Избранники духов

Здоров ли шаман?

Помимо разнообразных способностей занятие шаманством требовало и крепкого здоровья. Эскимосы признавали шаманами лишь здоровых людей. Ненецкому шаману полагалось иметь крепкое телосложение. И у саамов в древние времена шаманом мог быть лишь человек в расцвете физических и умственных сил. Мужчина старше 50 лет, в особенности потерявший свои зубы, не мог быть служителем духов.

Но жизнь шамана сопряжена с состоянием, которое несвойственно здоровому человеку. Наблюдателей поражало в шаманах одно и то же: бессвязные выкрики и движения, пена у рта, вытаращенные безумные глаза и полная потеря сознания в один из самых ответственных моментов ритуала. В XIX в. всему этому обычно давалось простое и понятное объяснение: шаманы — ловкие обманщики и плуты; они притворяются одержимыми „бесами”, чтобы обирать своих доверчивых соплеменников. В начале нашего века возобладало другое мнение: шаманы — люди с расстроенной психикой, нервнобольные. У В. М. Михайловского (1892 г.) оно высказано еще очень глухо, но Н. Н. Харузий в 1905 г. уже предлагал „признать, что настоящие шаманы… прежде всего нервнобольные субъекты, у которых нервозность развита в известном направлении”. В. Г. Богораз утверждал, что среди знакомых ему шаманов „многие были почти истеричны, а некоторые буквально полусумасшедшие”. „Шаманство, — отмечал он в 1910 г., — это форма религии, созданная подбором людей наиболее нервно неустойчивых”. „Культ сумасшествия в урало-алтайском шаманизме” — так назвал свою книгу, вышедшую в 1929 г., Г. В. Ксенофонтов. Д. К. Зеленин писал в 1935 г., что здоровый человек и не мог стать шаманом: только нервнобольной человек, в которого постоянно „вселяются духи”, мог без опасений за собственное здоровье лечить людей, заболевших от „вселения духа”. „Шаман… это нервнобольной человек, которому навязана коллективом рода своеобразная медицинская функция — воспринимать в себя из больных людей данного коллектива демонов болезни”, — писал он. Подобные взгляды господствовали и в западноевропейской науке. Датский исследователь О. Ольмаркс, например, связывал шаманство с суровым арктическим климатом, будто бы вызывавшим нервные аномалии, на почве которых развилось шаманство.

Лучшее по краткости и ясности обоснование взгляда на шамана как на нервнобольного человека мы находим у С. А. Токарева: „Все наблюдатели в один голос сообщают, что шаман — это прежде всего нервный, истерический человек, склонный к припадкам, иногда эпилептик… Самое камлание шамана имеет большое сходство с истерическим припадком”[19].

Наследственный (у большинства народов) характер шаманства позволял думать, что по наследству переходили особые психические свойства, будто бы присущие шаманам. А. В. Анохин в 1929 г. писал, что шаманы „получают свою предрасположенность к камскому служению только от предков, чрез нервную „падучую” болезнь — эпилепсию. Против этой изнурительной болезни, часто кончающейся смертным исходом, у туземцев нет средств, кроме камлания. Камлание дает возможность эпилептику как бы разрядиться от своей болезни. И камлающий, как показывают наблюдения, действительно не болеет”. Человек становится шаманом, считал он, по причине „чисто физиологического характера”.

Чуть осторожнее высказывался Л. Я. Штернберг:.Для того чтобы сделаться шаманом, необходимо обладать особой болезненной нервной организацией, крайней возбудимостью, наклонностью к экстатическим припадкам, подвергаться разным видам галлюцинаций и т. п. — словом, страдать в той или другой степени истеричностью. А истеричность, как известно, весьма легко передается по наследству”. Л. Я. Штернберг подчеркивал, что „шаманская болезнь”, сопровождающаяся припадками, обмороками и галлюцинациями, бывала обыкновенно „в так называемый переходный возраст, в период наступления половой зрелости”.

Итак, шаманы — люди с расстроенной психикой. Это казалось таким ясным! И гипотеза победно шествовала из работы в работу, не подвергаясь проверке. Как нередко случается в науке, ставшее привычным суждение уже не вызывало сомнений. Даже известный невропатолог С. Н. Давиденков говорил в 1947 г. шаманстве как о „культе истерии”, „социально-бытовой организации невроза, вылившейся в законченную и стойкую форму”. (Отметим, что эти оценки основаны на сведениях, взятых из литературы.)

Взгляд на шамана как на нервнобольного господствовал в науке почти полвека. Правда, с ним не согласились С. М. Широкогоров (1919 г.), И. Н. Косоков (1930 г.) и И. М. Суслов (1931 г.), но их возражения остались незамеченными. За рубежом одной из первых отвергла это мнение в 1936 г. Н. Чэдвик, но и ее критика не привела к отказу от прежней концепции. Лишь в последние два-три десятилетия произошел заметный сдвиг; убеждение, что психике шамана свойственны отклонения от нормы, уже не удовлетворяет многих ученых. Однако мнение о шамане-неврастенике еще живет и сегодня.

Правильно ли оно? Здоров ли шаман? Пора иметь ясный ответ на этот вопрос. Шаман не случайная фигура в истории человечества. Это человек, взявший на себя функции, предусмотренные нормами культуры его народа.

Взгляд на шамана как человека больного сегодня трудно принять всерьез. Он находится в противоречии с широким кругом фактов. Наша задача — рассмотреть их. Чтобы опровергнуть гипотезу о шамане-неврастенике, обратимся к тем же материалам, на почве которых она когда-то была рождена, — к наблюдениям этнографов.

Прежде всего, этнографический материал не подтверждает „биологического” обоснования „шаманской болезни”, которая будто бы проявляется в годы возрастной перестройки организма, связанной с половым созреванием. Бесспорно, есть немало сообщений о том, что болезнь начинает мучить будущего шамана в юношеском возрасте. Но литература изобилует и сведениями о людях, начавших шаманить после 20, 30, даже после 40 лет. „В различные возрасты, от 14 до 15 лет, а обычно позднее, 20–21 года, селькуп, которому надлежит стать шаманом, заболевал”, — писала Е. Д. Прокофьева. „Время призвания к камланию граничит между 6 и 50 годами. Самый большой процент падает на 20-й год жизни шамана или шаманки”, — читаем у А. В. Анохина. Количество таких высказываний велико. И по моим материалам, немало узбекских шаманок подверглись „шаманской болезни” уже после замужества, имея 1–3 детей. Я встречал узбекского шамана, к которому духи явились, когда ему было около 60 лет. Значит, „шаманская болезнь” не имеет обязательной закономерной связи с возрастными изменениями организма и можно думать, что она вызывалась причинами иного свойства

Эти причины правильнее искать в особенностях ранних форм человеческой культуры. Начиная с глубокой древности люди думали, что умопомешательство и нервные расстройства происходят по воле духов. А раз так, то у человека, которым завладели духи, должны быть припадки, обмороки и не объяснимые с точки зрения здравого смысла поступки. Необходимость припадков и безумия могла быть внушена шаману традициями его народа. Избранник духов бился в припадке не потому, что у него эпилепсия или невроз, а потому, что он с детства знал: подобные припадки неизбежны, они всегда случаются с тем, кто обречен стать служителем духов.

Почему избранник духов, став шаманом, выздоравливает? Может быть, теряют силу нервно-патологические особенности его организма? Вряд ли. Скорее другое: выздоровление предусмотрено традиционной схемой поведения шамана. Согласно этой схеме, болезнь должна пройти. Мы уже знаем, что „шаманская болезнь” воспроизводит в галлюцинациях или сновидениях обряд посвящения (инициации). „Болезнь” должна иметь свой конец, ибо есть конец и у периода посвящения. С его окончанием человек, уже в новом статусе, возвращается к обычной повседневной жизни.

О том, что „шаманская болезнь” является результатом самовнушения, говорят и факты, объясняющие, при каких условиях заболевает будущий шаман. В. И. Анучин писал о кетах в 1914 г.: „Призвание в шаманы происходит в большинстве случаев неожиданно, иногда человек проживет до 20 лет, не думая, что ему не миновать быть шаманом”. Но это мнение сегодня выглядит наивным. Будущий шаман думал о своем возможном избрании. Он знал, что выбор наследственных духов может пасть на него. Он не желал этого, боялся и все же был внутренне готов к неизбежному, с тревогой ожидая призыва духов. В этом тягостном ожидании многое могло быть понято как поданный духами знак. Причиной заболевания была сама готовность человека принять на себя служение духам.

Те же кеты, как недавно выяснила Е. А. Алексеенко, хороню „знали, в какой семье и в каком поколении можно ожидать появления нового шамана”. „При длительном отсутствии нового шамана в семье или семейной группе возникал особый психологический настрой ожидания его. В условиях такой моральной подготовленности проявление кем-то признаков призвания достаточно быстро расшифровывалось окружающими”. Такому человеку нетрудно было понять, что к нему „пристают” духи; в случаях сомнения обращались к шаману.

Чем шире был круг людей, имевших право занять место шамана, тем больше жертв находила себе „шаманская болезнь”. По верованиям эвенков, после смерти шамана его духи оставались неуправляемыми и желали найти нового хозяина среди членов рода, а потому бродили, причиняя им болезни. Особенно подверженными заболеваниям оказывались ближайшие родственники шамана, молодые люди обоего пола. С. М. Широкогоров писал: „Больные делаются задумчивыми и рассеянными, лишаются работоспособности, не могут заниматься обычным трудом, много спят, во сне постоянно бредят, вскакивают на ложе, стремятся удалиться от людей, иногда убегают в тайгу и там остаются подолгу, обычно отказываются от пиши и худеют. Иногда это заболевание сопровождается истерическими припадками со всеми типичными проявлениями истерии: судорогами, „мостом”, нечувствительностью, светобоязнью и т. д. Иногда больных находят в лесу забравшимися во время припадка на дерево или сидящими между скалами или в пещерах… Никакое лечение здесь не помогает”. Нужен новый шаман.

Могло сложиться мнение, что духи не остановили свой выбор на каком-либо из заболевших. Тогда „болезнь начинает захватывать новых членов рода, давая при этом новые видоизменения ее. Взрослые люди делаются нервными и совершают акты необъяснимой грубости, даже преступления; начинают развиваться всеобщее раздражение, склонность к истерическим припадкам; смертность от самого болезненного состояния и несчастных случаев увеличивается”. Такое состояние могло даже грозить роду гибелью. Все становилось на свои места, как кто-либо проявлял признаки избрания духами. К нему присматривались. Но вот складывалась уверенность, что ошибки нет. Назначался день, когда новый шаман приносил первую жертву духам, что знаменовало его признание родом. Напряжение спадало. Появление нового шамана „излечивает остальных возможных кандидатов в шаманы, и в роде наступает мало-помалу общее успокоение”[20]. Итак, „шаманская болезнь” не была неожиданной и проявлялась тогда, когда людям был нужен шаман.

Нередко детей готовили к шаманской деятельности с ранних лет. По верованиям шорцев будущий шаман должен родиться с „отметкой” бога Ульгеня с „лишней костью”. Так назывли и бугорок на пальце руки или ноги, и даже ямку в мочке уха. Старики, увидев „отметку”, указывали на нее родителям, родители обращались к шаману. Шаман камлал, чтобы узнать у главного местного духа — хозяина горы, будет ли ребенок камо „Дух, как правило, „подтверждает” это, и ребенку с детств внушают, что он будущий кам”. И. Д. Хлопина сообщала о мальчике, который начал камлать, играя, с трех лет. Его „отметкой было утолщение кости у щиколотки на левой ноге. „Вместе бубна он брал… сковородку, дощечку и пр., вместо слов произносил нечленораздельные звуки, и все были уверены, что он — будущий кам”.

Похожий случай удалось наблюдать среди нганасан в 70-е годы и Г, Н. Грачевой. „На наших глазах, — пишет она, — происходило и первоначальное „обучение” в виде игры маленького мальчика, который уже в четыре года имел небольшой бубен, маленькую шаманскую шапочку. В пять лет он удивительно верно повторял шаманские напевы деда. В шесть лет уже привязывала себя к шесту в чуме, надев свою шаманскую шапочку, и, стуча палочкой по крюку для подвески котла, прыгал, подражая деду”.

Людям нужен был защитник от несчастий и заболеваний. Поэтому они обычно сочувственно относились к возможным кандидатам в шаманы, направляя и подбадривая их. Поддержка коллектива способствовала становлению шамана. Готовность человека к „шаманской болезни”, а иногда и само развитие ее во многом зависели от отношения к нему окружающих. Порой коллектив сам решал, кому стать шаманом, и признаки „шаманской болезни” не оказывали влияния на судьбу человека. О таком случае рассказывал С. М. Широкогоров.

В самом начале XX в. погиб один маньчжурский шаман. Через несколько лет членов его рода стали преследовать постоянные неудачи в делах, а также нервные заболевания, которые особенно сильно проявлялись у двух лиц — у младшего сына и у сожительницы покойного шамана. В роде образовалось два течения: одни считали нежелательным, чтобы женщина стала родовым шаманом, а другие поддерживали ее. Наконец решено было „созвать весь род, избрать жюри из трех лиц и разрешить вопрос, кому же из двух быть шаманом”. Заболевание женщины, которой было 36–37 лет, носило тяжелые формы — „она пропадала по нескольку дней в тайге, где находили ее застрявшей между сучьями деревьев, истерзанную и избитую. Это состояние сопровождалось истерическими припадками”. 22-летнему шаманскому сыну лишь грезились таинственные сны, да „ночью он вскакивал и начинал шаманить без бубна”. Тем не менее в день испытаний, происходивших в присутствии 60–70 человек, женщине не удалось привести себя в состояние экстаза, а второй кандидат, хотя вначале духи и „не хотели” в него „вмещаться”, мало-помалу вошел в роль и „на четвертую ночь доказал перед всеми, что он духами владеет вполне”. Почему так случилось? „Одною из причин неудачи кандидатки, несомненно, было нежелание большинства иметь ее шаманом. Ей подсовывали сырой, малозвучный бубен, смеялись и т. д., что, несомненно, ей мешало сосредоточиться”. Было решено, что не она владеет духами, а духи владеют ею и поэтому быть шаманкой она не может.

Факты такого рода заставляют думать, что готовность испытать „шаманскую болезнь” внушена будущему шаману не только им самим; в длительном акте внушения более или менее заметно участвуют и его сородичи.

Немало авторов утверждали, что сеанс камлания напоминает истерический припадок. „Что отдельные детали шаманского транса целиком укладываются в истерию, это ясно каждому невропатологу”, — писал С. Н. Давиденков. Здесь имеются в виду те моменты обряда, когда шаман корчился как припадочный или терял сознание. Но не нарушали ли припадки ход сложных обрядовых действий? На этот вопрос имелся ответ: шаман наделен „огромной властью управлять собой в промежутках между действительными припадками, которые случаются в течение церемоний” (А. М. Чаплицка, 1914 г.); „шаман, в отличие от обычного неврастеника и истерика, обладает способностью искусственно регулировать припадки болезни” (С. А.Токарев, 1964 г.).

Не будем отвлекаться на спор о том, может ли держать себя в руках истерик. Главное в другом: нельзя отделять „припадки” и „обмороки” от обряда.

Они представляют собой неотъемлемую часть обряда, логически связанную с его задачами и содержанием. Шаман теряет сознание, бьется в конвульсиях, совершает „дикие” прыжки и все такое прочее потому, что это предусмотрено обрядом. Так надо. Он не нарушает обряд. И соплеменники знают, что означает его необычное поведение. Если шаман дрожит всем телом или неистовствует, скачет и кричит, — значит, в него вошли духи или он борется с враждебными демонами. Если шаман лежит без чувств, значит, его душа покинула тело и странствует в иных мирах. Таким образом, во время камлания, как и в период „шаманской болезни”, шаман вел себя так, как требовали от него верования его народа.

Ритуальные обмороки и припадки шамана имеют тот же источник, что и его мучительное безумие периода „шаманской болезни”. Внушив себе связь с духами, шаман должен был ожидать от себя и положенных при этой связи особенностей поведения. Приняв свою роль, он жил ею, уже не выходя из образа. Важной частью этой роли были воображаемые странствования и встречи с духами во время камлания. Проводя обряд, шаман находился во власти своих видений. Его взору являлись духи, картины иных миров; он переживал все подробности своего путешествия. Чукотский шаман, например, в галлюцинациях летал по воздуху и мчался к звездам, передвигался под землей и под водой, менял свой облик, встречался и беседовал с душами предков. Следует помнить, что эти галлюцинации были не произвольными, а связанными с задачами обряда.

Состояние, в котором шаман охвачен видениями, принято называть экстазом. Шаман должен был уметь достичь этого состояния в любое время, когда окружающим понадобятся его услуги. Для шаманского экстаза характерно, что он вызывается намеренно, усилием воли. С. М. Широкогоров определял экстаз как состояние сознательного невладения собой. Эта оценка не вполне точна. Лучше все-таки не говорить о невладении собой. Концентрация внимания, благодаря которой шаман ощущает себя в воображаемом мире, требует большого нервного напряжения, возможного только при строгой самодисциплине. Гораздо ближе к истине Н. Чэдвик, которая писала об экстазе: „Это странное, экзальтированное и в высшей степени нервное состояние не только сознательно достигается, но может также сознательно и успешно контролироваться до конца и в соответствии с традиционными предписаниями”. Все сказанное позволяет нам понимать экстаз как заранее (более или менее осознанно) запрограммированное состояние, достигаемое шаманом при помощи самовнушения.

Шаман не сразу переносился в мир своих видений. В зависимости от личных качеств и мастерства одни шаманы впадали в экстаз быстрее, другие — дольше. Многое зависело от настроения шамана, от внутренней готовности к камланию. „Если шаман хочет камлать и ищет случая, то дело для него проще, но если его просят и заставляют камлать, то для него это труднее, так как предварительно он должен довести себя до такого состояния, когда ему захочется камлать”. Без этого он не сможет ощутить уверенности, что духи вместились в него. По наблюдениям С. М. Широкогорова, шаману требовалось иногда более часа, чтобы прийти в экстаз.

Опыт многих поколений шаманов выработал приемы, которые ускоряли достижение экстаза. Так, кетский шаман ничего не ел в день совершения ритуала (поэтому о камлании договаривались заранее). Нганасанский и саамский шаманы постились целый день накануне обряда. Некоторые шаманы перед камланием на какое-то время уединялись, чтобы сосредоточиться, или, оставаясь среди людей, пребывали погруженными в себя. По зарисовке В. Л. Серошевского мы можем представить себе поведение якутского шамана перед самым началом сеанса. По временам он нервно икает, отчего все тело странно содрогается. Его глаза не глядят по сторонам: они или опушены, или уставлены неподвижно в одну точку, обыкновенно в огонь. Вот огонь понемногу потухает, и в юрте воцаряются темнота и тишина. Шаман мед. ленно снимает с себя рубаху и надевает свой „волшебный кафтан”, затем, взяв раскуренную трубку, долго курит, глотая дым. Икота становится громче, дрожь еще трепетнее. Когда шаман кончает курить, лицо его бледно, голова низко опущена, глаза полузакрыты. Наконец, взяв ковш холодной воды, он делает несколько больших глотков и медленным сонным движением отыскивает на скамье приготовленные заранее кнут или колотушку бубна.

Экстазу способствовала и сама обстановка обряда. Камлания обычно проводились ночью, в полутемном помещении. Ритмичные удары в бубен и телодвижения усиливали возбуждение шамана. Шаман обычно камлал, закрыв глаза, чтобы окружающая обстановка не мешала яркости его видений. Шаманы ненцев надевали специальную повязку на глаза или налобник с бахромой, ниспадающей на лицо: проникнуть в мир духов можно лишь „внутренним взором”.

Судя по литературе, шаманы некоторых народов использовали одурманивающие вещества, галлюциногены, в частности мухоморы, алкоголь. Однако эти сообщения нуждаются в тщательной проверке. Здесь возможны неточности, путаница. Одурманивающие вещества могли применяться не для достижения ритуального экстаза. По сообщению Ю. Б. Симченко, чукотские шаманы, например, для вызывания галлюцинаций любили есть мухоморы, но не перед проведением обрядов. Уже С. М. Широкогоров, упоминая, что некоторые эвенкийские шаманы перед сеансом выкуривали подряд несколько трубок табаку, утверждал: „Такие приемы для шаманов, очевидно, вредны, так как поднимают их энергию на момент, после чего наступает реакция. Вследствие этого опытные шаманы во время камлания избегают наркотиков, а перед камланием предпочитают поесть к выспаться. Если шаману не удается довести себя до экстаза, то он, предварительно немного отдохнув, начинает всю процедуру сначала”.

Само состояние экстаза неустойчивое и при неправильном поведении окружающих может у шамана исчезнуть. Поэтому во время обряда присутствующим запрещалось дотрагиваться до шамана. Селькупы объясняли, что шаман во время камлания был как бы духом, существом иного мира и прикосновение принесет вред тому, кто нарушил запрет, да н самому шаману. Однако за этим поверьем скрыт практический смысл: прикосновение могло вывести шамана из экстаза и испортить обряд. Во время камлания не допускался посторонний шум. Однако в иных случаях участники обряда должны были подпевать шаману, помогая ему. Ненцы сопровождали каждый удар шамана в бубен восклицаниями „гой! гой! гой!”. Когда крики участников обряда усиливались и сливались в общий шум, шаман начинал взывать к духам. И у кетов некоторые части шаманских песен повторялись всеми участниками обряда; „хор не успевал кончить, как шаман возглашал дальнейшее; хор подхватывал, повторяя, и, таким образом, пение было беспрерывным”. Хакасский шаман, отправляясь „в дальний путь”, приглашал на камлание семь юношей и девять девушек, чтобы они подпевали ему.

С. М. Широкогоров, по-видимому, был первым, кто заметил важную роль особого помощника шамана. Таким помощником у эвенков мог быть любой участник обряда, но обычно в этой роли выступал один и тот же человек, уже привыкший к шаману, к особенностям его поведения в экстазе. „Значение помощника шамана громадно. От его умения зависит… чтобы помочь шаману остаться в том состоянии, до которого он себя довел”. Пока экстаз еще полностью не наступил, помощник подпевает шаману после каждой строфы, заполняет перерывы в пении, поддерживая ритмичный звуковой фон. Если бубен под рукой, помощник передает его шаману. Если шаман бубна держать не может или не хочет, помощник сам берет бубен и стучит в него, помогая шаману ощутить, что дух полностью овладел им.

Особые ассистенты были и у шаманов многих других народов — ненцев, селькупов, эниев, кетов. Свой „подпевающий помощник” был у нганасанского шамана. „Без него ни один шаман не камлает; он является ближайшим направляющим спутником шамана”. Помощник обычно начинал камлание, запевая песню, „принадлежащую” определенному духу. Присутствующие подхватывали ее. Если безразличие шамана показывало, что дух не приходит, помощник менял мелодию — звучала песня другого духа. Когда шаман начинал бить в бубен, помощник речитативом призывал духов. Во время обряда он вторил шаманским песнопениям, поддерживая тем самым и шамана, и его духов. Если камлание происходило над особенно серьезным больным, помощником бывали родственник или жена шамана.

Придя в экстаз, постигнув нужной сосредоточенности, разные шаманы были в неодинаковой степени захвачены своими видениями. Одни шаманы могли камлать в любой обстановке. Алтайский кам Мампый, например, приглашенный в 1909 г. в Томск Г. Н. Потаниным для участия в „Сибирском вечере”, с увлечением камлал на сцене перед многочисленной незнакомой ему публикой. Программа вечера не исчерпывалась шаманским сеансом, и через некоторое время опустился занавес, но Мампый продолжал камлать; „говорят, его с трудом остановили, и он остался недоволен”. Других шаманов легко было вывести из состояния экстаза. Об одном гаком нганасанском шамане рассказывали А. А. Попову: „Шаман был очень пугливый и во время своего камлания запрещал кому-либо громко кашлять, шуметь, бросать тлеющую лучину от закуренной трубки и так далее, так как его духи, пугаясь, оставляли его. Когда кто-либо из присутствующих производил шум, шаман сейчас же начинал раздеваться, снимать с себя костюм”.

Видения представали перед шаманами „как во сне”. Некоторые в состоянии экстаза, видимо, совершенно теряли связь с окружающим миром. Когда эвенкийский шаман впадает в экстаз, то, по словам С. М. Широкогорова, „его сознанием, его языком и телом владеет дух, он ему отдается абсолютно, образ духа, желания его и страдания овладевают шаманом”. Власть видений, ощущение реальности галлюцинаций бывали столь велики, что делали возможной даже смерть шамана во время камлания, если опасное путешествие в потустороннем мире приводило к встрече с могучим врагом, который, в соответствии с народными верованиями, мог перехватить душу шамана и убить его. Но чаще всего, очевидно, шаманы не достигали полной отрешенности и сознавали, что сидящие в чуме люди жадно следят за каждым их движением. Необычайно интересны объяснения нганасанского шамана Дюхаде, у которого, как мы помним, дух-кузнец обнаружил три лишние части тела: „Из-за того, что я имею три лишние части тела, одновременно бываю в трех местах… во время камлания, как бы имею три пары глаз, трое ушей и т. д. Хотя я еще и до сих пор спорю со своими духами, что это неверно, под конец все же должен бываю признать справедливость их слов, что я действительно существую одновременно в трех состояниях”.

Чукчи верили, что в трудных случаях жизни полезно обратиться за советом к ушедшим в иной мир предкам. Шаман, придя в экстаз, вызывал духа предка и задавал ему вопросы. Ответы он произносил измененным голосом — „голосом предка”. Значит, беседуя с предком, шаман не забывал о том, что переговоры должны быть достоянием всех присутствующих. Орочский шаман, приведя себя пляской, пением и звуками бубна в состояние транса, садился в изнеможении на земляной пол жилища и, уже слабо ударяя в бубен, упавшим голосом продолжал петь. Все знали, что в этот момент душа покидает его и отправляется в далекий и трудный путь. В своей песне шаман рассказывал притихшим слушателям, где пролетает его душа и что она видит. Значит, и орочский шаман помнил, что он не один.

Мы вправе критически отнестись к встречавшимся в литературе утверждениям, что шаман будто бы после обряда не помнит, где он был и что делал. Об этом рассказывал еще И. Г. Гмелин, описывая свою встречу с якутским шаманом. Тот камлал — бил в бубен, „кривлялся”, кричал, обращаясь к духам, метался по юрте, упал в обморок, а затем, очнувшись, произнес предсказание. Когда все кончилось, шаман снял обрядовую одежду и за. явил, что ничего не помнит.

Обычно же шаманы разных народов не говорили о том, что забывали обо всем во время экстаза. Алтайский кам, окончив камлание, изображавшее его визит в подземное царство к Эрлику, садился, протирал глаза, как будто очнувшись после сна. Его спрашивали: „Каково съездил? С каким успехом?” Кам отвечал: „Съездил благополучно! Принят был хорошо”. Селькупский шаман завершал камлание внезапно. Он вдруг падал на пол землянки. „Одни помощники подхватывают бубен, другие — самого шамана и кладут его на подстилку. Внезапно наступившая тишина никем не нарушается. Слышен только треск костра. Шаман лежит бледный и, кажется, бездыханный. Через некоторое время он приходит в себя, садится. Снимает парку (кафтан. — В. Б.), корону, нагрудник. Долго и молча курит. Ему подают чай. Он пьет и затем рассказывает о результатах своего путешествия, об исходе своего общения с невидимым миром”[21].

Мы можем, конечно, предположить, что местные традиции, которые определяют программу самогипноза, способны пресечь запоминание видений. Если издавна считается, что шаман, войдя в экстаз, не помнит себя, значит, шаман так и должен себя вести; при этом возможна искренняя вера в то, что он действительно ничего не помнит. И все же, видимо, утверждения шаманов, что они не ведают, что творят во время обряда, внушены прежде всего древним стереотипом объяснения экстаза: шаман невменяем, ибо находится во власти духов, исполняет их волю и произносит их слова. Общаясь с узбекскими шаманками, я не раз слышал от них, что они не помнят своих обрядовых песнопений, все слова им якобы „вкладывают в уста духи”. Но затем выяснилось, что шаманки, по меньшей мере, хорошо знают, какие слова они должны петь. Магнитофонные записи их песнопений, сделанные во время обряда, в ряде случаев оказывались неразборчивыми, бубен заглушал человеческий голос. Приходилось идти к шаманке и просить прослушать запись. Шаманка с интересом вслушивалась в звуки своего голоса, но тоже не всегда могла разобрать слова. Тогда она говорила: „Вот что я должна была петь” — и начинала диктовать. Таким образом, тексты песнопений, которые „вкладывают в уста духи”, известны шаманкам. Более того, эти тексты традиционны — песнопения различных шаманов и шаманок, живших в разные годы и в разных местах, во многом совпадают.

Если сопоставить отчетливо различимые в магнитофонной записи части текста с тем, что продиктовано шаманкой, всегда обнаружатся различия. Даже один и тот же текст, записанный со слов шаманки в разное время, не полностью одинаков: меняется порядок некоторых фраз, могут отсутствовать отдельные фразы и „куплеты”. Но ритуал и не требует раз и навсегда установленного текста песнопений. Бесконечные варианты текста неизбежны, поскольку каждый случай камлания имеет свои особенности. При этом сама основа текста — единая, обусловленная содержанием ритуала, а потому устойчивая. И если шаман в состоянии экстаза способен ее воспроизвести, вряд ли можно согласиться с тем, что он совершенно не владеет собой и не помнит, что делает. Ритуальное поведение шамана должно быть целесообразным с точки зрения нужд ритуала. Шаман „невменяем” лишь в той степени, в какой это предусмотрено задачами ритуала.

Экстаз — одна из самых ярких черт шаманской деятельности. Он выделяет шамана среди прочих категорий жрецов. Об этом говорилось бессчетное число раз. Так, С. А. Токарев отмечал „применение методов экстатического общения со сверхъестественным миром” как „наиболее типичную особенность шаманизма”. М. Элиаде своей книге „Шаманизм” дал подзаголовок: „Архаическая техника экстаза”. (Заметим, к слову, что здесь главное не в технике, а в мировоззрении. Экстаз в данном случае не просто форма ритуального поведения, а проявление веры в избранничество шамана, в его непосредственную связь с духами, которые вселяются в него или посещают вместе с его душой иные миры. Экстаз есть воплощенная в действие главная концепция шаманства.)

Мысль о том, что экстаз есть разновидность самогипноза, была высказана уже в начале века (Л. Я. Штернберг в 1904 г., Н. Н. Харузин в 1905 г., С. М. Широкогоров в 1919 г.). Гипноз принято определять как частичный, неполный сон, при котором часть нервных клеток мозга бодрствует. Неточность этого определения хорошо ощущается, когда мы представляем себе камлающего шамана. Пляску, прыжки, громкие выкрики и упражнения с раскаленным железом трудно связать со сноподобным состоянием. К тому же дело, очевидно, не только в том, что какие-то участки коры головного мозга „не спят”; эти участки приобретают такую огромную власть над деятельностью организма, которая им не свойственна в обычном состоянии; иначе говоря, активность этих участков оказывается усиленной. Поэтому, вероятно, ближе к истине те, кто объясняют гипноз как измененное состояние сознания, вызванное высокой концентрацией внимания на каких-то определенных задачах, благодаря чему становится возможным отключение от реальности. При этом активность человека может и понизиться и повыситься.

Все, что мы знаем о шаманском экстазе, согласуется с подобным пониманием гипноза. Достигнув экстаза, шаман способен использовать такие возможности человеческого организма, которые не обнаруживаются в обычном состоянии.

Наиболее яркий пример — проявление необычайной физической силы в состоянии экстаза. „В это время шаман в состоянии развивать энергию, совершенно несоответствующую его физическим данным. Так, слабые женщины-шаманки обладают настолько большой силой, что несколько взрослых мужчин не могут удержать их на месте, если это требуется. Старухи и старики приобретают легкость и молодость”, — сообщал С. М. Широкогоров. Ему пришлось однажды наблюдать одного эвенкийского шамана „в возрасте более 80 лет, который был слеп и не мог уже передвигаться без посторонней помощи; когда на него был надет костюм, весивший, во всяком случае, более одного пуда, и когда дух в него уже вместился, он, ударяя при этом в бубен, начал подпрыгивать на высоту не менее одного метра и танцевал с легкостью, совершенно непонятной при его дряхлости”. Подобный случай изумил и исследователя кетов В. И. Анучина: „Трудно представить, каким образом 70-летний шаман в полуторапудовом облачении может плясать в течение двух часов подряд”.

Интересен рассказ С. И. Вайнштейна, уговорившего тувинского шамана Шончура покамлать. Старик шаман выглядел очень слабым. Его родственник и жена с трудом надели на него тяжелый кафтан. „Чувствовалось, что костюм и бубен тяжелы для старика, и невольно возникало сомнение, сможет ли Шончур двигаться в этом одеянии… Вдруг шаман… резко вскочил. Почти в танце он сделал несколько движений, очень удивив меня их легкостью и свободой… Прикрываясь бубном, как шитом, он легко бегал и прыгал по юрте, гоняясь за злым духом, не открывая глаз, однако, и, как это ни странно, никого из присутствующих при этом не задевая… Шаман делал быстрые, ловкие и неожиданно резкие движения. Он прыгал и, наконец, настиг врага. Началась борьба. Враги упали и катались по полу юрты. Шаман крепко прижимал злого духа бубном”. Но вот обряд был закончен. „Сделав несколько шагов по юрте, Шончур в глубоком изнеможении тяжело опустился на пол и лишь через несколько минут открыл глаза — мы опять увидели перед собой старого, сгорбленного и очень усталого человека”.

Камлание иногда продолжалось целую ночь — от захода и до восхода солнца. Несколько часов подряд шаман находился в весьма сильном возбуждении. Мы вправе говорить об исключительной выносливости шаманов во время камлания. Даже в преклонном возрасте пришедший в экстаз шаман способен на чрезвычайное напряжение организма и мобилизацию сил.

Состояние экстаза делает возможным удивительные для окружающих изменения в работе органов чувств. Организм может не реагировать на очень сильные раздражители и не испытывать привычных для нормального состояния ощущений. Если шаман убежден, что в него вместился дух, который не боится боли, он сам может наносить себе уколы, порезы и удары, не ощущая боли. По словам С. М. Широкогорова, ему приходилось „неоднократно наблюдать чрезвычайную нечувствительность шаманов во время вхождения в них духов этой группы. Больше того, заживление порезов и уколов, полученных во время камлания, по свидетельству многих лиц, протекает значительно быстрее… При вмещении духа огня шаманы обнаженными ногами входят в кучу горящих углей, манипулируют с раскаленным железом, облизывают и берут в рот горящие китайские курительные свечи, вообще не боятся высоких температур", (Напомним, что искусство ходить по раскаленным углям или камням известно не только сибирским шаманам. Оно в прошлом практиковалось в Малой Азии, в Европе, в Японки: еще сегодня им владеют островитяне Фиджи, индийцы, болгары-нестинары. Это умение ученые объясняют как классический пример преобладания силы самовнушения над нервными раздражительными процессами.)

Во время камлания шаманы могут терять ощущение холода. Эвенкийский шаман иногда часами полуодетый находился вне жилища в сильный мороз. Нечувствительность к холоду проявляли и шаманы нганасан. Так, в один из дней праздника „чистого чума” шаман, камлая, изображал, что он проходит на небе мимо жилища одного грозного божества. Он откладывал бубен в сторону и выходил из чума. Под его руководством хоровод из мужчин и женщин совершал три круга по солнцу. Этим действием шаман магически „огораживался”, чтобы бог не сумел похитить душу кого-либо из участников обряда. А. А. Попов писал:

„Погода стояла исключительно холодная, градусов до 50, со слабым, но неприятным пронизывающим ветерком. Нужно было удивляться закаленности шамана, на котором был только костюм из тонкой кожи, надетый на голое тело. На голове нисколько не защищающая от мороза открытая медная шапка… Хоровод продолжался двадцать минут. В то время как с шаманом ничего не случилось от мороза, я, делая снимки, успел отморозить себе пальцы”.

С другой стороны, экстаз, видимо, способствует и чрезвычайному обострению органов чувств. Нам следует быть очень осторожными с заключениями такого рода — ведь наблюдатель мог ошибиться, а его впечатления уже нельзя проверить. И все же нельзя просто игнорировать некоторые сообщения, заставляющие предполагать обостренную восприимчивость органов чувств у шаманов в состоянии экстаза.

Интересен, например, рассказ А. А. Попова о „проверке” шамана в первый день празднества „чистого чума”-Шаману надели на глаза специальную повязку, дали в руку трость и вывели под открытое небо, чтобы он сам нашел дорогу к „чистому чуму”. „Завязали глаза шаману, чтобы показать присутствующим чудесную способность его двигаться правильно по намеченному пути с закрытыми глазами и этим подтвердить действительность его сверхъестественного призвания”. Считается, что „во время священнодействия шаман не нуждается в обычных человеческих глазах, он приобретает особое зрение… Когда шамана вывели на улицу, его закрутили, чтобы он потерял возможность ориентироваться в направлении, и поставили спиною к „чистому чуму”. Но шаман сразу же взял нужное направление и пошел к „чистому чуму”. Его по дороге стали всячески запутывать, дергая с разных сторон и подводя его то к кустикам, то к санкам и другим предметам. Однако шаман не натыкался на эти предметы, но, как зрячий, останавливался на некотором расстоянии от них. К шаману сзади подкрался один из присутствующих с дубинкой в руках и замахнулся, делая вид, что он хочет ударить его. Шаман, как бы видя это, согнулся. По дороге на некотором расстоянии Друг от друга росли два деревца. Когда шаман стал приближаться к ним, неслышно натянули между ними олений аркан. Шаман, не натыкаясь на него, остановился на некотором расстоянии и пошел дальше только тогда, когда убрали аркан”. Шаман благополучно нашел „чистый чум”, открыл дверь и проник внутрь.

А. А. Попов полагал, что в этой проверке шаман удивил присутствующих „более или менее ловко исполненными трюками”. Но допустимо и иное понимание действий шамана. Вполне вероятно, что он не подглядывал из-под повязки, а весь отдался своим ощущениям, улавливая сигналы и о движении за спиной, и о преграждающих путь предметах. В этом нет ничего невозможного. Наш организм получает гораздо больше сведений об окружающем мире, чем мы осознаем. Мы не всегда умеем разобраться даже в заметной смене ощущений (так, человеку не сразу становится ясной связь между его самочувствием и капризами погоды). А некоторые ощущения могут и вообще не учитываться сознанием.

Состояние экстаза, должно быть, позволяет шаману сосредоточить внимание на тех сигналах органов чувств, которые обычно проходят мимо сознания. Такое объяснение делает понятным странную, казалось бы, способность шаманов находить потерявшихся где-то далеко от жилья людей и животных.

Об этом умении шаманов сообщали многие авторы, но вкратце, вскользь. Пожалуй, лишь А. А. Попов записал достаточно подробный рассказ о случае, когда шаман (уже известный нам Дюхаде) нашел заблудившегося в тундре соплеменника. Нганасаны рассказали А. А. Попову, что перед самым его приездом в сильную пургу потерялся человек. Родственники прождали две недели и лишь после этого стали требовать, чтобы Дюхаде отправился на поиски. Дюхаде упирался, но после долгих уговоров сказал: „Я видел во сне, как будто потерявшийся еще жив. Ладно уж, так и быть, пошаманю как-нибудь… Постараюсь найти его. Приготовьте мне трех оленей”. Он шаманил в течение трех суток. Это было необычное камлание. Он не стучал в бубен в чуме, а бродил по тундре. За ним следовали два человека на оленях, запряженных в нарты. Сам Дюхаде рассказывал: „Я надел на себя только один шаманский костюм на голое тело, заставил завязать себе глаза и проходил по тундре три дня и три ночи… Стебли поблекших трав и кусты около моего чума ничего не знали и не могли мне ничего сказать про заблудившегося. Наконец, я спросил у (духа) хозяина речки, и он на третий день указал мне, и я наткнулся на совершенно обледенелого человека. Он еще был жив, мои спутники как можно скорее увезли его в чум”. Нечувствительность шамана к холоду указывает нам, что он находился в состоянии экстаза: „Хотя на мне была только одна шаманская парка, надетая на голое тело, я, однако, не поморозился, только сильно продрог, да и то почувствовал это, приехав к себе в чум”.

Эта способность шамана находить вещи и распознавать воров изумляла как соплеменников шамана, так и посторонних наблюдателей. А. А. Попов видел сам, как Дюхаде узнавал, кто из присутствующих спрятал за пазуху необходимые для священнодействия ритуальные предметы. „Через некоторое время шаман входит в чум, садится на свое место, несколько раз ударяет в бубен и слушает, прикладывая ухо к коже бубна. Затем встает с места и, наклонившись, начинает обнюхивать, совсем по-собачьи, следы”. Выслеживание привело шамана к цели. Встав перед человеком, спрятавшим ритуальный предмет и глядя на него в упор, Дюхаде триады ударил в бубен.

Нам нет нужды подозревать здесь обман со стороны шамана. Человек, который прячет от шамана предмет и знает, что подвергнется проверке, как правило, испытывает волнение. Учащаются удары сердца, меняется выражение глаз. Могу добавить, что я испытал все это сам, играя в захватывающую туркменскую игру „кольцо”. Суть ее такова. Играющие делятся на две партии. Ведущий одной партии незаметно вкладывает в руки кого-либо из своих людей небольшой предмет (не обязательно кольцо, можно перочинный нож и т. п.). Другая партия должна найти, у кого предмет. Эта игра — состязание в наблюдательности и в умении владеть собой. Она основана на той закономерности, что человек, которому вручен предмет, охвачен внезапным возбуждением. (Я поразился своему собственному волнению, когда ощутил в своей руке переданный ведущим нож.) Опытный игрок, регулируя дыхание, может скрыть свое волнение. Но наблюдательного противника трудно провести. Обычно вглядываются в „жилку” на шее — убыстренная пульсация выдает волнение. Но могут и внимательно изучать лицо игрока, прежде всего его глаза.

Думается, что умение шамана обнаруживать спрятанную вещь или находить „нюхом” воров объясняется его способностью почувствовать какие-то особенности в состоянии другого человека. Для этого, видимо, необязателен экстаз, но экстаз помогает сосредоточиться на ощущениях. Быть может, шаманы благодаря этому могли в некоторых случаях почувствовать состояние больного, понять, возможно ли выздоровление. Подчеркнем еще раз, что многие „чудеса” или „трюки” шамана основаны на усиленной экстазом обостренной восприимчивости органов чувств.

Сами шаманы, естественно, думали иначе. Уловленные сознанием ощущения представали в традиционных образах, пронизывавших все миропонимание шамана. Сигналы органов чувств воспринимались как голоса духов, животных, растений. Дюхаде, как мы помним, верил, что дух-кузнец вынул его глаза и вставил другие.

„Я и сам не знаю, где находятся эти вставленные глаза, думаю, под кожей. Когда камлаю, я ничего не вижу настоящими своими глазами, вижу теми, вставленными. Когда меня заставляют искать какую-либо потерянную вещь, завязывают мои настоящие глаза, и я вижу другими глазами гораздо лучше и острее, чем настоящими”. Дух также „просверлил ему уши” и дал способность понимать „разговоры растений”.

„И сам я удивляюсь, какая-нибудь маленькая кочка на болоте, на верхушке которой растут травы, как человек, предупреждает меня, а когда я иду с завязанными глазами, чтобы я не сбился с пути, указывает путь заблудившегося человека, которого разыскиваю”. По рассказам некоторых узбекских шаманов, духи показывают им пораженные болезнью части тела пациента. Эти места видятся черными. А иногда больной является их внутреннему взору закутанным в саван или лежащим на погребальных носилках. Это значит, что он неизлечим, обречен на смерть.

Для понимания природы экстаза важен тот факт, что экстаз порой распространялся не только на шамана, но и на других участников обряда. В сообщении начала XIX в. весьма образно описаны захваченные камланием своего шамана ненцы: „Корчей скобененные лица, кровью налившиеся выпученные глаза, широко растянутый пенящийся рот, плоский, с раздутыми ноздрями нос, встаращившиеся дыбом на голове черные волосья…”

Этнограф А. Л. Троицкая в 1925 г. присутствовала на шаманском обряде в Узбекистане. Камлание совершалось ради женщины, у которой после выкидышей не рождались дети. Ожидали, что обряд поможет. Под звуки бубна и пение шаманки пациентка быстро впала в экстаз. Она „стала неистовствовать, подскакивать на месте, трясти головой, размахивая руками, выкрикивать, иногда просто визжать, как бы в ужасе отстраняя от себя кого-то или что-то”. Когда обряд закончился, А. Л. Троицкая спросила больную, почему она так бьется и кричит во время сеанса. Та ответила, что „видит всевозможных чудовищ и животных, нападающих на нее, а она защищается. Иногда ей представляется мужчина ужасного вида, стремящийся овладеть ею. Потому-то, окруженная такими видениями, она не помнит, что делает и говорит”. (Но все-таки помнит, раз описывает угрожающих ей чудовищ.) Слова этой женщины ясно характеризуют ее экстаз как внушенное состояние. По наблюдениям А. Л. Троицкой, пациентка „очень быстро приходила в себя… Возможно, что она не могла довести себя до должного состояния, так как смущалась. В этом она признавалась мне впоследствии”.

В 70-х годах я несколько раз присутствовал на камланиях, проводимых узбекскими шаманками. Некоторые из участниц обряда впадали в экстаз, но это состояние, как правило, длилось недолго и, на мой взгляд, не захватывало их с должной силой. Я как-то сказал об этом женщинам. Они объяснили, что мое присутствие их стесняло. Обычно, когда нет мужчин, они быстрее приходят в экстаз и полностью отдаются своим видениям.

Итак, состояние экстаза присуще не только шаману. Его могут испытывать и другие участники камлания. Этот факт также обращен против представления, будто экстаз есть проявление психического расстройства шамана.

Объясняя экстаз как результат самовнушения, мы можем лучше понять проблему шаманского обучения. Каким путем постигал шаман секреты своего непростого ремесла? Казалось бы, трудно представить себе, чтобы новичок-шаман мог взяться за дело, не пройдя предварительной выучки у опытного мастера. Н. Н. Харузин писал: „Шаманские приемы у каждой народности более или менее строго выработаны. Отсюда следует, что специальное обучение шаману необходимо”. Однако этнографы собрали немного сведений, которые подтверждали бы существование „школы” шаманов. Обучение новичка искусным шаманом существовало у бурят; похоже, что своего рода шаманская „школа” была и у ненцев. Во второй половине XIX в. у ненцев подростка „похищали” и увозили в семью шамана-учителя. Там его учили обращаться с бубном, „притворяться, делать фокусы, читать непонятные слова, кричать на все звериные голоса, подражать змеиному шипу, голосом изображать медвежью походку по хворосту, беганье белки по ветвям”. И у селькупов „шаман, согласившийся обучить (начинающего), часто оставался в чуме родных молодого шамана и жил там некоторое время, реже увозил ученика к себе”.

Однако у многих народов традиции непосредственного обучения обнаружить не удалось. Нганасаны, например, „противятся суждению о том, что существует школа шамана или вообще обучение его кем-то”. По воззрениям нганасан, шаман должен делать то, что предписывают ему духи и божества. Обходились без выучки и среднеазиатские шаманы. Как объяснить отсутствие шаманской „школы”? Быть может, сам факт обучения держался в строжайшей тайне от посторонних? Нет. Просто „школа” — не единственный и не обязательный путь обучения. Нужными для шамана знаниями можно овладеть самостоятельно. Представления об устройстве мира, о духах известны всему коллективу, да и о деталях шаманской обрядности хорошо осведомлен каждый интересующийся этим предметом соплеменник шамана. Что касается навыков, то их дает практика. Это подчеркивал и

Н. Н. Харузин. „Само обучение заключается не только в усвоении обрядов, но и в развитии необходимых шаману качеств”, — писал он. Человек, который готовится стать шаманом, „во время подготовительного периода развивает и совершенствует эти качества. Он стремится увеличить количество и ясность видений и снов, учащать припадки, приводить себя в возбужденное состояние”.

Начинающий шаман ищет уединения. Вдали от посторонних глаз он пробует свои силы в пении, в искусстве владеть бубном. М. Н. Хангалов сообщал, что у бурят избранный духами молодой человек „удаляется в лес, на гору и там начинает у разведенного костра шаманить, призывая богов громким неестественным голосом, и нередко падает в обморок… Такое уединение отчасти полезно, потому что неофит здесь упражняется в телодвижениях, интонации голоса, мимике лица, чтобы начать свою будущую карьеру вполне подготовленным, искусным, ловким и находчивым”. И у селькупов будущий шаман часто уходил в тайгу или в пустой чум и пел в одиночестве. Селькупы говорили, что в это время „он учится петь, учится сам ходить по шаманским дорогам”.

Шаманам таджиков и узбеков полагалось 40 суток сидеть дома в ритуальной изоляции. Оставшись наедине с самим собой, шаман приучал себя к своей новой роли. Он не только учился петь и проводить ритуал, но прежде всего развивал в себе способность впадать в экстаз и созерцать духов. Он должен был овладеть техникой самогипноза, а это достигалось постоянными упражнениями.

Обучение шамана не заканчивалось с подготовительным периодом. По словам этнографа Г. Д. Вербова, чтобы научиться основным приемам, будущему шаману обычно было достаточно одной ночи, но, чтобы достичь мастерства, требовались долгие годы. Обучение ненецкого шамана, считает Л. В. Хомич, продолжалось в обшей сложности до 20 лет. Длительный и трудный процесс профессионального роста находил свое отражение в костюме и атрибутах шамана. Как уже говорилось, шаман не сразу получал все части костюма, бубен и другие ритуальные предметы. Соплеменники, убедившись, что шаман совершенствует свое искусство, давали ему понять: пришла пора обзавестись еще одним шаманским атрибутом. Он, несомненно, и сам осознавал это. Его уверенность в своих силах создавала почву для галлюцинаций или снов, в которых он видел духов, предписывающих ему сделать бубен или кафтан.

С рассмотрением экстаза связан еще один вопрос. У многих народов сложилось убеждение, что с возрастом „сила” шамана убывает. Кеты, в частности, думали, что шаманские духи-помощники („небесные люди”) страдают от старости своего хозяина, просят его дать им „молодую человеческую кость”. Шаман искал себе замену. Если он не спешил избрать преемника, духи постепенно покидали его. Чуть было не стала преемницей шамана этнограф Е. Д. Прокофьева. Она знала селькупский язык, и 63-летний шаман-селькуп принял ее за свою. Он доверил ей честь подсушить у костра бубен (т. е. выступить в роли помощницы), а после камлания сказал: „Ты должна приехать ко мне на следующую весну! Я стал старый, духи меня мучают, я получил их от матери и мне некому их передать. Ты приедешь, я тебе их передам, освобожусь. Если ты не захочешь приехать, он тебя приведет!” С этими словами шаман снял с бубна и отдал ей подвеску в виде человеческой фигуры (наподобие якутских изображений духа-покровителя эмэгэт). „К великому сожалению, — писала Е. Д. Прокофьева, — в (следующем) 1934 г. поездка не состоялась”.

Нам нетрудно понять, почему духам „не подходил” состарившийся шаман. В виде духов перед шаманом представали его собственные ощущения. Он уже тяготился обязанностью служить духам. Ему уже было труднее, чем прежде, сосредоточиваться на своих видениях и переноситься в воображаемые миры. Экстаз требовал огромного нервного напряжения, и не всякий человек был способен на такую затрату сил в преклонные годы.

Здоров ли шаман? Для соплеменников шамана здесь не было загадки. Конечно, здоров. „Шаманская болезнь” считалась заболеванием, но потом шаман, по мнению окружающих, выздоравливал. Вообще шамана везде прекрасно отличали от нервнобольного человека, и это надо подчеркнуть, чтобы не было искажений в опенке традиционной культуры коренных народов Сибири и Севера.

Дети природы” — оленеводы, охотники, рыболовы — были достаточно трезвыми и практичными людьми и вовсе не спешили вверить свои судьбы любому субъекту, который трясся в беспамятстве и завывал по ночам. Они желали убедиться в том, что причиненная духами болезнь сделала человека шаманом. У некоторых народов (например, эскимосов) чуть ли не каждый взрослый мужчина считал себя способным к шаманству, но эти претензии отвергались. Шаман должен был получить признание окружающих. Для этого соплеменники испытывали его. Проверка и, как результат ее, признание были непременными условиями шаманской деятельности.

Нганасаны экзаменовали возможного кандидата в шаманы следующим образом. „Для его проверки шьют глазную повязку из шкурки дикого оленя и предлагают с завязанными глазами разыскивать различные предметы, перешагивать через положенный на землю хорей, ходить по тундре, не натыкаясь на кусты, не проваливаясь в ямы, обходя препятствия”. У хантов будущий шаман, увидев сон, в котором верховный бог Торум повелевал ему начать ворожить и лечить, некоторое время держал свое избрание в тайне, боясь прослыть сумасшедшим. Он устраивал себе проверку сам. В течение двух-трех лет он должен был выяснить для себя, правильно ли он определяет места для рыбной ловли, оправдываются ли его советы в охотничьем промысле. „Добычливость считалась верным признаком действительного избранничества”. Если оказывалось, что избранник добычлив и его советы помогают другим, он сообщал окружающим о своем призвании.

Проверка предполагала и испытание способности впадать в экстаз. Когда у казахов кто-либо объявлял себя шаманом, то он по требованию народа должен был „в трескучий мороз ходить по снегу босиком, с обнаженной головой, лизать языком раскаленные докрасна железные предметы. Если он при таких испытаниях остается невредимым, то, значит, добрые духи покровительствуют ему”.

Случалось, что окружающие не признавали за претендентом способностей к шаманству и обвиняли его в самозванстве. Об этом сообщают исследователи кетов, хантов. Ханты считали такого неудачника просто сумасшедшим. По их представлениям, он мог внезапно исчезнуть, если бы решился начать камлать, так как его унесли бы духи.

Проверка шамана происходила и после того, как он уже проявил себя и приобрел опыт. Она была постоянной в течение всей его жизни. У ульчей шаман подвергался испытаниям во время больших поминок, когда он отправлял души умерших на „тот свет”. Обычно шамана привозили из другого селения. Во время камлания он должен был „увидеть” эти души. „Хороший шаман угадывает: сколько умерло, во что умиравшие были одеты, в каком порядке следовала их смерть, когда они умерли, днем или ночью. Если шаман ошибался… то поминки считались неудачными. Именно здесь шаман должен был подтвердить свое право на шаманство. Если он ошибался, его ругали и даже били”.

Такой же обычай был и у нанайцев. Во время камлания шаман разыскивал душу умершего во вселенной. Вот он „нашел” ее. Но та ли это душа? Чтобы исключить ошибку, шаман обращался к родственникам умершего с вопросами, приводя себя все в больший и больший экстаз равномерными ударами в бубен.

Он спрашивал: „Правда ли, что этот человек умер, когда его сына не было дома?” — „Правда”, — отвечали родичи хором. „Правда ли, что когда делали гроб, то одна доска была попорчена гвоздями?” — „Правда”. — „Правда ли, что он, умирая, позвал проститься всех родных и что старшего сына в это время не было дома?” — „Правда”, — отвечали шаману. „Неумелое отгадывание примет влечет за собой неудовольствие родных”, — сообщал П. П. Шимкевич. Он полагал, что помощник шамана „всеми мерами заранее разузнает все особенности похорон покойника, отгадывание которых закрепляет славу шамана”. Его впечатления очень интересны. „Нужно было видеть, с каким трепетом и волнением наблюдали родные за процессом отгадывания шаманом. После некоторых неудач шаман все-таки благополучно доказал родным, что вложенная в фаню (изображение. — В. Б.) душа по приметам принадлежит данному покойнику. Старший сын умершего, между прочим, сказал мне: „Счастье его, что он нашел душу, а то бы я его избил до полусмерти; молодец шаман: он всегда удачно делает поминки”. Эта проверка далась шаману нелегко: „измученный, весь дрожа от волнения, шаман сел на свое место, чтобы передохнуть”.

У разных народов проверка шамана принимала свои формы, но смысл ее всегда был один: шаману надлежало на деле доказать, что духи оказывают ему помощь. От удачного лечения, сбывшихся предсказаний, верных советов зависел авторитет шамана, его „карьера”. Неудачи шамана означали, что он утратил власть над духами; окружающие теряли к нему доверие и переставали обращаться за помощью.

Подведем итоги. Безумства шамана во время „шаманской болезни” и припадки во время камлания не следует рассматривать как проявления какого-либо наследственного заболевания. „Странности” ритуального или повседневного поведения шамана зависели от характера роли, в которую он вжился всем своим существом. Эта роль доставалась разным людям. Одни не были в состоянии воплотить в себе образ и в лучшем случае довольствовались лишь частичным исполнением шаманских функций. Другие справлялись с задачей, но с возрастом стремились „избавиться от духов” и передать свою роль кому-нибудь помоложе. Третьи несли бремя шаманского служения до последнего вздоха.

Важно сознавать, что шаман жил очень напряженной внутренней жизнью. П. И. Третьяков оставил нам прекрасное описание эвенкийского шамана: „Отдаваясь представлениям своего воображения, он становился тревожен, пуглив, в особенности ночью, когда голова его наполнялась разными сновидениями, С приближением дня, назначенного для шаманства, — заклинатель терял сон, впадал в забытье и по нескольку часов смотрел неподвижно на один предмет. Бледный, истомленный, с острым проницательным взглядом, человек этот производил странное впечатление”. С такой характеристикой соглашался С. М. Широкогоров: „Растрачивая много энергии на камлание, переутомляя себя свыше меры, находясь все время в состоянии готовности принять духов, а следовательно, в состоянии большого нервного напряжения, шаманы никогда не имеют здорового, беззаботного вида, но обычно истощены, худы, всегда задумчивы и сосредоточенны. Сложнейшая психическая жизнь этих людей… которые все время, даже во сне, находятся под влиянием (веры в) духов и постоянно пользуются своим сном для сношений с другими шаманами и духами, накладывает на них особый отпечаток”. Недаром нанайский шаман сказал Л. Я. Штернбергу: „Шаманить тяжело, очень тяжело, легче лес рубить, чем шаманить”, а сам Л. Я. Штернберг написал: „Талант шамана не дар, а бремя”.

Выдержать это напряжение, видимо, был способен не каждый. У человека могло не хватить сил, уверенности в себе, могли сдать нервы. Именно это, наверное, происходило, когда шаман умирал во время сеанса, внушив себе поражение в борьбе с враждебными духами. Шаман мог убедить себя и в том, что духи, рассерженные его ослушанием или каким-либо иным проступком, требуют его смерти или карают болезнью. Бывало, что духи, „наказав” шамана, „покидали” его, и он проводил остаток своей жизни инвалидом. В. Л. Серошевский писал о старом якуте, который под влиянием христианской проповеди убедился в „греховности” шаманства и прекратил шаманить: „духи разгневались и ослепили его”.

Но немало шаманов встречали конец своих дней в добром здравии и рассудке, окруженные почетом сородичей. А. В. Анохин писал об одном алтайском шамане: „Сангыэак дожил до глубокой старости и часто впадал в беспамятство. Алтайцы очень любили его камлание и часто обессилевшего от старости приносили на шкуре быка в свои аилы”. В. И. Анучин сообщал о кетах: „Великий шаман — очень редкое явление, и всегда это — престарелые старики”. По материалам Е. Д. Прокофьевой, среди селькупов „жили и очень старые шаманы, которые до смерти сохраняли большую шаманскую силу”.

Пока шаман исправно исполнял свою трудную и ответственную роль, он был здоров. Его обмороков и припадков требовала логика выпавшей ему роли. Будучи полностью во власти веры в духов, он в то же время контролировал свое воображение, иначе не смог бы остаться в рамках образа, который ему полагалось воплощать всем своим существом, каждым помыслом и жестом. Как только шаман терял контроль над своими видениями, он мог стать — нервнобольным человеком. Но перестав управлять собой, он уже и не был шаманом.

Эти выводы основаны на этнографических данных. Жаль, что союз медицины и этнографии в этой области не сложился. Отечественная медицина не уделила шаманству много внимания. Медики, вместо того чтобы вести исследования вместе с этнографами, в основном комментировали их материалы. Впрочем, у медиков были и кое-какие собственные наблюдения. Когда алтайский кам Мампый в 1909 г. посетил Томск, его осматривал врач В. В. Карелин. По его заключению, „Мампый как в физическом, так и в умственном и психическом отношениях человек вполне нормальный, с довольно хорошим развитием”.

Заканчивая разговор о здоровье, взглянем на шаманство в целом. Пытаясь понять окружающий мир, человечество пришло к вере в духов. Вера в могущественных духов принижала человека, подавляла его волю, внушала чувство неполноценности и бессилия. Но люди не пожелали жить в вечной зависимости от духов и „изобрели” средства защиты от них, научились „управлять” ими. Это позволило нашим предкам сохранять душевное равновесие в трудной борьбе с природой.