королевские пехотинцы добились немногого. Сражение началось столь внезапно и в такой суматохе, что за весь день артиллерия короля так и не была пущена в ход, тогда как неприятельские пушки, к несчастью для противной стороны, весьма искусно размещенные, причинили чувствительный урон и пехоте, и коннице Его Величества. Когда уже ничто другое не могло развести противников, это сделала ночь, и теперь каждая из сторон смогла поразмыслить об ошибках, допущенных ею днем. Для неприятеля дело кончилось, по крайней мере, не хуже, чем он рассчитывал, и уже рано утром армия графа приготовилась к выступлению, ведь ей было совершенно необходимо поскорее пробиться туда, где она могла бы найти провиант и ночлег. В королевском же лагере вели себя теперь с той благоразумной осмотрительностью, какую следовало бы проявить накануне, и хотя число убитых оказалось не таким большим, как это можно было ожидать после столь жаркого боя, однако, поскольку многие офицеры и джентльмены были ранены, решено было не возобновлять сражения на прежнем месте, но воспользоваться теми преимуществами, которые предоставит отход неприятеля. Граф Эссекс, убедившись, что путь свободен, продолжил осуществление главного своего замысла — вернуться в Лондон — и через Ньюбери двинулся к Ридингу. Обнаружив это, принц Руперт позволил ему беспрепятственно совершать свой марш до тех пор, пока вся парламентская армия не растянулась на узких полевых дорогах, и тогда во главе сильного отряда кавалерии и тысячи мушкетеров атаковал арьергард Эссекса, да так успешно, что привел его в страшное расстройство, перебив и захватив в плен многих неприятелей. Тем не менее граф с большей частью армии и всей артиллерией благополучно прибыл в Ридинг и, задержавшись там на один или два дня, чтобы его солдаты могли передохнуть и восстановить силы, неспешно и в полном порядке продолжил движение к Лондону, позволив королевским войскам занять Ридинг, куда сэр Джеймс Астли тотчас же ввел гарнизон из трех тысяч человек пехоты и пятисот кавалеристов. Его Величество и принц Руперт с главными силами отошли в Оксфорд, но прежде поставили гарнизон, под начальством полковника Бойза, в Доннингтон-касле, в миле от Ньюбери, перерезав таким образом большую дорогу, по которой возили в Лондон товары из западных графств.

Между тем сэр Уильям Уоллер, имея свыше двух тысяч человек кавалерии и столько же пехоты, преспокойно стоял в Виндзоре, а то, что могло приключиться в это время с графом Эссексом, тревожило его так же мало, как несколько ранее самого графа — судьба его, сэра Уоллера, армии при Раундуэй-Дауне; в противном случае, если бы он двинулся навстречу королю к Ньюбери (до которого от Виндзора было каких-то двадцать миль), а граф в это время ударил с другой стороны, то Его Величеству угрожал бы полный разгром. Подобные опасения стали причиной — или выдавались за таковую впоследствии — поспешного и преждевременного вступления в бой королевской армии.

В Лондоне графа Эссекса встретили всеми мыслимыми знаками уважения и любви, в честь его победы (ибо там нисколько не затруднились объявить его победителем) приказано было служить благодарственные молебны. Без сомнения, граф проявил изумительное мужество и полководческий талант в этом деле, от начала до конца которого многое решали его личные качества, и битву при Ньюбери мы вправе счесть одним из самых славных эпизодов этой злосчастной войны. Ведь он достиг своей цели, а после снятия осады Глостера, когда следующей его задачей стало отступление с армией к Лондону, выполнил ее с меньшими потерями, чем это можно было ожидать, принимая в расчет длину пути и те препятствия, которые пришлось ему преодолеть. С другой стороны, известные основания приписывать себе победу были и у короля. Он пустился в погоню за неприятелем, настиг его и принудил к сражению, когда тот желал уклониться от боя. За ним осталось поле битвы, а уже на следующий день он продолжил преследование врага и причинил ему немалый урон, сам не понеся ни малейших потерь. Наконец — и это казалось вершиной его успехов — король вновь водворил свой гарнизон в Ридинге, отодвинув таким образом неприятельские квартиры на ту линию, которую занимали они еще в начале года, тогда как подвластная ему территория расширилась благодаря почти полному подчинению западных графств, а его армия, как в пехоте, так и в кавалерии, была теперь гораздо сильнее, чем при открытии кампании. Но на чьей бы стороне ни усмотрели мы более явные признаки и очевидные свидетельства победы, несомненно, что урон короля — а таков был печальный удел его армии во всех стычках и сражениях с подобным противником — оказался куда более серьезным и чувствительным по своим последствиям, ибо если неприятель потерял какого-нибудь безвестного полковника или офицера, о котором никто прежде и не слыхивал, а жены лондонских граждан оплакивали гибель своих мужей, то в королевском войске легло на месте свыше двадцати старших офицеров — знатных людей с именем и репутацией; а еще больше особ столь же высокого звания было ранено.

При Ньюбери пал граф Сандерленд, богатый, юный (ему не исполнилось и двадцати трех лет) и рассудительный не по годам лорд. Не имея офицерского звания, граф считал долгом чести находиться при особе короля, а в тот день присоединился как волонтер к эскадрону королевской гвардии и был сражен пушечным ядром еще до начала атаки.

Тогда же погиб граф Карнарвон. Атаковав и разгромив отряд вражеской конницы, он беспечно возвращался назад мимо рассеянных неприятельских кавалеристов, и один из них, знавший графа, пронзил его мечом. Через час Карнарвон скончался. Это был человек, чьи блестящие достоинства и таланты мир так и не узнал вполне. Хотя Карнарвон прекрасно довершил свое образование путешествиями и внимательным наблюдением нравов большего числа народов, чем это обыкновенно свойственно едущим за границу англичанам (ибо, посетив Испанию, Францию и большинство областей Италии, он провел некоторое время в Турции и иных странах Востока), однако до войны он вел жизнь весьма легкомысленную, всецело предаваясь светским забавам и удовольствиям, соколиной и иной охоте и другим подобного рода занятиям, которые так любила тогдашняя знать. Но с началом смуты, став командиром одного из первых кавалерийских полков, набранных для армии короля, Карнарвон посвятил всего себя трудам и обязанностям воина; никто другой не повиновался так строго и не командовал так искусно. Он не только с замечательным бесстрашием рисковал своей жизнью, но умел мгновенно оценить и превосходно использовать любое преимущество перед неприятелем, а в минуту опасности сохранял ясный ум и быстроту соображения — качество, весьма ценное на войне. Нравственные слабости и вольности в поведении, которые он позволял себе прежде (и которые многие считали извинительными для солдата), были им теперь отвергнуты со всей суровостью. Он любил справедливость и более всего старался действовать справедливо именно тогда, когда мог поступить противоположным образом; он так строго держал слово и выполнял обещания, что, несмотря на все уговоры, покинул Западную армию, когда убедился, что не в силах обеспечить исполнение условий капитуляции Дорчестера и Уэймута. И если бы Карнарвон прожил дольше, он стал бы отличным полководцем, гордостью военного сословия, а потому смерть его явилась жестоким ударом для армии короля.

Здесь я позволю себе отступление более пространное, и если прославление необыкновенных и выдающихся мужей, равно как и рассказ, в назидание потомству, о великих их добродетелях принадлежат к числу главнейших целей и задач историка, то читатель не сочтет неуместными мои воспоминания об утрате, которую никакие успехи и удачи не смогли восполнить, а никакие годы не заставят забыть. В этом злосчастном сражении пал лорд виконт Фолкленд — человек, отличавшийся столь изумительными талантами и обширной ученостью, столь неподражаемым изяществом и очарованием в разговоре, столь изысканной любезностью и непритворным добросердечием в отношениях с людьми, таким нездешним прямодушием и чистотой нравов, что если бы его гибель осталась единственным клеймом позора на этой отвратительной и богопротивной войне, то и тогда последняя внушала бы невыразимый ужас и омерзение даже самым поздним потомкам.

До созыва настоящего Парламента обстоятельства его жизни складывались так счастливо, что лучший удел едва ли можно было вообразить. Еще не достигнув двадцатилетнего возраста, он стал обладателем крупного состояния. Несколько лет он воспитывался в Ирландии, где отец его исполнял должность лорд-наместника, так что, вернувшись в Англию и вступив во владение своими богатствами, он не был опутан сетью знакомцев и приятелей, которую постепенно создают беседы и привычный круг общения, а потому мог сам выбирать для себя общество и делал это отнюдь не по тем правилам, коим следовали в ту пору отпрыски знатных фамилий. Невозможно отрицать, что хотя он и допустил в свой круг немногих лиц единственно за их приятный нрав и очевидную привязанность к нему самому, однако по большей части он был близок и дружен с особами, обладавшими самыми блестящими дарованиями, а также репутацией людей безукоризненно честных — таким он по-настоящему открывал свою душу.

Он тонко ценил острый ум, богатое воображение и иные таланты в любом человеке, а если видел, как душат их бедность или нищета, то оказывал им самое великодушное покровительство, даже более щедрое, чем позволяло его состояние — которым в этих благих делах распоряжался так, как если бы получил его, чтобы употреблять исключительно для подобных нужд, и будь в его тратах хоть что-нибудь предосудительное, его могли бы счесть мотом. Приняв любое решение, он с величайшей твердостью и упорством шел к своей цели, и никакие усилия и труды, необходимые для ее достижения, не способны были его утомить. Так, решив однажды не появляться в Лондоне (который был для него любимейшим местом на свете) до тех пор, пока не изучит в совершенстве греческий, он уехал в свою деревенскую усадьбу и трудился с таким неослабным усердием, что за невероятно короткий срок овладел этим языком и мог теперь с легкостью читать любого греческого историка.

Тогда-то — а его сельский дом находился в десяти милях от Оксфорда — он и завел близкое знакомство с самыми тонкими и образованными мужами этого университета. Последние нашли в нем такую силу ума и основательность суждения, такое богатство мысли и воображения, умевших, однако, подчиняться строжайшим законам логики, такую обширную ученость — казалось, он был сведущ в любых предметах, и вместе такую поразительную скромность — как если бы он являлся совершенным невеждой, что они часто и подолгу гостили у него, словно в некоем коллегиуме на чистом деревенском воздухе. Дом его стал чем-то вроде университета в миниатюре, куда приходили они не столько ради отдыха, сколько ради серьезных занятий, чтобы тщательно исследовать и усовершенствовать те суждения, которые умственная лень и поспешная готовность к согласию сделали расхожими в обычных разговорах.

< По наущению матери-католички предпринимались многочисленные попытки отвратить его от англиканской церкви и примирить с церковью римской, и подобные усилия, как иным поначалу казалось, сулили успех, ведь Фолкленд пользовался всякой возможностью для общения с особами этого исповедания, как духовными,так и светскими, внимательно следил за религиозной полемикой и прочел все творения греческих и латинских отцов. К тому же питая глубокое отвращение к злобе и вражде, которые, как он видел, порождает различие в религиозных мнениях, Фолкленд в своих диспутах с католиками был чрезвычайно любезен и учтив. Но когда они, пустив в ход коварные уловки, обратили в свою веру и вывезли на континент двух его младших братьев, он прервал с ними всякое общение и написал два глубокомысленных и блестящих по слогу рассуждения против важнейших положений этой религии, к великому сожалению, до сих пор не опубликованных. >

Он был выше любых страстей и вожделений, свойственных душам грубым и низким, и стремился единственно лишь к знаниям и к тому, чтобы его считали другом всех, творящих добро, — отсюда его глубокое, даже чрезмерное презрение к тем хитростям и уловкам, которые приходится обыкновенно терпеть в делах человеческих. В последнем Коротком парламенте он представлял свой город в Палате общин, и тогдашние дебаты — а велись они со всевозможным достоинством, степенностью и рассудительностью — внушили ему такое благоговение к Парламентам, что он заключил, будто последние совершенно неспособны причинить англичанам какой-либо вред или даже неудобство, и что благоденствие нашего королевства немыслимо без регулярного их созыва. После злосчастного и опрометчивого роспуска упомянутого собрания у него, вероятно, возникло известное недоверие к правительству и предубеждение к слишком ревностным его приверженцам, к коим он и ранее не принадлежал. Тем же порядком он был избран и в настоящий Парламент, и в начале его заседаний гневно и решительно восставал против самых пагубных для государства злоупотреблений, ибо, неизменно ратуя за строгое исполнение существующих законов и установлений, не мог мириться с малейшим их нарушением или отступлением от них и полагал, что нет зла более вопиющего, чем дерзость министров, которые преступают явные и очевидные принципы во имя мнимой государственной пользы, или же судей, попирающих общеизвестные законы под предлогом целесообразности или необходимости < что и побудило его с такой суровостью выступить против лорда Страффорда и лорда Финча. >

Чрезвычайно высокое мнение о честности и прямодушии самых деятельных членов Парламента, и особенно м-ра Гемпдена, долго не позволяло ему заподозрить здесь какой-либо тайный умысел против мира в королевстве, и даже расходясь с этими людьми в своих выводах, он по-прежнему твердо верил в благородство их целей. Но когда он основательнее познакомился с истинным смыслом законов и ясно увидел их стремление подчинить законы воле одной или обеих Палат, то уже не было человека, который энергичнее бы противился подобным попыткам и доставлял противной партии больше затруднений силой своего ума и неотразимостью доводов. Постепенно на него стали смотреть как на сторонника двора, чему сам он, впрочем, так мало способствовал, что отклонял те авансы и даже те предложения, которые обязан был принять во внимание хотя бы из простой учтивости. Он столь ревниво заботился о том, чтобы никто и вообразить не мог, будто его влекут высокие звания и чины, что даже выказывал нарочитое нерасположение к двору и к придворным, делая все, чтобы единственным основанием для благосклонности короля или королевы могли стать только истинные его заслуги и ничто другое.

По названной причине, когда прошел слух, что король намерен сделать его советником (для чего поначалу не было никаких других оснований, кроме его соответствия этой должности), он сразу же решил отклонить эту честь, и лишь настойчивые советы и уговоры друзей заставили его в конце концов принять должность. А впоследствии, узнав, что король задумал назначить его своим государственным секретарем, он вновь твердо решил отказаться, объявив друзьям, что по характеру своему совершенно неспособен к такой службе, и что ему пришлось бы делать то, что лишило бы его душевного спокойствия, либо уклоняться от таких действий, которые необходимо совершать человеку, коему оказано столь высокое доверие — ибо самые честные и справедливые люди всякий день делают то, чего он себе никогда не позволит.

Два мотива побудили его принять Государственные печати, и если бы не их влияние, он бы с твердостью от этого уклонился. Первый — мысль о том, что непринятие им должности способно бросить тень на самого короля, ведь иные могли бы подумать, будто от такой великой чести и от столь высокого поста он отказывается потому, что вместе с исполнением своих обязанностей ему бы пришлось совершать и какие-то другие, неправомерные действия. Свое согласие он посчитал прямым долгом совести, ибо знал, что король предпочел его другим людям прежде всего потому, что видел в нем человека более честного, чем другие. Во-вторых, он не хотел, чтобы его отказ был истолкован как следствие малодушного опасения чем-либо не угодить Палате общин, ибо он столь же пылко стремился снискать себе славу поступками справедливыми и благородными, сколь глубоко презирал все низкие средства для ее достижения.

По этим причинам он подчинился воле короля и стал его государственным секретарем, со всевозможными знаками преданности и смирения изъявив свою признательность за столь высокую честь; и чувство великой ответственности действительно переполняло его сердце. С двумя вещами, однако, он так и не смог примириться, пока исполнял эту должность, иначе говоря — до самой своей смерти. Во-первых, с использованием шпионов, с любым поощрением и поддержкой их действий. Я говорю здесь не об отважных разведчиках, которые с риском для жизни пробираются к неприятельскому лагерю и добывают важные сведения о численности и расположении вражеских войск, но о тех, кто порочными средствами или ловким притворством втирается в доверие к людям и таким путем добывает тайные сведения, важные для государства. Во-вторых — с обычаем вскрывать письма под тем предлогом, что содержание их может заключать в себе нечто опасное. О первом он говорил, что подобные орудия, прежде чем их можно будет с успехом пустить в ход, должны истребить в себе всякую честность и душевное благородство, а значит, впоследствии им уже никогда и ни в чем нельзя будет верить, и что ни один частный успех не сможет оправдать тот громадный ущерб всему человеческому обществу и страшное развращение нравов, которые повлечет за собой потворство таким людям. Вскрытие же чужих писем он считал вопиющим нарушением естественного закона, преступить который не вправе ни один человек, какую бы высокую должность он ни занимал.

Храбрость его была самого чистого и пылкого свойства, и он был настолько чужд страха, что искал опасности сам. А потому при любой возможности принять участие в деле он присоединялся к тем эскадронам, которые, судя по рвению и задору их командиров, ожидал самый жаркий бой, и во всех подобных схватках он выказывал изумительную бодрость и чувство товарищества; рубить же бегущих неприятелей (чем в ту пору обыкновенно и кончалось дело) ему было не по нраву, и он никогда не рвался за ними в погоню, а напротив, пытался остановить ненужное кровопролитие. При Эджхилле, когда враг был разгромлен, Фолкленд, рискуя жизнью, встал между бросившими оружие неприятелями и разъяренными победителями, так что кому-то могло показаться, что он явился на поле брани единственно из любопытства, чтобы взглянуть в лицо опасности, а также из человеколюбия, желая предотвратить бессмысленное пролитие крови. < Между тем он чувствовал глубокое влечение к воинскому ремеслу и в свое время, еще не достигнув совершеннолетия, отправился в Голландию в надежде получить офицерскую должность, а вернулся в Англию лишь по причине отсутствия военных действий. >

Но с началом этой противоестественной войны свойственные его натуре живость и веселость омрачились, и душой его стали овладевать печаль и уныние, в прежние времена совершенно ему чуждые. Впрочем, будучи одним из тех, кто верил, что одна битва способна решить все споры, и что победа одной из сторон окажется столь решительной, что другая принуждена будет подчиниться любым условиям победителя (каковые предположение и заключение, твердо укрепившись в умах большинства людей, помешали им тогда воспользоваться многими действительными выгодами и преимуществами), он силился побороть в себе эти настроения. Но когда король вернулся из Брентфорда, а Палаты в своем неистовстве постановили не вступать ни в какие переговоры о мире, эта хандра, прежде лишь временами на него находившая, превратилась в постоянную угрюмость. Он, который был когда-то со всеми столь открытым и приветливым, что лицо его служило собеседникам верным зеркалом его души; он, который считал недовольный вид и мрачность физиономии чем-то вроде дурного тона и неучтивости, вдруг стал менее любезным, а затем — унылым, бледным, подверженным сильнейшим приступам меланхолии. В своем платье и костюмах (а в прежние времена он всегда выказывал в таких вещах больше тщания, щегольства и склонности к тратам, чем это обыкновенно свойственно людям столь высокого духа) он стал теперь не просто небрежен, но даже неряшлив; принимая же по должности просителей, а также обычные или чрезвычайные ходатайства и обращения, он бывал порой столь резок, раздражителен и суров, что иные люди, не знакомые с его истинным нравом и характером, считали его надменным и спесивым — качества, от которых ни единый из смертных не был так далек.

Когда же возникали надежды на заключение мира и предпринимались соответствующие попытки, он вновь оживлялся и с величайшей настойчивостью и усердием делал все, что, по его мнению, могло способствовать их успеху. Нередко, сидя в кругу друзей, после долгого молчания и тяжких вздохов, он начинал повторять печальным, срывающимся голосом: Мир! Мир!; а потом, не в силах сдержать своих чувств, говорил, что мучительное зрелище войны, мысль об уже постигших королевство бедствиях и о новых несчастьях, ожидающих Англию в будущем, лишают его сна и скоро разорвут его сердце. Иные даже полагали (или делали вид, что полагают), будто он столь пылко жаждет мира, что будет рад, если король купит его за какую угодно цену. Это была нелепая клевета, но она побуждала его участвовать в опасных предприятиях с большей готовностью, чем другие люди — дабы все могли убедиться, что его страстное желание мира проистекает отнюдь не из малодушия и не из боязни рисковать собственной жизнью.

В утро сражения при Ньюбери, бодрый и веселый, как всегда перед битвой, он занял место в первой шеренге полка, который атаковал неприятельских мушкетеров, засевших по обеим сторонам живой изгороди. Пущенная оттуда мушкетная пуля поразила его в нижнюю часть живота, и он тотчас же упал с лошади; тело его было найдено лишь на другое утро, а до тех пор еще теплилась надежда, что он мог попасть в плен — хотя самые близкие из его друзей, отлично зная его характер, не слишком верили этому утешительному предположению. Так погиб этот молодой человек несравненных достоинств, ибо даже самые юные редко приходят в наш мир с таким чистым сердцем, а самые старые не часто достигают столь обширных познаний, какие имел он, совершив свой жизненный путь в возрасте тридцати трех лет. Всякий, кто ведет подобную жизнь, может не тревожиться о том, сколь внезапно настигнет его смерть.

Глава XII (1643―1644)

Возвращаемся к нашей истории. 25 сентября (эту дату у нас еще будет случай вспомнить в связи с другой торжественной церемонией) граф Эссекс вступил в Лондон, а уже на другой день его посетили в Эссекс-хаусе спикер и вся Палата общин, объявившие, что они пришли поздравить его с великой победой и изъявить благодарность королевства за несравненное его мужество и полководческий талант, и что высокие эти хвалы внесены, по их распоряжению, в парламентские протоколы, дабы ознаменовать и увековечить его доблесть и их признательность. < Официальной благодарности удостоились члены обеих Палат, занимавшие командные посты в армии, и все старшие офицеры; полковнику Масси направили высокопарное письмо и, что еще более увеличило ценность сего послания, 1000 фунтов в награду за верную службу; младшие офицеры и солдаты глостерского гарнизона также не были обойдены щедрыми дарами. >

Не желая, чтобы слухи о взаимной неприязни и соперничестве между графом Эссексом и сэром Уильямом Уоллером, а также опасения на сей счет внушили кому-нибудь надежду или подозрение, что в их среде могут вспыхнуть новые раздоры и что король может извлечь из них выгоду, Палаты приложили величайшие усилия, чтобы их примирить, и еще большие — чтобы раструбить об их примирении всему свету. В этом деле сэр Уильям Уоллер был сама покорность и почтительность, а его высокопревосходительство выказал самую тонкую любезность и деликатность. Распри и страсти, порожденные несходством мнений разных членов Палат, были решительно отброшены и преданы забвению, и теперь всему миру весьма хитро и усердно внушали, что Парламент являет собою как бы вновь созданный народ, столь же твердо и единодушно идущий к общей цели, как и его братья шотландцы — а в том, что последние окажут им поддержку и содействие, равно как и в том, что помощь эта подоспеет вовремя, чтобы спасти их от гибели, Палаты были теперь совершенно убеждены, хотя прежде и питали на сей счет известные сомнения.

< Хотя королевская армия имела на своей стороне все доказательства победы (перечисленные нами выше), а положение Парламента по сравнению с весной даже ухудшилось, графа Эссекса встретили в Лондоне с восторгом и ликованием: в конце концов, он выполнил главную задачу - спас Глостер, отчего Палаты необыкновенно воодушевились. > И напротив, в Оксфорде по возвращении короля не наблюдалось ничего, кроме полного упадка духа, всеобщего недовольства и глухого ропота. В среде армейских офицеров царили взаимное недоверие и раздражение, каждый винил другого в бездарности и малодушии; штатские же бранили всех военных без разбору за многочисленные оплошности и грубейшие ошибки. Считалось, что осаду Глостера они вели неумело, и что прояви тогда командиры больше искусства, город можно было бы взять даже за половину того времени, которое простояла армия под его стенами. То, что в продолжение всего марша по совершенно открытой местности графа Эссекса так и не удалось принудить к битве, сочли теперь непростительным промахом и объясняли его трусостью Уилмота, к которому принц ни в коей мере не благоволил. Впрочем, и сам принц не избег упреков за то, что уже по соединении всей королевской кавалерии графу Эссексу позволили спокойно и без помех спуститься с высокого и крутого холма в Глостерскую долину; а равно и за то, что когда пришлось снять осаду, всю армию сразу же не бросили в бой в упомянутой долине неподалеку от города, пока солдаты короля были еще бодры и полны сил, а неприятель не успел отдохнуть после долгого изнурительного марша.

< Вновь раздались гневные речи по адресу тех, кто настаивал на осаде Глостера, и даже офицеры, в свое время одобрившие этот замысел, теперь яростно его осуждали, пытаясь взвалить всю вину за неудачу на хранителя свитков, которого в армии не любили. Никто не решался возвысить голос в защиту глостерского предприятия, хотя последующие события, казалось бы, прямо свидетельствовали о его разумности, ведь если Сити выделил несколько полков для деблокады далекого Глостера, то совершенно ясно, что в обороне Лондона - решись король наступать на столицу - участвовала бы вся лондонская милиция, иначе говоря, изнуренной армии Его Величества противостоял бы неприятель гораздо более сильный, чем при Ньюбери. >

Ничуть не лучше, чем дух армии, было тогдашнее настроение двора, и все это так тревожило короля, что он утратил душевный покой, столь необходимый в его положении. < Особы, которые в свое время не домогались от короля почестей и должностей, так как знали, что он не исполнит их желаний, выставляли теперь свою «скромность» как заслугу перед королевой, ибо, утверждали эти люди, они воздерживались от каких-либо просьб в ее отсутствие, поскольку не хотели ничего получать иначе, как от ее щедрот. Многие ссылались на прежние обещания титулов и милостей со стороны короля. Действительно, Их Величества, пытаясь избавиться от докучных просителей, дали когда-то немало обещаний подобного рода, полагая, что время их исполнять наступит нескоро. Теперь же, когда кто-либо удостаивался монарших милостей, прочие громко выражали свое недовольство, претендуя на такую же честь. Даже люди, не выказывавшие до сих пор особого честолюбия, считали себя оскорбленными тем, что король жалует лиц, имеющих не больше заслуг, чем они. Отсюда следует, что государи не должны раздавать награды тогда, когда они в силах удовлетворить лишь немногих, а с притязаниями на монаршие милости, притом с равным основанием, выступают слишком многие - ибо предпочтение, оказанное одному, будет воспринято как обида всеми прочими.

Более же всего хлопот по этой части доставил Его Величеству лорд Голланд. Бежавшие из Лондона графы явились в королевский лагерь под Глостером, храбро сражались при Ньюбери, и теперь Бедфорд и Клэр не имели причин жаловаться на отношение к ним Его Величества (графу Клэру король дозволил даже участвовать в заседаниях Военного совета). Граф же Голланд вообразил, будто бегство из Лондона само по себе искупило его прегрешения, и король немедленно восстановит его в должности грума и вернет ему прежнюю милость (в чем графа неосторожно уверили королева и м-р Джермин). Он ошибся в своих расчетах и теперь, столкнувшись со всеобщей холодностью, пускал в ход всевозможные уловки, чтобы возвратить себе благоволение короля или по крайней мере внушить окружающим, что король относится к нему с прежним расположением.

Голланд регулярно являлся в Мертон-колледж (где жила королева и постоянно бывал король), шептал что-то на ухо Его Величеству, порой, на виду у всех, отводил его к окну или в уголок и беседовал с ним наедине, как бы «по секрету». Между тем в Оксфорд прибыл маркиз Гертфорд, ожидавший, что король исполнит свое обещание и сделает его грумом королевского стула. Король, однако, не спешил выполнять обещанное, а м-р Джермин с ведома королевы даже уговаривал маркиза отказаться от своих претензий в пользу Голланда.

У графа был друг, который искренне желал ему всякого добра (совместимого с честью и интересами короля) и полагал, что любезное обращение с беглецами из Лондона пойдет на пользу делу Его Величества - однако находил, что сам Голланд ведет себя не лучшим образом. Он убеждал графа смирить гордыню, прямо признать свою вину и, по примеру Бедфорда, просить у короля прощения, которое тот наверняка ему дарует. К такому шагу склоняли графа и другие особы, а также его дочь, и Голланд как будто даже решился последовать их разумным советам, но - потому ли, что положение короля (как ему показалось) изменилось к худшему, или потому, что, видя бедность оксфордского двора, он заключил, что любая полученная здесь должность не принесет ему желанного дохода - граф тянул с просьбой о прощении так долго, что король в конце концов почел за благо исполнить обещание, данное маркизу Гертфорду.

После этого граф удалился из Оксфорда в соседнюю деревню, а несколько дней спустя, под покровом ночи, следуя за надежным проводником, бежал на земли, занятые неприятельскими войсками, и повергся к стопам Парламента. Недолго продержав его под стражей, Палаты, уже не считавшие его человеком, способным причинить им вред или принести пользу, позволили ему уехать в собственное поместье. Граф же, пытаясь снискать их милость и забыв о своей чести, издал декларацию, в которой утверждал, что прибыл в Оксфорд лишь затем, чтобы склонить короля к миру, но, видя, насколько двор не расположен к примирению и какую силу имеют в Оксфорде паписты (здесь Голланд употребил выражения, оскорбительные для короля и его Совета), решил поскорее вернуться в Лондон и посвятить остаток своих дней службе Палатам.

И, однако, жалкое и недостойное поведение Голланда не снимает вину с двора, который совершил тогда роковую ошибку. Ведь случилось именно то, о чем предупреждал канцлер Казначейства: многие особы, которые, ненавидя войну и ее зачинщиков, всерьез думали о возвращении к верноподданническому долгу, теперь, обескураженные холодным приемом, оказанным Голланду, оставили прежние замыслы и окончательно покорились Парламенту. Графы Нортумберленд, Бедфорд и Клэр также вернулись в Лондон.

Как уже упоминалось выше, в июле месяце, когда английский Парламент находился в отчаянном положении (сэр Уильям Уоллер был разбит, а войско графа Эссекса все еще оставалось небоеспособным), в Шотландию с просьбой о помощи был отправлен комитет обеих Палат. А там дела обстояли совсем по-другому: все открытые сторонники короля бежали, и полными господами в стране стали особы, приложившие руку к разжиганию смуты в Англии. Без согласия Его Величества они созвали Генеральную ассамблею церкви и Конвент сословий (хотя парламентский акт позволял им это сделать не ранее, чем через год), и теперь Ассамблея и Собрание учредили комитет для переговоров с гостями из Англии, весьма радушно принятыми. Мы отлично понимаем, заверяли шотландские комиссары английских, сколь тесно судьба Шотландии связана с судьбой английского Парламента, ибо, расправившись с ним силой оружия, король, подстрекаемый их общими врагами, непременно обрушится затем на Шотландию. Когда же самые пылкие приверженцы правого дела отправятся в составе армии выручать своих английских собратьев, в самой Шотландии, под благовидным предлогом верноподданнического долга, могут поднять голову затаившиеся ныне сторонники короля и противники Реформации. А потому, рассуждали комиссары, здесь недостаточно мирских доводов и соображений; совесть шотландцев нужно связать особым - религиозным - обязательством, ибо только тогда долг перед Богом они поставят выше преданности государю, а утверждение Царства Христова сочтут делом более важным, нежели защита прав светской власти.

По этим причинам они предложили заключить между двумя королевствами особый союз, или Ковенант, с целью полного искоренения прелатства и замены его системой церковного управления, в наибольшей степени соответствующей Слову Божьему, под каковой системой они, несомненно, подразумевали пресвитерианство.

Английские комиссары тотчас же согласились с этим предложением; участники переговоров быстро составили проект Ковенанта, Генеральная ассамблея и Собрание сословий немедленно его утвердили и с невероятной поспешностью отправили в Вестминстер - вместе с обещанием скорой военной помощи.

Многие, однако, подозревали, что, предлагая Ковенант, шотландцы втайне рассчитывают на отказ английского Парламента его утвердить - что позволило бы им избежать участия в войне и не навлечь на себя упрек в том, что они бросили в беде своих английских братьев. Ведь ненависть к епископату, как отлично понимали шотландцы, еще не означала готовности принять пресвитерианство, к которому большинство пэров и многие влиятельные коммонеры относились не менее враждебно. Но хитрый расчет шотландцев (если он действительно имел место) не оправдался, ибо в Вестминстере проект Ковенанта был встречен с нескрываемой радостью. Там, однако, поостереглись тотчас же его утверждать: Парламент еще не знал, удастся ли Эссексу деблокировать Глостер, и вдобавок хотел создать впечатление серьезного обсуждения столь важного вопроса, а потому передал Ковенант на рассмотрение Собранию богословов.

Названная Ассамблея, составленная по большей части из лиц, которые отказались повиноваться королю и церкви, получила к тому же урок, показавший ее членам, сколь опасно для них не соглашаться с мнением Палаты общин. Доктор Фитли, ученый и уважаемый человек, не однажды выступал на ее заседаниях в защиту епископов, осуждал как святотатство отчуждение церковных земель и с тревогой указывал на распространение сект, противных протестантизму и даже самому христианству. К Фитли подослали человека, который заявил, что поддерживает сношения с Оксфордом, и предложил свои услуги на сей счет. Одураченный доктор вручил ему для доставки в Оксфорд несколько писем, в том числе письмо к примасу Ирландии архиепископу Арма, в котором Фитли оправдывал свое участие в Ассамблее желанием удержать буйные умы ее членов хоть в каких-то рамках умеренности, а также заверял адресата в своей преданности епископальному строю церкви. Незадолго до получения проекта Ковенанта письма эти были представлены в качестве доказательства вины Фитли, а сам он был исключен из Ассамблеи, лишен приходов и брошен в тюрьму, где вскорости умер.

Имея перед глазами поучительный пример несчастного Фитли, «благочестивые и ученые богословы» не заставили Парламент долго ждать и уже через два дня полностью одобрили переданный на их рассмотрение Ковенант.

К этому времени состоялась битва при Ньюбери (разрешившая больше теологических сомнений, чем это могло сделать собрание богословов), и уже 25 сентября, в самый день возвращения в Лондон армии графа Эссекса, лорды, общины и члены Ассамблеи собрались в церкви, где после высокопарных речей богословов - о новом рождении трех королевств, коим должно стать нынешнее событие, об исполнении первой заповеди, о приближении, посредством имеющего быть принятым договора, Царства Христова на земле, и тому подобных вещах - клятвенно утвердили Ковенант, который гласил: >

Торжественная Лига и Ковенант для восстановления и защиты религии, чести и счастья короля, а также мира и безопасности трех королевств Англии, Шотландии и Ирландии.

«1. Мы, лорды, бароны, рыцари, джентльмены, граждане больших и малых городов, служители Евангелия и весь простой народ королевства Англии, Шотландии и Ирландии, живущие, по промыслу Божьему, под властью одного короля и принадлежащие к одной реформированной религии, радея о славе Божьей и о приближении Царства Господа нашего Иисуса Христа, о чести и благополучии короля и его потомства, об истинной общественной свободе, безопасности и мире (от коих зависит жизнь всякого частного лица), и памятуя о коварных и кровавых заговорах, конспирациях, покушениях и интригах врагов Господних против истинной религии и людей, ее исповедующих, имевших место всюду, а особенно в наших трех королевствах, с самого начала церковной Реформации, а равно о том, сколь явно обнаружились и возросли их ярость, могущество и дерзость в последнее время (очевидными и общеизвестными свидетельствами чего служат прискорбное состояние ирландской церкви и королевства Ирландия, бедственное состояние английской церкви и королевства Англия и опасное положение шотландской церкви и королевства Шотландия) — мы, истощив все прочие средства (прошения, увещания, заявления и страдания), ради спасения самих себя и нашей религии от совершенной гибели и уничтожения, следуя давнему похвальному обычаю наших королевств, а также примеру Божьих людей иных наций, по зрелом размышлении постановили и решили заключить между собой Торжественную Лигу и Ковенант, и ныне, все вместе и каждый в отдельности, воздев руки ко всевышнему Богу, присягаем и клянемся в нижеследующем:

Мы, каждый на своем месте и в своей призвании, будем прилагать искренние, действенные и непрестанные усилия, чтобы, с Божьей помощью, защитить от наших общих врагов реформированную религию шотландской церкви в ее вероучении, обрядах, дисциплине и управлении, а также реформировать религию королевств Англии и Ирландии в ее вероучении, обрядах, дисциплине и управлении, в соответствии со Словом Божьим и по образцу лучших реформированных церквей. Мы потщимся привести Божьи церкви всех трех королевств к возможно более тесному союзу и полному единообразию в их культе, символе веры, форме церковного управления, порядке богослужения и катехизации, дабы мы и потомки наши после нас жили, как братья, в вере и любви, а Господь мог с радостью пребывать среди нас.

2. Подобным же образом мы приложим все усилия, дабы, невзирая на лица, искоренить папизм и прелатство (то есть управление церковью посредством архиепископов, епископов, их канцлеров и комиссаров, деканов, деканов и капитулов, архидиаконов и иных церковных чинов, эту иерархию составляющих), суеверие, ересь, раскол, нечестие, а также все, что будет признано противным истинному вероучению и правильному богопочитанию — чтобы нам не оскверниться соучастием в грехах других людей и через то не подвергнуть себя опасности разделить полагающиеся им кары, и чтобы во всех королевствах был один Бог и славилось одно Имя Его.

3. Столь же искренне, деятельно и непрестанно, каждый в своем призвании, не жалея имущества и самой жизни, мы будем взаимно охранять права и привилегии Парламентов и вольности королевств, а также охранять и защищать особу и власть Его Королевского Величества в защите и охранении им истинной религии и вольностей королевств — дабы не только наша совесть, но и весь мир мог засвидетельствовать, что мы верны Его Величеству и чужды всяких замыслов или намерений умалить его славу и справедливую власть.

4. Мы также потщимся со всевозможным усердием выявлять всех, кто уже стали или еще станут поджигателями мятежа, малигнантами или орудиями зла, стремящимися, вопреки настоящей Лиге и Ковенанту, воспрепятствовать реформированию религии, внести раскол между королем и его народом или между нашими королевствами или же сеять раздоры и создавать партии в среде народа — дабы таковые особы были преданы публичному суду и понесли заслуженное наказание, которого требует и подразумевает тяжесть их преступлений и которое найдет нужным назначить верховный суд соответствующего королевства или иные лица, получившие от него надлежащие полномочия.

5. А поскольку счастье благословенного мира между нашими королевствами, в коем было отказано нашим предкам в прежние времена, даровано нам ныне благим Промыслом Божьим через заключенный и утвержденный нашими Парламентами договор, то все мы, каждый на своем месте и по мере своих сил и влияния, сделаем все, чтобы навеки сохранить между ними тесный союз и прочный мир и чтобы каждый, кто этому миру и союзу умышленно воспротивится, получил справедливое воздаяние (в порядке, изложенном в предшествующих статьях).

6. Сверх того, каждый на своем месте и согласно своему призванию, объединенные общей заботой о религии, свободе и мире наших королевств, мы будем оказывать содействие и предоставлять защиту всем участникам настоящей Лиги и Ковенанта в ее соблюдении и осуществлении и никому не позволим прямыми или окольными путями, посредством ли интриг, лукавых внушений или устрашения нас расколоть или вывести из этого благословенного союза и объединения, чтобы затем заставить нас переметнуться на противоположную сторону или склонить нас к отвратительному безразличию или постыдному нейтралитету в борьбе, столь явно затрагивающей славу Божию, благо королевств и честь короля — но до конца своих дней пребудем ревностными и твердыми приверженцами этого союза, защищая его от всякого противодействия, поддерживая его всеми силами вопреки любым преградам и помехам. А то, что мы не сумеем пресечь и одолеть сами, мы будем разоблачать и доводить до всеобщего сведения ради своевременного предотвращения и устранения всякого зла. Все это мы будем совершать пред лицом Бога.

А поскольку эти королевства повинны во многих грехах и дерзких деяниях против Бога и Сына Его Иисуса Христа, слишком явным доказательством чего служат нависшие над нами ныне угрозы и постигшие нас беды, а также их последствия, то мы провозглашаем и заявляем перед Богом и миром о нашем искреннем желании смиренно покаяться в грехах наших и грехах королевств наших, и прежде всего в том, что мы не дорожили как должно бесценным благом Евангелия, не стремились сохранить его во всей чистоте и силе, не старались принять Христа всем сердцем и сделать нашу жизнь достойной Его, что и стало причиной прочих грехов и проступков, преизобилующих среди нас. Теперь же мы имеем истинное и нелицемерное желание, стремление и намерение — относящееся к нам самим и ко всем, кто находится под нашей властью и на нашем попечении, в делах общественных и частных, применительно ко всем нашим обязанностям перед Богом и людьми — исправить нашу жизнь и сделать так, чтобы каждый из нас следовал в своих поступках образцу подлинной Реформации, дабы Господь отвратил от нас Свой гнев и суровое негодование и прочно утвердил эти церкви и королевства в истине и мире. Ковенант сей мы заключаем в присутствии Всемогущего Бога, испытующего все сердца, с искренним намерением его исполнить, и в сознании того, что нам предстоит держать ответ в тот великий день, когда тайны всех сердец обнаружатся. Мы смиренно молим Господа укрепить нас Своим Святым Духом ради достижения этой цели и благословить наши стремления и действия таким успехом, который принес бы спасение и безопасность Его народу и побудил прочие христианские церкви, стонущие под игом (или пребывающие под угрозой) противной христианству тирании, объединиться в такой же или подобный союз и ковенант — во имя славы Божией, расширения Царства Иисуса Христа, а также мира и спокойствия христианских королевств и государств».

< Завершением сего торжественного действа стала речь представителя шотландского духовенства м-ра Гендерсона, который, сославшись на опыт своего народа, заверил собравшихся, что их теперь ожидает полный успех, и предположил, что если бы текст Ковенанта появился ныне на стене папского дворца, то его хозяин, вне всякого сомнения, затрепетал бы от страха, подобно Валтасару. После чего спикер и общины возвратились в Палату и, обнаружив отсутствие многих членов (о причинах коего нетрудно было догадаться), постановили подвергнуть судебному преследованию всякого коммонера, который откажется принять Ковенант.

Затем они издали особое распоряжение, предписывавшее всем священникам приходских церквей в Лондоне, Вестминстере, пригородах и вдоль линии укреплений читать и толковать Ковенант, дабы побудить паству к его принятию уже в следующую пятницу. Существовало, однако, еще одно затруднение. Дело в том, что до выступления шотландской армии в поход английский Парламент должен был послать в Эдинбург сто тысяч фунтов, но выполнить это обязательство было нелегко, ибо доходы Палат не покрывали растущих расходов, казна истощилась, и государственным гарантиям верили плохо. Двадцати тысяч фунтов штрафа, уплаченных по приговору пэров судьями Беркли и бароном Тревором (обвиненными в государственной измене), было недостаточно, и теперь, чтобы изыскать средства для обещанного шотландцам займа, Парламенту пришлось обратиться к авторитету Ковенанта.

Для этой цели в ратушу, где лорд-мэр созвал Муниципальный совет, явилась депутация лордов, общин и Ассамблеи богословов, коей и предстояло убедить собравшихся раскошелиться в пользу шотландцев. Гражданам Сити втолковывали, что только помощь северных братьев (без английского займа - невозможная) способна спасти их теперь от поражения, а в будущем обеспечить победу; что зачинщики войны возместят расходы на нее, а государственные долги будут уплачены за счет имущества делинквентов и малигнантов. Теперь же, твердили члены комитета, англичанам нужно срочно найти сто тысяч фунтов для своих союзников, дабы их армия могла поскорее двинуться им на выручку - и дело здесь отнюдь не в жадности или недостаточном рвении шотландцев, а в том, что их королевство, и само по себе бедное, изрядно поиздержалось из-за прежних военных предприятий. Завершились эти увещания славословиями шотландской нации - народу, который посвятил всего себя служению Богу, который в необыкновенно короткий срок преобразился нравственно, которого Господь благословил за это великими успехами - и который теперь убедительно просит ссудить его ста тысячами фунтов. Велеречие комиссаров подействовало на собравшихся - требуемая сумма была обещана, изыскана и вскорости отправлена в Эдинбург.

Едва ли не самым поразительным во всей истории английской смуты стало то обстоятельство, что Ковенант быстро прошел через обе Палаты - те самые Палаты, коих вожди, и прежде всего Генри Вен-младший, питали к пресвитерианству ничуть не меньшую вражду, чем к королю и к англиканской церкви.

Обладая необыкновенными дарованиями, блестящим остроумием и проницательным умом, Генри Вен умел распознавать чужие замыслы и хранить в тайне собственные, и превзойти его в искусстве тонкой политической интриги мог разве что м-р Гемпден. О способностях Вена по этой части говорит уже то, что именно ему поручили одурачить целый народ, знаменитый своей хитростью и коварством - и он действительно добился успеха, ловко сыграв на беззаветной преданности шотландцев идолу пресвитерианского церковного строя.

В самом деле, перед Веном стояла трудная задача, ведь шотландский народ в большинстве своем был удовлетворен тем, что уже успел получить от короля, и теперь вполне мог предпочесть роль стороннего наблюдателя английских событий. А те влиятельные особы, чья вина не оставляла им иной гарантии личной безопасности, кроме отсутствия у Его Величества всякой возможности привлечь их к суду, были, по-видимому, не столь многочисленны, чтобы толкнуть свой народ к открытому мятежу. Без содействия Парламента они не могли даже задаться такой целью, король же, как мы помним, запретил созывать Парламент, а сделать это без его согласия они имели законное право не раньше, чем через год.

И, однако, прибывшие в Эдинбург английские комиссары быстро уговорили тамошний Совет созвать Парламент. Герцог же Гамилтон, который возглавлял партию короля в Совете и в свое время твердо обещал Его Величеству не допустить незаконного созыва, повел теперь иные речи. Он убеждал своих единомышленников не противиться мерам Совета (ибо это-де не поможет успокоить умы и лишь разъярит тех, кто требует созыва), но воздержаться от участия в заседаниях Парламента самим и склонить к этому других - после чего явившиеся в Эдинбург люди, видя свою немногочисленность, не дерзнут объявить себя Парламентом и разойдутся по домам. Когда же Совет назначил день открытия Парламента, многие сторонники короля из числа знати и джентри выразили готовность прибыть с верными людьми и при оружии в Эдинбург и открыто заявить о незаконности намеченного собрания. Гамилтон с ними не согласился, однако свой прежний план он изменил и теперь предлагал совершенно иной образ действий: приверженцы короля должны занять свои места в Палате, и как только начнется заседание, он, герцог, заявит решительный протест против незаконного собрания, остальные дружно его поддержат, и если число протестующих окажется достаточно внушительным, то Парламент будет распущен. Граф Киньюл возразил ему, но герцог тут же извлек из кармана письмо короля и прочел несколько строк, из коих явствовало, что Его Величество одобряет план Гамилтона. В свое время король (к несчастью, всецело доверявший герцогу) велел своим шотландским сторонникам строго следовать его указаниям, и теперь они, скрепя сердце, подчинились Гамилтону.

Когда же заседание Парламента открылось и герцог Гамилтон произнес нечто похожее на протест, многие лорды из числа противников короля гневно потребовали от него изъясниться определеннее и сказать прямо, считает ли он настоящее собрание незаконным. Тут встал с места его брат, государственный секретарь лорд Ланарк, и выразил надежду, что любовь герцога к отечеству хорошо известна, так что никому не придет в голову, будто он мог выступить с протестом против созыва Парламента; после чего сам герцог поспешил извиниться и объяснил, что он действительно не имел в виду ничего подобного. В конце концов шотландский Парламент постановил вступить в переговоры с представителями Парламента английского.

Некоторые полагали, что шотландский Парламент не хотел войны, но его обманула небольшая кучка врагов короля. Эти люди утверждали, что отказать в помощи английскому Парламенту, в свое время решительно поддержавшему шотландцев, последние теперь не вправе; что помощь эта будет заключаться в посредничестве между Парламентом и королем; что лучший способ избежать участия в войне - это не прямой отказ от переговоров с английскими комиссарами, но выдвижение заведомо неприемлемых для английского Парламента условий. А потому английским комиссарам было выставлено следующее непременное условие: полное уничтожение епископата и приведение английского церковного устройства в соответствие с шотландским.

Сэр Генри Вен не удивился подобному предложению, ибо давно его предвидел, твердо решив заплатить любую цену за союз с шотландцами.

Он внимательно изучил представленный ими проект Ковенанта, изменил в нем несколько выражений (сделав их настолько двусмысленными, что они допускали теперь различные толкования) и, вместе с остальными комиссарами, подписал весь договор, предусматривавший принятие Ковенанта во всех королевствах Его Величества, включение шотландских представителей в состав узкого комитета в Вестминстере, руководившего военными делами, запрет на ведение переговоров и заключение мира с королем иначе как с общего согласия обоих Парламентов, а также ряд других пунктов, унизительных для английской нации.

Договор спешно отправили в Лондон, где узкий комитет тотчас же его утвердил и отослал обратно в Эдинбург.

После этого шотландский Парламент принял решение о наборе многочисленной армии, а ее прежний главнокомандующий Лесли (столь торжественно обещавший королю более никогда не поднимать против него оружия) без колебаний согласился снова ее возглавить. Все это время герцог Гамилтон лишь наблюдал за происходящим, когда же Парламент именем короля издал прокламацию о призыве в армию мужчин соответствующих возрастов > [между 60 и 16.], < граф Ланарк скрепил ее королевской печатью. Затем братья отправились в Оксфорд, чтобы представить королю отчет о событиях в Шотландии; со своей стороны, многие шотландские вельможи из числа искренних приверженцев короля, покинувшие отечество после открытия Парламента (когда герцог нарушил данное им обещание), рассказали Его Величеству о том, что сами они сочли подлой изменой Гамилтона. > В самом начале смуты король весьма благоразумно дал себе слово никому не жаловать почестей и титулов и не назначать на высокие должности и посты вплоть до окончания и завершения гражданских раздоров, и это решение, будь оно с твердостью исполнено, принесло бы немалую пользу его делу и облегчило бы жизнь ему самому. Но уже вскоре крайняя нужда и военная необходимость заставили сделать известные изъятия из этого превосходного правила, и, чтобы получить наличные деньги для ведения войны, Его Величеству пришлось, скрепя сердце, оказывать такие милости, коими при иных обстоятельствах он удостоил бы лишь за блестящую доблесть и великие заслуги. Тогда все полагали, что деньги и то, что за них приобретают, — одно и то же, и что всякий, заслуживший своими трудами денежную награду, заслужил и все то, что за деньги можно купить. Когда же стало ясно, что война продлится долго, решили, что со стороны короля было бы неразумно отказываться награждать некоторых (что он способен был сделать) только потому, что он не может награждать всех (что, по общему мнению, было ему не под силу).

Порожденный таким образом яд зависти проник в души многих людей, которым, впрочем, достало искусства это скрыть. Военные, хотя они были вечно недовольны друг другом и отчаянно между собой соперничали (ведь среди старших офицеров не прекращались злосчастные раздоры), умели, однако, и даже слишком хорошо, объединяться против любых других органов и корпораций. Вообразив, будто судьба королевской короны зависит единственно от их мечей, они ни во что не ставили суждения других и полагали, что Его Величество должен принимать в расчет лишь мнения военных. Отсюда проистекали роковое неуважение и непочтительность к Государственному совету, коему, согласно нашей благодетельной конституции, самым очевидным и естественным образом подчинены милиция, гарнизоны и все военные власти, и от законных полномочий и мудрости которого только и следовало ожидать мер, призванных обеспечить армию всем необходимым.

Но ни главнокомандующий, ни принц Руперт не имели понятия об образе правления, порядках и обычаях нашего королевства; они были незнакомы с английской знатью и государственными министрами, равно как и с их правами. Принц был столь всецело увлечен битвами и сражениями, что не просто недооценивал, но откровенно презирал средства мирные и гражданские, совершенно необходимые даже на войне. И, пожалуй, нельзя найти лучшего объяснения неудачам, постигшим этого подававшего великие надежды молодого принца (который отличался не только крепким сложением и изумительной личной храбростью, но и недюжинным умом), — а стало быть, и последующим бедствиям всего королевства — чем грубость и нелюбезность его нрава, отчего принц не мог с должным терпением слушать, а значит, и с надлежащей основательностью судить о тех вещах, коими следовало ему руководствоваться при исполнении своих важных обязанностей.

Поскольку эти раздоры, слабости и взаимные антипатии отдельных лиц оказывали громадное влияние на общий ход дел, расстраивая и нарушая все планы и замыслы Его Величества, то никого не тревожили они сильнее, чем самого короля, который и как человек, и как государь в полной мере испытывал печальные последствия грубой дерзости, раздражения и недовольства, господствовавших в армии и при дворе. Теперь Его Величеству приходилось расплачиваться за все выгоды и преимущества, которые доставили ему в начале войны мягкость и царственная учтивость в обращении со всеми без изъятия, а также известное отступление от приличествующих монаршему сану формальностей, коим в прежние времена следовал он со всей строгостью. В начале смуты он благоволил лично принимать любые обращения, выслушивать всякого, кто предлагал ему свои услуги, беседовать с каждым, кто изъявлял ему свою преданность, так что теперь короля изводили беспрестанными жалобами, претензиями и капризами, и, какими бы пустячными и неразумными ни оказывались их причины, Его Величеству приходилось вразумлять и успокаивать недовольных. Каждый теперь желал получить ответ не иначе, как от самого короля, и притязал на большее, нежели то, чем должен был бы удовлетвориться, имея дело с любым другим человеком. Всякий превозносил уже оказанные им услуги, а также свое влияние и способность совершить в будущем дела еще более славные, рассчитывая удостоиться за то и другое подобающих — по его собственному разумению — почестей и наград; а если не получал желаемого, то делался угрюмым, мрачно сетовал на невнимание к своей особе и принимал решение (или просто грозился) оставить службу и удалиться в какое-нибудь иностранное государство. Заблуждается тот, кто думает, будто обычные для королей благородная важность обращения, блеск и великолепие суть вещи пустячные, не имеющие касательства к действительному их могуществу. Это внешние укрепления, которые защищают самое королевское величество от неприятельских апрошей и внезапных атак. И, несомненно, ни один монарх, неосмотрительно отступивший от этих форм — блестящих знаков и непременных атрибутов высокого сана и исключительного положения — уже не сумеет впоследствии уберечь свое величество как таковое от дерзких оскорблений и бесцеремонных посягательств.

Чтобы рассеять пары всеобщего недовольства, Его Величество не мог найти лучшего средства, чем деятельность и движение, а потому, хотя удобная для военной кампании пора года уже приближалась к концу, а слишком многие офицеры были ранены, так что думать о выступлении в новый поход, казалось бы, не приходилось (вдобавок многие полки успели возвратиться на свои прежние квартиры), он решил, что оставшиеся с ним близ Оксфорда войска не должны бездействовать.

В начале октября принц Руперт с сильной партией кавалерии, пехоты и драгун вступил в Бедфордшир и захватил Бедфорд, а в нем — неприятельский отряд, использовавший названный город лишь как укрепленные квартиры. Главной целью похода было поддержать сэра Льюиса Дайвса, пока тот занимался укреплением Ньюпорт-Пагнелла, где рассчитывал поставить гарнизон. Это сократило бы линию сообщения с северной Англией и затруднило бы связь между Лондоном и Восточной ассоциацией графств. Неприятель также это понимал, а потому при первом же известии об экспедиции Руперта граф Эссекс перенес свою главную квартиру из Виндзора в Сент-Олбанс, а лондонская милиция и вспомогательные полки вновь присоединились к нему, чтобы усилить его армию. При их приближении сэр Льюис Дайвс, неправильно истолковав полученный из Оксфорда приказ, вывел свои отряды из Ньюпорт-Пагнелла, а неприятель тотчас им овладел, превратив его в важный опорный пункт. Тогда принц Руперт укрепил Тоустер, город в Нортгемптоншире, и оставил там сильный гарнизон, который хотя и причинил известное беспокойство неприятелю и жестоко отомстил графствам, всего ревностнее поддерживавшим Парламент, но, по правде говоря, немногим помог делу короля.

В это время Парламент имел менее всего власти и влияния на западе, где его сторонники, зажатые на тесном пространстве, оказались в отчаянном положении. После овладения Эксетером, поскольку джентльмены этого графства в большинстве своем твердо стояли за короля, принц Мориц всюду находил искреннюю готовность содействовать успеху его важного предприятия денежными пожертвованиями, набором солдат и всякого рода помощью, на какую можно было рассчитывать. А потому уже через несколько дней после сдачи упомянутого города армия его, благодаря новым пополнениям, состояла не менее чем из семи тысяч пехотинцев (войско, прежде в западных графствах невиданное) и соразмерного по численности отряда конницы, причем все они были превосходно вооружены и экипированы. В это самое время полковник Дигби, имевший свыше трех тысяч человек пехоты и шестисот кавалеристов, стоял под Плимутом. Он уже успел захватить важное укрепление Маунт-Стамфорд (названное так по имени графа Стамфорда во время его пребывания в этом городе). Оно находилось в полумиле от Плимута и господствовало над рекой, а потому его потеря сильно обескуражила неприятеля.

Первой из ошибок, совершенных принцем после захвата Эксетера, стало то, что он слишком долго там задержался, прежде чем начать новый поход, ведь победоносные армии внушают страх лишь пока память и слава их побед достаточно свежи. Когда же принц наконец выступил, он допустил еще один промах, ибо не двинулся прямо на Плимут, который, по всей вероятности, сдался бы тотчас при его появлении, так как город был совершенно не готов встретить врага, и к тому же в нем самом царили смятение и жестокие распри.

< В мирное время это был богатый, многолюдный город и важный порт, с замком и еще более сильным фортом на острове, которые господствовали над входом в гавань и прикрывали Плимут от нападения с моря, но сами едва ли могли отразить атаку с суши. Гарнизон их насчитывал тогда каких-нибудь пятьдесят человек (успевших к тому же пережениться на жительницах Плимута, заняться ремеслами и превратиться по сути из солдат в обыкновенных горожан), к пушкам не было боеприпасов; и когда перед началом смуты король вызвал к себе плимутского коменданта сэра Джейкоба Астли, принявшие сторону Парламента мэр и обыватели быстро завладели замком и фортом.

Обрадованные таким приобретением Палаты ввели в Плимут сильный гарнизон; обороной самого города и замка ведал теперь плимутский мэр, начальство же над фортом было поручено сэру Александру Кэрью, богатому джентльмену, который в качестве рыцаря представлял свое графство Корнуолл в Парламенте, где успел выказать себя ревностным сторонником партии непримиримых врагов короля.

Но когда королевские войска одержали победу при Страттоне, взяли Бристоль и осадили Эксетер, сэру Александру пришло на ум, что плимутский форт едва ли станет надежной защитой для его корнуолльского поместья, и он решил исправить свою ошибку. Вступив в переписку со старыми друзьями в Корнуолле, Кэрью через их посредство изъявил готовность сдать остров и форт королю, если Его Величество дарует ему помилование. Сэр Джон Беркли, осаждавший тогда Эксетер и наделенный полномочиями вести подобные переговоры, заверил его, что это условие будет выполнено, и посоветовал действовать без всякого промедления. Однако нерешительный и недоверчивый сэр Александр тянул с осуществлением своего замысла до тех пор, пока не получил достоверного известия, что акт о его прощении скреплен Большой государственной печатью Англии - и пока кто-то из слуг, использовавшихся им в этих переговорах, не выдал его план мэру. Кэрью был тотчас же арестован в своем форте, доставлен в Плимут и оттуда препровожден в Лондон; о том же, что произошло с ним в столице, будет сказано в своем месте.

Вскоре к Плимуту подступил полковник Дигби, и в городе, потрясенном только что раскрытой изменой Кэрью, возникло замешательство: никто никому больше не верил, и все подозревали друг друга в предательстве. >

Известия о падении Эксетера (после которого победоносная неприятельская армия, развязав себе руки, могла обрушиться и на них), а также потеря Маунт-Стамфорда, единственного серьезного укрепления на суше, вместе с описанной выше историей, повергли горожан в неописуемый ужас и заставили задуматься о том, что пусть даже им и удастся продержаться и защитить город, однако, коль скоро вся округа будет занята неприятелем, они неизбежно потеряют всю свою торговлю, а стало быть, из почтенных купцов превратятся в простых солдат. Сражаться ради такой перспективы им вовсе не улыбалось, так что сам плимутский мэр был не прочь вступить в переговоры с тем, чтобы сдать город. И многие тогда полагали, что если бы принц Мориц выступил из Эксетера к Плимуту, то соглашение о капитуляции непременно было бы подписано. Впрочем, когда я говорю, что, не сделав этого, он совершил ошибку, я вижу здесь скорее беду, а не вину принца, ибо его высочество был совершенно не знаком с этим краем и потому, дав себя убедить доводами, которые казались весьма основательными, решил вначале идти на Дартмут. Считалось, что взять последний не составит большого труда, что через дартмутский порт, когда он окажется в руках короля, пойдет оживленная торговля, и что после того, как принц быстро управится с этим делом, у плимутцев поубавится отваги и желания сопротивляться. Если же нет, то приближающуюся зиму (а шла уже вторая половина сентября) гораздо лучше будет провести как раз под Плимутом, ибо в его окрестностях легко найти удобные квартиры для солдат, между тем как отыскать таковые близ Дартмута невозможно.

Приняв это в расчет, принц двинулся прямо на Дартмут, который, хотя и был из-за своего невыгодного местоположения и полного отсутствия всего того, что обыкновенно внушает обороняющимся уверенность в своих силах, совершенно не готов противостоять столь грозной армии, не обнаружил при его появлении ни малейшего желания или намерения сдаваться, так что принцу пришлось осадить город. Вскоре наступила столь отвратительная погода и пошли такие сильные дожди, что многие из его людей, вынужденных ночевать на голой земле, заболели и умерли, а еще большее их число дезертировало. Все же, после примерно месяца осады и гибели многих отличных бойцов, Дартмут капитулировал на почетных условиях, и принц, оставив в нем гарнизон, не теряя больше времени со всей поспешностью выступил к Плимуту. Последний, однако, находился теперь в ином положении, чем прежде, ибо Парламент, немедленно извещенный о том, сколь ужасным образом потеря почти всего запада подорвала дух жителей Плимута, успел послать им подкрепление в пятьсот солдат, а также офицера-шотландца в качестве коменданта. Тот освободил мэра от бывших ему не по плечу воинских обязанностей и быстро дал понять неприятелю, что ни о чем ином, кроме самой решительной обороны, в Плимуте больше не помышляют. А потому принц начал осаду — с армией, гораздо слабейшей, нежели та, с которой выступил он из Эксетера к Дартмуту, но в твердой надежде овладеть городом еще до конца зимы.

Хотя деблокада Глостера и битва при Ньюбери прервали череду успехов и побед короля, в целом летняя кампания чрезвычайно укрепила его положение. Ведь если раньше подвластная ему территория ограничивалась, в сущности, Оксфордширом и половиной Беркшира (каковая половина также была потеряна с падением Ридинга весной), а его сторонники в прочих графствах могли, казалось, лишь воспрепятствовать полному соединению сил его врагов, но едва ли привести эти графства к повиновению королю, то теперь он, по сути дела, стал владыкой всей западной Англии. В Корнуолле он господствовал безраздельно; во всем Девоншире ему сопротивлялся одни лишь Плимут, причем вражеские силы были прочно заперты в стенах города. Обширное и богатое графство Сомерсет (второе в королевстве) вместе с Бристолем находилось в полной его власти; в Дорсетшире в руках неприятеля оставались лишь два рыбацких городка, Пул и Лайм — все прочее стояло за короля. И в каждом из этих графств король располагал немалым числом гаваней и портов, через которые он мог получать боевые припасы, а обыватели — вести торговлю. В Уилтшире неприятель не имел ни малейшей опоры, в Гемпшире — один или два города, но никакого влияния за их пределами: тамошний народ в большинстве своем был настроен против Парламента. Весь Уэльс (исключая один или два приморских города в Пемброкшире) ревностно поддерживал короля, и лишь злосчастное упрямство Глостера не позволяло Его Величеству завладеть всей долиной реки Северн. В Шропшире, Чешире и Ланкашире Парламент был теперь ничуть не сильнее, чем в начале года. И хотя маркизу Ньюкаслу пришлось, к сожалению, снять осаду Гулля (как королю — отступить от Глостера), он по-прежнему имел полную власть над Йоркширом и гораздо большее, чем Парламент, влияние в Ноттингемшире и Линкольншире. Короля могли уже считать достаточно сильным для ведения войны — а ведь именно противоположное мнение явилось одной из важнейших причин того, что в стране не наступал мир. А потому многие полагали, что, сколько бы упорства ни выказывал неприятель теперь, зимой непременно последуют некие попытки к примирению, и что весь шум насчет грозных приготовлений в Шотландии поднят лишь для того, чтобы склонить короля к более значительным уступкам. Они также всерьез верили, что те самые особы, которые лицемерно объявляли единодушное желание народа высшим основанием для всех своих действий и клеветнически обвиняли короля в коварном умысле призвать иноземные войска, дабы устрашить подданных и сломить их сопротивление, не посмеют теперь подталкивать чужую нацию к вторжению в Англию и не дерзнут принуждать английский народ к подчинению тем переменам, которые он и в мыслях не имел принимать А прибытие графа д’Аркура, полномочного посла французской короны, открывало, по их мнению, возможность начать мирные переговоры без формальностей и предварительных условий, которые, после издания обеими сторонами друг против друга деклараций и протестов, представлялись этим людям более серьезной преградой на пути к миру, чем какие-либо действительные разногласия между королем и Парламентом.

< Король также связывал с его миссией известные надежды, ибо кардинал Ришелье, столь усердно разжигавший смуту в Англии и Шотландии, уже умер, прежние министры вышли из Бастилии или вернулись из ссылки, а регентшей стала королева-мать, которая выражала глубокую личную симпатию к английской королеве, принимала близко к сердцу бедствия короля и, как можно было подумать, ясно сознавала, что интересам и чести французской короны соответствовала бы поддержка английской монархии.

Графа встретили в Лондоне весьма торжественно (Палатам очень хотелось показать, что отсутствие короля никак не отразилось на пышности официальных церемоний), но когда он получил пропуск в Оксфорд, его карету при выезде из Лондона подвергли обыску. Несмотря на протест д’Аркура, он не получил удовлетворения за столь грубое оскорбление, а устроивший обыск офицер не понес ни малейшего наказания - из чего многие заключили, что сам д’Аркур не слишком энергично выразил свое возмущение. Король рассчитывал, что французская корона через своего посла выступит с решительной декларацией в его защиту и, если она не возымеет действия, прервет сношения с Англией, что поставит под угрозу лондонскую торговлю и произведет должное впечатление на шотландцев.

По возвращении из Оксфорда посол отправил письмо графу Нортумберленду, в котором просил сообщить Парламенту, что он довел до сведения Их Величеств искреннее желание французского короля способствовать достижению мира в английском королевстве, и предлагал свои услуги в качестве посредника.

На созванной по этому поводу конференции общины отклонили предложение лордов назначить комитет для переговоров с послом, а в своем ответе поблагодарили короля и королеву-регентшу Франции за любезное предложение добрых услуг, но указали, что если послу будет угодно сообщить им что-то еще, то ему следует обращаться не к отдельным членам Парламента, но к одному из спикеров (тем самым он по всей форме признал бы их законным Парламентом). После этого посол совершил еще несколько поездок в Оксфорд, отправил еще несколько ничего не значащих посланий Палатам и возвратился во Францию re infecta[33], ни в чем не поддержав Его Величество и не выразив ни малейшего недовольства действиями Парламента.

Некоторые полагали (и, следует признать, не без оснований), что Франция и не собиралась как-либо возместить причиненный ею ущерб; что после смерти Ришелье ее политика, направляемая теперь кардиналом Мазарини, ближайшим сотрудником и верным учеником покойного, в сущности не изменилась, и новый посол руководствовался теми же тайными инструкциями, что и его предшественник, отозванный по требованию короля.

Когда граф д’Аркур получил назначение в Англию, было решено, что в его свите, изменив внешность, отправится м-р Монтегю, тогдашний английский посол при французском дворе - предполагалось, что таким образом он сумеет безопасно добраться до Оксфорда. Но в первый же день пребывания графа на английской земле Монтегю был схвачен по приказу Парламента, препровожден в Лондон и брошен в Тауэр, и хотя французский посол изобразил по этому поводу глубокое возмущение, с формальным требованием об освобождении Монтегю он так и не выступил.

В ходе своего первого визита в Оксфорд д’Аркур предложил королю заключить с Францией наступательный и оборонительный союз. Его Величество изъявил готовность подумать об этом предложении, назначил из членов своего Тайного совета комитет для обсуждения условий договора и, со своей стороны, пожелал, чтобы французская корона предоставила ему денежный заем, прислала крупную партию оружия и боевых припасов, а также (в соответствии с одной из статей последнего договора между двумя государствами) недвусмысленно осудила действия его мятежных подданных.

Однако посол (кажется, не ожидавший такого ответа) отказался сразу же начать переговоры, поскольку ему-де необходимо известить обо всем Их Величества в Париже, а впоследствии не пожелал возвращаться к этому вопросу - под тем лицемерным предлогом, что со стороны Франции было бы неблагородно заключать союз именно сейчас, когда английский король находится в бедственном положении и, принужденный обстоятельствами, может согласиться на невыгодные для себя условия. Между тем королева-регентша и кардинал категорически заявили лорду Горингу, чрезвычайному посланнику Его Величества во Франции, что граф д’Аркур не получал инструкций заводить речь о каком-либо наступательном и оборонительном союзе. Все это привело многих к мысли, что граф был послан в Англию для того, чтобы еще сильнее раздуть, а отнюдь не погасить пламя смуты. Как бы то ни было, совершенно очевидно, что он ничем не помог делу Его Величества; Парламент к моменту его возвращения во Францию еще теснее сплотился против короля, а шотландцы приблизились к осуществлению своего замысла вторжения в Англию (ведь французский агент в Шотландии также не пытался повлиять на их настроения в выгодном для короля смысле).

Между тем лорды и общины, как никогда прежде единодушные, издали новые и еще более строгие распоряжения об обязательном принятии Ковенанта и постановили, что всякий, кто откажется его подписать, лишится права занимать какие-либо военные и гражданские должности и посты. Однако в вопросе о Большой государственной печати общины вновь столкнулись с сопротивление лордов, сославшихся на статут 25-года правления Эдуарда III, который объявлял ее подделку государственной изменой.

Оставив без внимания возражения лордов, Нижняя палата постановила изготовить Большую государственную печать, а когда в середине ноября лорды наконец капитулировали, Парламент издал ордонанс, объявлявший его Печать единственно законной Государственной печатью Англии, а всякого, кто посмеет использовать другую печать - врагом государства.

Около этого же времени, желая показать, что они обладают всей верховной властью, а не делят ее с королем, Палаты совершили еще одно дерзкое и жестокое деяние. Два королевских гонца, отправленных из Оксфорда с рескриптами к оставшимся в Вестминстере судьям Бэкону, Риву и Тревору, были схвачены, преданы военному суду как шпионы и приговорены к смертной казни. Один из них действительно был повешен; другой, уже под самой виселицей, получил отсрочку в приведении приговора в исполнение и был заключен в Бредуэлл (откуда впоследствии ему удалось бежать в Оксфорд). Чтобы еще сильнее запугать людей благонамеренных, Парламент издал ордонанс, объявлявший, что всякий, кто отправится в Оксфорд без дозволения Палат или без пропуска от главнокомандующего, или же вступит в переписку с лицами, находящимися на территории, занятой войсками короля, будет привлечен к суду как лазутчик и враг государства.

Нагнав страху на врагов, Палаты позаботились и о том, чтобы мерами особой строгости внушить должное уважение к своей власти друзьям и союзникам. После успешной обороны Глостера потеря Бристоля воспринималась Парламентом еще болезненнее и вызывала все более суровое осуждение в обществе. Не выдержав этих упреков, бывший комендант Бристоля полковник Финнз изъявил готовность ответить за свои тогдашние действия перед военным судом. Полагаясь на свой авторитет в Палате общин и на влияние своего отца, он с основанием рассчитывал на благоприятный исход дела.

Истцами выступили некий м-р Уоллер, богатый сомерсетширский джентльмен, находившийся в Бристоле во время осады и потерявший все свое состояние, что и привело его в ярость против коменданта, а также известный м-р Принн, движимый главным образом неугомонностью своего нрава. Оба они, изображая великую ревность о благе отечества, обвинили полковника в трусости и предательстве. Финнз, человек образованный и даровитый, пользовавшийся уважением Палаты общин и, как один из вождей враждебной королю партии, прекрасно осведомленный о всех тайных замыслах и интригах своих единомышленников, не скрывал своего презрения к обвинителям, а также к тем, кто, как он подозревал, стоял за их спиной - и прежде всего к м-ру Уильяму Уоллеру, чье поражение при Раундуэй-Дауне и повлекло за собой падение Бристоля, и который теперь пытался представить его потерю следствием единственно лишь малодушия и неумелого командования Финнза.

Несмотря на все это, военный суд в Сент-Олбансе, где находилась тогда главная квартира графа Эссекса, после многодневных слушаний приговорил полковника Финнза к смертной казни через отсечение головы - за то, что «он защищал Бристоль не так хорошо и не так долго, как должен был». И хотя впоследствии главнокомандующий его помиловал, смыть позор приговора было уже невозможно, и Финнз покинул Англию. >

Всего сильнее короля тревожили в то время полученные им из Шотландии известия, что там уже собрали армию и приняли решение вступить в Англию зимой. Как раз теперь подобное вторжение представляло особенно страшную угрозу, ведь армия графа Ньюкасла (недавно возведенного в достоинство маркиза) была вынуждена, столько же из-за ропота и недовольства офицеров, сколько по причине дурной погоды, отказаться от планов овладения Гуллем и отступить в Йорк, а гулльский гарнизон, всерьез беспокоивший округу дерзкими вылазками и набегами, успел разбить несколько эскадронов Ньюкасла, так что шотландцы могли найти в этом обширном графстве довольно сильную поддержку. Тем не менее маркиз выслал к границе крупный отряд кавалерии, чтобы следить за их передвижениями, а едва узнав о том, что шотландская армия выступила в поход (начавшийся в январе месяце, когда выпал снег и ударил сильный мороз), лично двинулся ей навстречу в епископство Дарем.

< Для выхода из столь затруднительного положения королю предложили два средства. Во-первых, все лорды, находившиеся в Оксфорде и служившие в армии короля, должны были подписать письмо к шотландскому Государственному совету, из коего явствовало бы, что пять шестых английской знати и членов Верхней палаты поддерживают Его Величество и сурово осуждают незаконные действия английского Парламента - таким образом некоторые надеялись вразумить шотландцев (хотя все изложенное в письме было отлично известно людям, совратившим этот народ с пути истинного). Тайный совет одобрил подобную меру; письмо было составлено, подписано и с трубачом маркиза Ньюкасла отправлено в Эдинбург.

Во-вторых, королю предложили принять в расчет благоговение английского народа перед именем Парламента и особой прокламацией приказать всем покинувшим Вестминстер членам Палат явиться в Оксфорд-таким образом, он мог бы воспользоваться их помощью и советами и, ясно показав, сколь ничтожно число тех, кто продолжает заседать в Вестминстере, подорвать авторитет этого собрания в глазах народа.

После некоторых сомнений (король опасался, что, явившись в Оксфорд, члены Палат начнут переговоры о мире, которые не будут иметь успеха, а лишь помешают его военным приготовлениям) Его Величество согласился с мнением своего Тайного совета, одобрившего этот план, и велел издать соответствующую прокламацию. >

Нельзя сказать, чтобы король все это время ясно себе не представлял, сколь грозную опасность несут ему приращение сил и рост могущества его врагов, и не видел, что, не приняв надлежащих мер для обретения какой-то совершенно особой, соответствующей чрезвычайным обстоятельствам помощи, он окажется бессилен перед мощным потоком, который, в чем не могло быть уже никаких сомнений, непременно обрушится на него следующей весной. А потому, убедившись, что не в его власти уладить распри в Англии или предотвратить таковые в Шотландии, и с омерзением отвергая самую мысль об участии иностранных государств в приведении к покорности его подданных, он стал искать средств успокоить смуту в Ирландии, дабы, восстановив мир в одном из своих королевств, употребить затем его силы ради водворения порядка в прочих своих владениях. Король отлично знал, сколь щекотливую тему представляют собой эти самые ирландские дела и с какой готовностью поспешат многие выставить в ложном свете все, что он здесь скажет или предпримет, и потому решил действовать с осторожностью, через Тайный совет в Дублине, всего лучше осведомленный о положении дел на острове.

< Несколько ранее члены Совета и лорды-юстициарии переслали королю краткую петицию его взявшихся за оружие католических подданных, которые, заверив короля в своих верноподданнических чувствах и готовности покориться, просили его назначить нескольких лиц, дабы те выслушали и довели до его сведения их желания. По поручению короля с мирными предложениями католиков познакомился Ормонд, однако затем, обнаружив, что их действия противоречат сказанному в петиции, вновь выступил против них с войском и нанес им тяжелое поражение, после чего мятежники стали сговорчивее.

Между тем (хотя Тайный совет и лорды-юстициарии во всем строго следовали указаниям Парламента) дела в этом королевстве шли совсем скверно из-за недостатка в провианте, деньгах и боевых припасах, которые Палаты обязаны были присылать ирландским протестантам. Члены Совета непрестанно взывали о помощи; так, в своем послании к спикеру Палаты общин от 4 апреля они сообщали, что жестокий закон необходимости вынуждает их, ради сохранения армии, отнимать деньги у всех, кто их имеет, и реквизировать товары у купцов, обрекая несчастных на разорение; что столь крайними мерами (унизительными для чести и достоинства власти, представляемой ими в Ирландии) им удалось собрать провизию для солдат, которой, впрочем, едва ли хватит на один месяц; что у них не осталось и сотни бочек пороха; что им придется выслать в Англию тысячи ограбленных мятежниками англичан, которых здесь уже нечем кормить; и что без срочной помощи из Англии провиантом и амуницией ирландские протестанты долго не продержатся.

Копия этого письма была отправлена государственному секретарю Николасу для передачи Его Величеству, а с ней - копия письма офицеров армии лордам-юстициариям и Тайному совету, авторы которого, в ярких выражениях описав свои страшные бедствия, умоляли о срочной помощи, предупреждая, что если, при невозможности таковой, им будет отказано в покорнейшей просьбе об увольнении со службы, то они прибегнут к защите того исконного и первоначального закона, коему Господь подчинил всех людей - закона природы, повелевающего каждому человеку заботиться о сохранении своей жизни.

Короля глубоко тревожили подобные известия, он принимал близко к сердцу страдания своих протестантских подданных в Ирландии и страшился дальнейших успехов мятежных католиков, поощряемых и поддерживаемых из-за границы и потому все более дерзких - и, однако, по-прежнему воздерживался от вмешательства в ирландские дела, надеясь, что столь ясные представления произведут должное впечатление на английский Парламент. Наконец, отчаявшись получить помощь от Вестминстера, лорды-юстициарии и Тайный совет в Дублине направили 11 мая обращение непосредственно Его Величеству.

Еще раз описав свое несчастное положение и уведомив, что за последние шесть месяцев ими было получено от Парламента совершенно ничтожное количество пороха и провианта (в Дублин 5 мая пришло небольшое судно, загруженное едва ли на четверть), они изъявляли готовность и далее защищать честь и права Его Величества в Ирландии и карать изменников за пролитую ими невинную кровь - но теперь, не видя иного выхода, просили самого короля решить, что следует предпринять в этой крайности для спасения одного из его королевств от неминуемой гибели.

Поскольку всякому здравомыслящему человеку было ясно, что у короля нет денег, провианта, оружия и кораблей для успешной войны с восставшими католиками, а продолжение войны грозит разгромом и истреблением ирландских протестантов,то истолковать это послание можно было только в одном смысле: юстициарии и Совет в Дублине просят короля положить конец войне, вести которую он просто не в силах. Правда, утвержденный Его Величеством акт Парламента не позволял ему заключать мир с восставшими католиками без согласия Палат, однако король вправе был считать себя свободным от соответствующего обязательства, поскольку Палаты, незаконно употребляя средства, отпущенные на ирландскую экспедицию, для войны с королем в Англии, сами нарушили свой акт. Король оказался перед тяжелым выбором: либо, продолжая безнадежную борьбу, обречь ирландских протестантов на полное истребление и потерять все это королевство; либо, примирившись с католиками, спасти протестантов и сохранить Ирландию в зависимости от короны - но вызвать новый поток клеветы по своему адресу в Англии.

Прождав еще два месяца (в тщетной надежде, что Парламент наконец позаботится о судьбе несчастных ирландских протестантов), король в конце июля велел лордам-юстициариям предоставить маркизу Ормонду полномочия для ведения переговоров с мятежниками и заключения с ними перемирия на тех условиях, которые маркиз сочтет разумными. Речь шла именно о перемирии, а потому король, строго говоря, не нарушал вышеупомянутый акт (условия которого, по мнению многих, сами Палаты уже давно перестали соблюдать).

Соответственно, маркиз Ормонд вступил в переговоры с комиссарами, назначенными Советом в Килкенни, коему подчинялись католики; статьи заключенного им перемирия (сроком на один год, начиная с 15 сентября), предусматривавшие среди прочего уплату мятежниками королю 30 800 фунтов, были рассмотрены и утверждены лордами-юстициариями и Тайным советом в Дублине и одобрены всеми старшими офицерами.

Как только о перемирии стало известно в Англии, Парламент решительно его осудил, не остановившись перед клеветническими измышлениями по адресу короля. Мятежники, - уверяли народ вожди Палат, находились при последнем издыхании; мучимые голодом, они пожирали друг друга, словно каннибалы, и уже в самом скором времени были бы окончательно разгромлены - если бы паписты при дворе не убедили короля заключить с ними перемирие. Подобным наветам верило не только простонародье, но и, как не единожды с изумлением убеждался я сам, люди совершенно иного склада, ведь тогда всюду искали религиозные мотивы, а любые действия папистов объясняли католическим рвением королевы и ее влиянием на короля.

Ясное понятие о состоянии Ирландии к моменту заключения перемирия и о причинах, заставивших Его Величество пойти на этот шаг, дают нам следующие два документа.

4 июля Палата направила лордам-юстициариям и Тайному совету в Дублине сердитое письмо. Подписавшие его спикеры Верхней и Нижней палат, Грей из Уарка и Уильям Ленталл, решительно отказались признать какую-либо ответственность Парламента за бедственное положение Ирландии и взвалили всю вину на короля, а попытки примирения с католиками назвали нечестивым замыслом предать вопиющую к небесам кровь сотен тысяч британских протестантов, заключив позорный мир с бунтовщиками. Парламент, уверяли спикеры, по-прежнему намерен помогать Ирландии деньгами, оружием и провиантом, однако о том, когда и в каких количествах они будут туда доставлены, им запрещено сообщать в настоящем письме, дабы никому не показалось, что на скандальные обвинения из Дублина, способные возбудить лишь глубокое негодование, Палаты отвечают оправданиями.

Лорды и общины, извещали спикеры, надеются также получить копию письма Монтроза к полковнику Кроуфорду, попавшего в руки Тайного совета еще до 10 июня и заключающего в себе изменнические планы мятежников.

Письмо спикеров дошло по назначению только 5 октября, а 23-го числа того же месяца из Дублина в Лондон был отправлен чрезвычайно пространный ответ. Лорды-юстициарии и члены Тайного совета еще раз живо и подробно описали бедственное положение ирландских протестантов; напомнили о прежних своих письмах к Парламенту с отчаянными и, как правило, тщетными просьбами о помощи; точно исчислили все, полученное ирландской армией из Англии с 12 января 1642 до 10 июля 1643 года, и объяснили, почему присланных за это время боевых припасов и провианта совершенно недостаточно для содержания войск; предупредили о неминуемом голоде (в твердом - но, как оказалось, безосновательном - расчете на обильное снабжение продовольствием из Англии дублинские власти велели жечь посевы мятежных католиков, надеясь таким образом сломить их сопротивление) и об угрозе бунта доведенных до отчаяния солдат. Они также заявили, что данное Его Величеством дозволение выслушать предложения ирландских рекузантов не повлекло за собой прекращения военных действий - напротив, маркиз Ормонд, по возвращении из Росса, имея с собой 2500 пехотинцев и 500 кавалеристов, разгромил армию мятежников, насчитывавшую 6000 человек пехоты и 650 человек конницы. >

Поскольку раздоры в Ирландии удалось до известной степени успокоить, и обе стороны получили время перевести дух, король начал размышлять о том, как можно было бы теперь использовать это перемирие, чтобы способствовать успехам его дела в Англии. Одной из главнейших причин, побудивших заключить перемирие, явилось бедственное положение тамошней армии, коей солдаты, из-за крайнего недостатка во всем необходимом, уже готовы были покинуть службу, так что теперь Его Величеству, меньше, чем прежде нуждавшемуся в них в самой Ирландии и вдобавок неспособному их содержать, оставалось либо позволить им разойтись и располагать собой по собственному разумению — что неизбежно повлекло бы за собой страшные беспорядки и, вероятно, обернулось бы громадным ущербом для него самого — либо взять оттуда столько войск, сколько можно было без всякого риска выделить для подкрепления его сил в Англии, на что, как уверяли короля, большинство старших и самых влиятельных офицеров ирландской армии, людей верных ему и преданных, согласились бы весьма охотно. Это последнее король и выбрал без особых колебаний, когда узнал, что шотландцы не только вполне подготовились к вторжению в Англию, но и отозвали из Ирландии своего старого главнокомандующего графа Ливена, начальствовавшего там над их войсками, а также множество других офицеров и солдат, с намерением сформировать новую армию и двинуть ее в соседнее королевство; и что агенты Парламента усердно пускают в ход всевозможные уловки, чтобы побудить и английских офицеров перейти со своими людьми к ним на службу.

Король приказал маркизу Ормонду отобрать те полки и эскадроны, которые требовались для защиты отдельных городов и которые можно было довольствовать и содержать в Ирландии, а остальные — отправить в Англию. Для этой цели послали суда, причем части из Дублина и его окрестностей велено было высадить в Честере для соединения с войсками лорда Кейпла. Последний, таким образом, мог бы противодействовать растущему могуществу сэра Уильяма Бреретона, который, опираясь на Ланкашир (по сути, уже полностью приведенный к покорности Парламенту) располагал к тому времени весьма внушительными силами. Прочие отряды из Манстера надлежало доставить в Бристоль и отдать под начало лорда Гоптона, набиравшего новую армию, чтобы встретить сэра Уильяма Уоллера, который грозил вторжением в западные графства — либо, если тот окажется не готов к наступлению, самому двинуться в Гемпшир и Сассекс навстречу неприятелю.

< Между тем в соответствии с королевской прокламацией в Оксфорд прибыли те члены Парламента, которым совесть и чувство долга не позволили оставаться в Вестминстере. Его Величество принял их весьма любезно и в своей речи при открытии собрания объявил, что призвал их сюда затем, чтобы сделать их свидетелями своих действий и посвящать в свои намерения; что он желает получать от них советы, полезные при нынешнем бедственном состоянии королевства, и что подавать таковые они могут со всей свободой, как если бы они находились сейчас со своим королем в Вестминстере - свободой, возможной для них теперь в Оксфорде, но не в ином месте.

Лорды и общины тотчас же принялись обсуждать возможные пути и средства к восстановлению мира. Большинству из них казалось, что сойтись на условиях, удовлетворяющих обе стороны - когда переговоры уже начнутся - будет не так уж сложно; главная же и куда более трудная задача - склонить к переговорам оставшихся в Лондоне членов Парламента, помочь им преодолеть недоверие к королю и страх перед наказанием за содеянное, который внушало им сознание собственной вины. Собравшиеся в Оксфорде полагали немыслимым, чтобы кто-то мог и далее желать гибели и разорения своей стране, будучи убежден, что предотвращение подобных бедствий не обернется угрозой для него самого. В конце концов, поскольку Парламент не ответил на два последних послания Его Величества и отказался принимать от него обращения иначе, как через посредство своего главнокомандующего, то к нему они и решили обратиться, надеясь найти в графе Эссексе сторонника мира. 29 января 1643 (1644) года они отправили ему через графа Форта письмо, в котором сообщали об открытии своих заседаний, о своих миролюбивых стремлениях, о добром расположении короля, и просили Эссекса употребить свое влияние, чтобы склонить к миру тех, чьим доверием он пользуется.

Письмо подписали Его Высочество принц Уэльский, герцог Йорк, сорок три герцога, маркиза, графа, виконта и барона, а также сто восемнадцать членов Палаты общин. Многие лорды и коммонеры не смогли поставить свою подпись, так как не успели прибыть в Оксфорд или же находились в отсутствии по делам короля на военной, гражданской или дипломатической службе. В вестминстерской же Верхней палате заседало тогда, лично или через доверенных особ, не более двадцати двух пэров, а именно графы Нортумберленд, Пемброк, Эссекс, Кент, Линкольн, Ретленд, Солсбери, Саффол к, Уорвик, Манчестер, Мал грейв, Денби, Стамфорд, Болингброк; лорды Сэй, Дакр, Уортон, Грей из Уарка,Уиллогби из Пархема, Говард из Эскрика, Рочфорд и Робартс.

Трубач графа Форта, вручивший пакете письмом Эссексу в Лондоне, был задержан в столице на три дня; за это время Комитет безопасности двух королевств рассмотрел дело, после чего трубач возвратился в Оксфорд с письмом к королевскому главнокомандующему от Эссекса, в котором граф уведомлял адресата, что письмо, подписанное принцем Уэльским, герцогом Йоркским и прочими лордами и джентльменами, не содержало прямого официального обращения к обеим Палатам Парламента, а потому и не могло быть вручено им этим последним. К своему ответу Эссекс прилагал текст Ковенанта (нам уже известный) и также две декларации - королевства Шотландии и совместную декларацию королевств Англии и Шотландии.

Если всякому частному лицу, вопрошали авторы первой декларации, долг велит вмешаться и выступить примирителем, когда его соседи вооружаются для взаимного уничтожения; если сын обязан рисковать жизнью ради спасения враждующих между собой отца и брата, то неужели королевство может спокойно смотреть, как его собственный король и соседнее королевство обрекают себя на гибель в противоестественной войне?

Этими лицемерными доводами шотландцы пытались оправдать вторжение в соседнюю страну и союз с мятежными подданными, выступившими с оружием в руках против их собственного прирожденного государя.

Авторы второй, совместной, декларации, вполне усвоившие шотландский дух и слог, высокопарно возвещали, что среди них воссиял свет евангельский, и потому они возложили свои упования не на собственную силу и разумение, но на Всемогущего Бога, Господа Сил, Который не оставит в беде Свой народ; что они подвизаются ныне за правду Божью, ибо ведут Божью войну против ереси, суеверия и тирании Антихриста, и что Сам Господь вложил в их сердца Ковенант.

После чего следовал призыв к тем, кто все еще сохраняет теплохладную нейтральность; им настойчиво советовали выступить на защиту святого дела от покушений общего врага, ибо в противном случае они будут объявлены врагами религии и страны и покараны как отъявленные малигнанты.

Далее составители декларации обещали помилование всякому, кто к назначенному сроку покинет короля и примет Ковенант. В заключение они провозглашали, что движет ими не тщеславная гордыня силой своих войск, но твердая вера в Божью помощь; и что они не положат оружия до тех пор, пока истина и мир не восторжествуют на их острове и не будут утверждены на прочном основании, как для нынешнего, так и для грядущих поколений.

Не могу не заметить, что после того, как граф Эссекс, отказавшись от возможности выступить в пользу мира, написал это письмо, он никогда более не имел успеха на воинском поприще как полководец.

Извлечения же из деклараций показывают нам, что когда народы двух несчастных королевств отреклись от превосходного строя, религиозного и политического, даровавшего их предкам благополучие, неведомое большинству других наций, на них отяготела десница Всемогущего Господа; и теперь вожди мятежа дурачили их кощунственно-кичливыми претензиями на особую милость Господа к шотландцам и англичанам, повергавшими в изумление и ужас всех здравомыслящих христиан и способными ввести в заблуждение лишь совершенно темных и необразованных людей.

Доставленный трубачом ответ из Лондона возбудил глубокое негодование, и, однако, в Оксфорде решили предпринять еще одну попытку - хотя бы для того, чтобы всему свету стало ясно, кто именно не желает мира. А потому граф Форт еще раз написал парламентскому главнокомандующему и попросил у него пропуска для двух джентльменов, которых король намеревался послать в Вестминстер с предложениями, касавшимися мирных переговоров. Эссекс отвечал, что когда у него попросят пропуска для упомянутых в письме Форта джентльменов, коих Его Величество намерен отправить к обеим Палатам Парламента, и он, Эссекс, получит надлежащие указания от тех, кто наделили его соответствующими полномочиями, то он с радостью сделает все от него зависящее, дабы споспешествовать тому счастливому исходу, коего страстно желают все честные люди, а именно восстановлению согласия между Его Величеством и Парламентом, верным - и единственным - советом короля.

Слова Эссекса были истолкованы многими как выражение готовности выступить в роли посредника, как только он получит письмо от Его Величества к Палатам; мирные предложения, - полагали эти люди, - стоит лишь им открыто прозвучать в стенах Парламента, уже невозможно будет отвергнуть, а потому короля настойчиво уговаривали адресовать Парламенту через Эссекса еще одно послание. Король согласился (хотя и не верил в успех этого предприятия) и 3 марта 1643 (1644) года, «по совету лордов и общин Парламента, собранных в Оксфорде», вновь предложил Палатам назначить время и место для переговоров, а также принять меры к тому, чтобы все члены обеих Палат могли безопасно собраться и составить полный и свободный Парламент.

Адресовал же он свое письмо «лордам и общинам Парламента, собранным в Вестминстере». После недолгих прений с участием шотландских комиссаров (без согласия коих не принималось теперь ни одно решение) королю был отправлен из Вестминстера ответ, положивший конец всем надеждам на мир.

Мы, лорды и общины, собранные в Парламенте Англии, - говорилось, среди прочего, в ответе Палат королю, - со всем смирением и откровенностью сообщаем Вашему Величеству, что делаем все ради справедливого и прочного мира, однако выражения, употребленные в письме Вашего Величества, внушают нам на сей счет самые печальные мысли, ибо лица, вопреки своему долгу покинувшие Ваш Парламент и ныне собравшиеся в Оксфорде, поставлены Вами наравне с ним - тогда как настоящий Парламент, созванный в соответствии с общеизвестными основными законами королевства, по сути, Парламентом Вами не признается. Далее, как явствует из письма, Ваше Величество желает, чтобы все члены обеих Палат могли безопасно собраться и составить, таким образом, полный и свободный Парламент, из чего можно сделать только тот вывод, что настоящий Парламент не является полным и свободным, а чтобы сделать его таковым, необходимо присутствие тех особ, которые - хотя они нарушили свой долг и начали войну против Парламента - по-прежнему выдают себя за членов обеих Палат.

Посему мы обязаны довести до сведения Вашего Величества, что, будучи законным Парламентом, мы твердо решили, не щадя нашего имущества и самой жизни, защищать и охранять права и полномочия Парламента. Мы умоляем Ваше Величество поверить, что единомыслие с нами в этом вопросе и станет самым легким и действенным средством обеспечения прочного мира во всех владениях Вашего Величества и восстановления совершенного согласия между Вашим Величеством и Вашим народом. Если же эта чудовищная война, увлекающая все три королевства Вашего Величества к гибели, продолжится, то Ваше Величество не окажется тем, кто пострадает в наименьшей степени и в последнюю очередь.

Надежда на мир нисколько не ослабила усилий, прилагаемых в Оксфорде ради поиска средств на содержание армии. Найти их, однако, было совсем не просто, ибо хотя значительная часть Англии находилась под властью Его Величества, ее жители часто страдали от грабительских набегов неприятеля, да и не чувствовали себя в безопасности от войск короля, которые также стали предаваться всевозможным вольностям и бесчинствам.

В конце концов, не желая обременять весь народ регулярным обложением, собравшиеся в Оксфорде члены Палат решили, с согласия короля, пожертвовать ему известные суммы, а также разослать письма в графства к состоятельным особам из числа своих земляков с просьбой сделать то же самое. Таким путем Его Величеству удалось собрать около 150 000 фунтов и до некоторой степени удовлетворить нужды армии.

Между тем вестминстерские Палаты, называвшие себя (и часто именуемые в нашем повествовании) Парламентом, ввели неслыханный прежде в Англии налог - акцизный сбор на вино, пиво и другие товары. Их примеру последовали в Оксфорде; обе стороны издавали пространные декларации, горько сетуя на жестокую необходимость, заставившую их прибегнуть к подобному средству, и обещая тотчас же отменить акциз после войны - но их словам верили немногие.

Ясно видя, что вестминстерские Палаты не хотят мира, но замышляют погубить короля, церковь, а с ними всех истинных англичан и верных подданных Его Величества, члены оксфордского собрания в особой декларации изложили причины, побудившие их покинуть Парламент в Вестминстере, а также объявили государственными изменниками и врагами страны всех, кто голосовал за набор солдат в войско графа Эссекса, за изготовление Большой печати и за приглашение в Англию шотландской армии, либо тем или иным образом потворствовал совершению этих преступных деяний. >

Если бы в эту зиму королю не пришлось заниматься ничем другим, кроме поиска денежных средств и усиленной подготовки своей армии к весенней кампании — когда, разумеется, представилось бы немало случаев использовать ее в деле, а неготовность войск к походу обернулась бы для короля тяжкими последствиями, — это стало бы для него великой удачей. Однако вторжение, предпринятое шотландцами в разгар зимы и поднявшее дух неприятеля, лишило его всякой передышки даже в это время года. После того, как в январе месяце, невзирая на жестокие морозы и сильные снегопады, шотландцы вступили в Англию — их командиры надеялись достичь Ньюкасла прежде, чем тот будет укреплен, и уверяли своих солдат, что город капитулирует по первому же требованию — маркиз Ньюкасл двинулся туда со всей своей армией, твердо решив дать им бой, пока они не успели соединиться с английскими мятежниками (еще раньше туда был послан отряд бдительного сэра Томаса Глемема). Командование же в Йорке, равно как и над всеми войсками, призванными защищать это графство, он поручил полковнику Джону Белласису, сыну лорда Фоконберга, человеку изумительного мужества и энергии, пользовавшегося большим влиянием в Йоркшире. Но вследствие названных мер и перемещения армии маркиза так далеко на север неприятель в этих краях чрезвычайно усилился. Теперь он мог не только тревожить своими набегами Йоркшир — стянув крупные отряды пехоты и кавалерии из Дербишира, Стаффордшира и Линкольншира, враг осадил гарнизон Его Величества в Ньюарк-апон-Трент, в полной уверенности, что сумеет захватить город и таким образом прервать всякое сообщение между Его Величеством и маркизом Ньюкаслом. Сэр Томас Ферфакс, во главе значительных сил из Гулля, атаковал стоявшие близ Селби, неподалеку от Йорка, части полковника Джона Белласиса и совершенно их разгромил, захватив артиллерию и взяв в плен многих офицеров, в том числе и самого полковника. Это было первое сражение, заставившее Англию заговорить о сэре Томасе Ферфаксе, коему в скором времени предстояло возвыситься до поста верховного главнокомандующего парламентской армией. Неудача эта, и сама по себе чувствительная, усугублялась порожденными ею опасениями за судьбу города Йорка — опасениями настолько сильными, что маркиз Ньюкасл, до сих пор весьма успешно сдерживавший шотландцев, нашел нужным отвести назад свою армию и с частью войск спешно двинулся к Йорку, чтобы предотвратить беды еще худшие. Шотландцы, таким образом, вольны были теперь наступать в любом направлении, а Ферфакс мог снискать себе новую славу внезапным и стремительным маршем в Чешир.

По заключении перемирия в Ирландии король назначил маркиза Ормонда своим наместником в этом королевстве и приказал ему воспользоваться зимней порой (пока парламентские корабли не способны добраться до ирландского побережья) для перевозки в Честер тех пехотных полков, без которых можно было обойтись в период перемирия и которые в самой Ирландии содержать было не на что. Принять и разместить эти войска по квартирам велено было лорду Байрону, начальствовавшему в Честере и графстве Чешир. Из Честера же Его Величество мог бы без труда перебросить их весной в Оксфорд — по сути, они представляли собой главное пополнение, получив которое, как надеялся король, он сможет начать новую кампанию. В самом деле, это был весьма крепкий пехотный корпус, ведь как офицеры, так и солдаты в нем были отличные воины; внушая великий страх мятежникам с момента своей высадки, они быстро очистили Северный Уэльс от неприятеля, который уже начинал там прочно утверждаться. Высадились они в конце ноября, но когда король разрешил лорду Байрону использовать их для таких предприятий, которые могли бы обезопасить край от врага, позднее время года нисколько не смутило этих людей, уже привыкших в Ирландии к тяжелым воинским трудам. Всегда готовые сражаться и прямо-таки рвавшиеся в бой, они в течение месяца взяли штурмом и приступом немало важных укрепленных пунктов — Говарден-касл, Бистон-касл, Кроу-хаус и другие. Встретив же близ Миддлвича крупный отряд мятежников, они наголову его разгромили, учинив неприятелю жестокую бойню, а всех, кто уцелел и не попал в плен, загнали в Нантвич — единственный город в Чешире, остававшийся в руках враждебной партии, укрепленный и занятый гарнизоном еще в начале смуты и теперь последний ее оплот, где искали спасения бунтовщики из Чешира и соседних графств. Движимые гордостью недавними своими победами, равно как и убеждением, что самое их имя внушает страх неприятелю, ирландские полки направились туда в это столь неподходящее для войны время года, ведь когда лорд Байрон подступил со своей армией к Нантвичу и потребовал его сдачи, стояла уже первая неделя января. Нельзя не признать, что при тогдашних обстоятельствах взятие этой крепости принесло бы громадную пользу делу Его Величества, так как между Нантвичем и Карлайлом все сколько-нибудь крупные города (исключая единственно лишь Манчестер) поддерживали короля, и если бы два этих многолюдных графства, Чешир и Ланкашир, удалось объединить против Парламента, то они образовали бы мощный бастион на пути шотландцев.

Эти соображения, вместе с убежденностью в том, что город капитулирует при первом же требовании, и привели к его стенам армию лорда Байрона. Пылкие же мечты о славе, а также совершенное презрение к войскам противника — как к запершимся в самом Нантвиче, так и любым другим отрядам, которые попытались бы прийти ему на выручку — побудили ее к новым дерзким предприятиям, а потому, установив батареи, она приступила к правильной осаде города. Января семнадцатого дня, незадолго до рассвета, начался генеральный штурм сразу в пяти пунктах, однако защитники Нантвича не уступали в храбрости ирландским полкам, и последние потеряли в этом деле около трехсот человек убитыми и ранеными — что, казалось бы, должно было заставить их отказаться от прежних замыслов. Но столь решительный отпор вовсе не умерил, но, пожалуй, еще сильнее разжег их воинский пыл и желание драться, невзирая на любые опасности, причем осаждающие не меньше осажденных мечтали увидеть наконец идущую на помощь Нантвичу армию, так что обе стороны с равным нетерпением ждали одного — ведь ирландцы (именно так, для ясности, называем мы здесь этот пехотный корпус, хотя ни единого природного ирландца в нем было) полагали себя выше любого неприятеля, который рискнул бы сразиться с ними в открытом поле, кавалерия же лорда Байрона имела столь же веские основания смотреть свысока на возможного своего противника.

Пока ирландцы пребывали в такой уверенности, к городу подоспела подмога, а в войсках короля возникло замешательство — и то и другое гораздо скорее, чем это можно было предположить. Ибо сэр Томас Ферфакс после своей победы под Селби привел сильный корпус кавалерии из Йоркшира в Манчестер; из этого последнего и из окрестных городов он взял три тысячи пехоты и, соединившись с сэром Уильямом Бреретоном, а также с частями из Стаффордшра и Дербишира, разбитыми при Миддлвиче, неожиданно подошел к Нантвичу. Ирландцы же были настолько убеждены в том, что он не осмелится их атаковать, что, даже получив известие о его приближении, по-прежнему воображали, будто самое большее, о чем мечтает сэр Томас, — это вынудить их своими тревожащими маневрами снять осаду города, а самому затем отступить, не ввязываясь с ними в бой. По этой причине ирландцы слишком долго оставались на осадных позициях; когда же наконец нашли нужным их покинуть, небольшая река, разделявшая силы осаждающих, из-за внезапной оттепели разлилась так широко, что лорд Байрон с большей частью кавалерии и находившейся по эту сторону реки пехотой оказался отрезанным от прочих своих войск и чтобы соединиться с ними, вынужден был совершить марш в четыре-пять миль. Но в это время остальная часть его армии, атакованная с одной стороны сэром Томасом Ферфаксом, а с другой — гарнизоном Нантвича, была наголову разгромлена, а все старшие офицеры ее укрылись в церкви Актончерч, которая стала для них настоящей ловушкой, ведь кавалерия лорда Байрона из-за непроходимых после неожиданной оттепели дорог, обилия живых изгородей и иных преград так и не сумела пробиться к ним на выручку — в итоге они принуждены были сдаться тому самому неприятелю, которого еще за два часа до своей капитуляции ни во что не ставили. Под Нантвичем (помимо всех старших пехотных офицеров) было взято до полутора тысяч солдат, вся артиллерия и весь обоз; лорд же Байрон со своей кавалерией и остатками пехоты отступил в Честер. Нельзя найти лучшего, да, пожалуй, и какого-либо другого объяснения этой катастрофы — помимо, разумеется, воли Верховного Промыслителя (каковая стала здесь следствием первопричины) — кроме беспредельного презрения и пренебрежения ирландцев к неприятелю и их самонадеянной убежденности в собственной силе, храбрости и воинском искусстве. Потому-то и не устремляли они все свои помышления к Творцу и не возлагали, как должно, свои упования на Того Единственного, Кто определяет исход всякой битвы; хотя следует признать, что офицеры их были по большей части люди на редкость трезвого ума и добрых нравов, по характеру своему весьма скромные и благочестивые — столь трудно бывает обуздать известные душевные движения, которые личная доблесть, военный успех и даже сознание правоты своего дела способны породить в душах, казалось бы, не слишком склонных к гордыне.

< Когда шотландская армия вторглась в Англию, король с большим, чем прежде, вниманием начал прислушиваться к тем представителям этой нации, которые давно уже предлагали ему способ доставить своим соотечественникам серьезные хлопоты в их собственной стране, чтобы отбить у них охоту беспокоить соседей. Граф Монтроз, решительный молодой человек, потомок древнего рода и в начале смуты одни из самых рьяных ковенантеров, убедившись в незаконности действий своих единомышленников, оставил пост главнокомандующего их армии и, когда король после заключения мира прибыл в Шотландию, предложил ему свои услуги, чем вызвал бешеную ненависть мятежной партии и ее вождя графа Аргайла.

Когда же в Эдинбурге открылся Парламент, и стало ясно, что герцог Гамилтон не намерен ему сопротивляться, Монтроз тайно покинул Шотландию, явился в лагерь под Глостером и первым подробно рассказал королю о действиях Гамилтона. Он предложил Его Величеству собственный смелый план, обсуждать который в тот момент не было возможности; но когда после битвы при Ньюбери король возвратился в Оксфорд и от прибывших к нему из Шотландии вельмож получил еще более полные сведения, а также узнал, что герцог Гамилтон и его брат граф Ланарк направляются к нему в Оксфорд, он проявил готовность выслушать мнение Монтроза и прочих шотландцев о том, что следует теперь предпринять для предотвращения грядущих бедствий. Те, однако, настойчиво просили короля не посвящать в их планы герцога, ибо, твердили они, это изменник, который пальцем не пошевелил, чтобы разрушить замыслы врагов Его Величества, хотя имел полную возможность этого добиться. Король, все еще не готовый совершенно лишить Гамилтона своего доверия, велел графу Монтрозу, графу Киньюлу, лорду Огилви и прочим шотландцам дать под присягой письменные показания, а все их обвинения против герцога приказал рассмотреть, не предавая дела огласке, лорд-хранителю печати, двум его секретарям, хранителю свитков и канцлеру Казначейства.

Из представленных Монтрозом и его единомышленниками свидетельств явствовало, что герцог нарушил долг верности: он решительно отказался взять под стражу людей, готовившихся затеять новую смуту; дал согласие - вопреки закону и прямому запрету Его Величества - на созыв Парламента; а еще раньше, превратно описав положение дел и состояние умов в Шотландии, обманул короля и добился от него письменного одобрения своих будущих действий. Король еще не успел принять какого-либо решения, когда герцог и его брат прибыли в Оксфорд; к ним тотчас же приставили охрану и велели не покидать своих покоев. Его Величество намеревался рассмотреть дело в Тайном совете, с оглашением свидетельских показаний и очной ставкой, но уже на следующее утро граф Ланарк, подкупив или обманув стражу, с помощью одного джентльмена-шотландца бежал в Лондон, где его встретили весьма радушно. Гамилтон же был арестован, посажен в Бристольский замок, оттуда переведен в Эксетер, и наконец, заключен в замок Пенденнис, где мы его пока и оставим. >

Около этого времени участники совещаний в Вестминстере лишились главной своей опоры по причине смерти Джона Пима, который, после ужасных мук и страданий, умер от какой-то странной и потому породившей немало толков болезни, Morbus pediculosus[34], сделавшей его под конец омерзительным для тех, кто прежде всего более им восхищался. Ни один человек не нес большей ответственности за несчастья нашего королевства и не приложил в большей степени свою руку и ум, чтобы их вызвать; я, однако, полагаю, что бедствия эти уже при его жизни зашли гораздо дальше, чем замышлял он сам. Лицо довольно скромного происхождения, весьма далекое от высших сфер, Пим получил свое образование на службе в Казначействе; способности же его являли собой скорее плод упорного труда, нежели дар щедрой природы, украшенный искусством. Его хорошо знали в прежних Парламентах, вдобавок он был одним из тех немногих, кто заседал в нескольких Парламентах кряду, а так как из-за долгого перерыва в созыве этих собраний почти не осталось людей, знакомых с принятыми в них правилами и порядками, то Пим приобрел известное уважение и авторитет в глазах вновь избранных членов.

< Впервые он обратил на себя внимание участием в религиозных спорах, выразив глубокую тревогу из-за покровительства церковных властей так называемым «арминианам», что сообщило ему немалый авторитет в кругах тех, кто был недоволен существующим церковным устройством и ростом могущества духовных лиц, хотя сам он усердно изображал из себя искреннего приверженца Церкви Англии. Он часто выступал в Коротком парламенте, где производил внушительное впечатление ученостью и особого рода гладким и степенным красноречием. Хорошо зная расположение умов в стране, он замечал все ошибки и промахи двора и умел представить их более серьезными, чем они были на самом деле. После злосчастного роспуска Короткого парламента он жил по большей части в Лондоне и, пользуясь своей высокой репутацией в глазах далеких от двора лордов, ловко внушал им недоверие к правительству.

С открытием настоящего Парламента он выступил одним из самых яростных гонителей графа Страффорда, и хотя в тайных интригах он следовал за Гемпденом и Сент-Джоном, именно его считали самым влиятельным членом Палаты общин. Когда же двор задумал расположить к себе наиболее могущественных особ в обеих Палатах и король пообещал ему должность канцлера Казначейства, Пим изъявил готовность верно служить Его Величеству и его речи в Палате несколько смягчились - что явно не пошло на пользу его авторитету в глазах прочих коммонеров. Убедившись, что причинять зло у него получается гораздо лучше, чем творить добро, Пим пришел в уныние и горько сетовал на неразумие и непостоянство людских симпатий. В конце концов, то ли потеряв надежду на обещанное возвышение,то ли зная за собой какие-то дурные поступки, которые могли бы открыться после его перехода на сторону двора, то ли просто по недостатку мужества, он позволил увлечь себя тем, кто не пожелал следовать за ним, и остался одним из вождей враждебной королю партии, выдвигавшей самые крайние предложения.

В его речах и действиях на процессе графа Страффорда с очевидностью обнаружилась личная вражда; поговаривали, что он прибегал к уловкам и обманам, недостойным порядочного человека, не гнушаясь даже подкупом свидетелей. >

Нет сомнения, что его талант по части ловких политических ходов, равно как и оказания добрых услуг отдельным лицам, был необыкновенным, и что он действительно спас от суровой кары немало тех, в ком раздраженные Палаты видели главнейших делинквентов; высокое же положение многих из них наводило на мысль, что свое покровительство Пим продавал им за весьма существенное вознаграждение. С того времени, как король обвинил его в государственной измене, Пим уже не помышлял о какой-либо умеренности в действиях, но всякий раз решительно противился любым мирным предложениям и попыткам достичь согласия. Когда же граф Эссекс стал было склоняться к переговорам, влияние и хитрость м-ра Пима совершенно переменили настроения главнокомандующего, внушив ему тот образ мыслей, от которого впоследствии он уже никогда не отступал. С поразительной настойчивостью Пим добивался того, чтобы на помощь Парламенту пришли шотландцы, хотя его телесные недуги были столь тяжелы, что вполне могли отразиться и на состоянии его ума. Во время своей болезни он представлял собой весьма жалкое зрелище, но так как людей, в чем-либо с ним не согласных, к нему тогда не допускали, то его последние мысли и намерения остались нам неизвестны. Умер Пим в конце декабря, еще до вступления в Англию шотландцев, и был похоронен с величайшей пышностью и торжественностью в том самом месте, где покоятся останки английских королей и принцев.

Поражение полковника Джона Белласиса при Селби от сэра Томаса Ферфакса, полный разгром ирландских полков лорда Байрона, а также появление грозной шотландской армии настолько воодушевили и разнуздали всех врагов короля в Северной Англии, совсем недавно верной Его Величеству, что его сторонники, еще до того, как пришло удобное время для открытия кампании, всюду оказались в отчаянном положении. Граф Дерби, который прежде довольно крепко держал в своих руках Ланкашир, а всех противников короля в этом графстве запер в Манчестере, принужден был теперь разжать тиски и отойти от названного города, что уже в самом скором времени должно было увеличить число тамошних мятежников. Гарнизон Ньюарка, весьма важной крепости в Ноттингемшире, который ранее не только подчинил это небольшое графство — за исключением одного лишь Ноттингема, защитники коего, впрочем, были тогда тесно блокированы в собственных стенах — но и взимал контрибуции со значительной части обширного Линкольншира, теперь действиями неприятельских сил из этого графства под начальством шотландца Мелдрема, а также отрядов из Гулля, был доведен до столь бедственного состояния, что вынужден был просить помощи у короля в Оксфорде, ведь маркиз Ньюкасл имел довольно своих забот — сдерживать шотландцев и готовить к осаде Йорк на тот случай, если ему придется рассчитывать на крепость стен этого города.

Ввиду описанных затруднений и чтобы надежнее обеспечить оборону Шрузбери, Честера и Северного Уэльса — все они были обескуражены разгромом лорда Байрона — король, хотя дело было в разгар зимы, нашел нужным выслать из Оксфорда сильный корпус отборной кавалерии и драгун, а также отряд пехоты во главе с Рупертом, велев принцу посетить Шрузбери и Честер, приложить все мыслимые усилия для набора в тех краях новых войск, а затем попытаться выручить Ньюарк, с потерей коего всякое сообщение между Оксфордом и Йорком оказалось бы перерезанным. Ньюаркский гарнизон, состоявший главным образом из горожан и джентльменов графства, терпел сильнейший недостаток во всем, что требуется осажденным — кроме мужества и твердой решимости стоять до конца. Неприятель же окопался вокруг города и не спеша вел апроши, полагая, что времени у него вдоволь, ибо никто теперь не в силах ему помешать; да и в самом деле, королю было совсем непросто изыскать средство к спасению Ньюарка. Посылать туда части из Оксфорда казалось весьма рискованным предприятием, ведь враг был так силен, что мог бы немедленно отправить за ними в погоню свои войска. Оставалась единственная надежда — на помощь из Шрузбери и Честера, принц же Руперт вселил такую бодрость в жителей тех краев и собрал там столь крупный отряд, что неприятель так и не сумел извлечь особой выгоды из недавней своей победы и захватить новые территории. Его высочество, твердо решив сделать все возможное для спасения Ньюарка, взялся за дело, еще не успев к нему подготовиться — и именно поэтому добился успеха. Ибо неприятель, чья разведка всегда работала превосходно, настолько уверовал в то, что силами, необходимыми для такого серьезного предприятия, Руперт не располагает, что принц успел приблизиться к осаждающим на расстояние шести миль, прежде чем они сообразили, куда он идет. Атаковав и разгромив часть парламентской кавалерии, он преследовал ее так стремительно, что блокировал своей конницей вражескую армию в ее укрепленном лагере, хотя его собственная пехота отстала на четыре мили. Охваченные паническим страхом неприятели — а они вообразили, будто принц, коль скоро он сумел поставить их в столь отчаянное положение, ведет с собой громадное войско — принуждены были согласиться на капитуляцию и получили право покинуть лагерь, иначе говоря, разойтись, оставив победителям все свое вооружение, имущество и обоз. Принц Руперт, таким образом, спас осажденный Ньюарк, а вдобавок захватил четыре тысячи мушкетов, одиннадцать медных орудий, две мортиры и свыше пятидесяти бочек пороха — в продолжение всей войны ни одна из сторон не одерживала более неожиданной и ошеломительной победы. Описанием этого блестящего успеха, который был достигнут 22 марта, мы и закончим рассказ о событиях этого года.