Когда труба зовет

МАЯК ПОБЕДЫ

Маленькая надувная лодка плавно покачивается на пологих волнах. Ее низкие борта чуть возвышаются над свинцовой водой Финского залива. В лодке сидят три матроса. Двое напряженно всматриваются в ночь, третий — ритмично вздымает короткие весла.　

Тучи плотной пеленой висят над морем. За ними прячутся и луна и звезды. Косой дождь настойчиво, нудно барабанит по звонким бортам. И сколько ни всматривайся — кругом только волны, рябые от дождевых капель. Они вырастают за кормой лодки, нависают над ней. Кажется, что именно вот эта волна перевалит через низкий борт, захлестнет лодку, и тогда — конец. Но и эта волна, как другие, лишь приподнимает моряков и убегает дальше. Волны быстро бегут одна за другой, и от этого морякам кажется, будто бы их скорлупка стоит на месте, хотя прошло уже больше часа, как отвалила она от подводной лодки.　

И больше часа гребет матрос Зураб Кичахмадзе. Пот катится по его лицу, порой застилает глаза. Бушлат, стянутый ремнем, на котором висят автоматные диски и гранаты, сковывает движения. Зураб устал, но не просит сменить его. Да и некому. На корме сидит старшина первой статьи Лобанов — командир этой маленькой группы; у него в руках шлюпочный компас, по которому он определяет курс. Где это видано, чтобы командир греб, а матрос курс указывал? На носу лодки, сразу за спиной Зураба, устроился радист Губенко. Этому устав запрещает браться за весла: устанут руки и тогда он такую тарабарщину начнет ключом выстукивать, что ни один радист не примет.　

Зураб старается не думать об усталости. Его беспокоит одно: не сбились ли они с курса? В такую погоду, да еще на такой посудине — это запросто может случиться. А тогда… Проскочит лодка мимо островка — и прямо в лапы к фашистам!..　

Зураб не новичок на фронте, не трус. Воевать он начал с сорок второго года, был под Сталинградом, в Онежской флотилии, а оттуда попал на Балтийский флот. И никогда его не могли упрекнуть в трусости, везде он честь берег больше жизни.　

Был он и артиллеристом, и пехотинцем, и разведчиком, и истребителем танков. Даже в кавалерии прослужил два месяца. Многое он повидал за годы войны, а вот страшновато ему. Не за жизнь свою боится. Страшит другое: если проскочит лодка мимо островка — некому будет выполнить задание командования, и многие товарищи зря погибнут. Почему? Тяжело плавать по Финскому заливу даже в мирные дни: на каждой миле подстерегают камни и мели. Одно спасение — внимательно следить за маяками, по ним определять точное место корабля. Но за годы войны взорвали маяки. Как теперь кораблю найти дорогу? Только на точность приборов и надейся.　

А немцы набросали в Финский залив магнитных мин. Большие, способные переломить корабль, как щепку, они смирнехонько лежат на илистом дне и подстерегают жертву. Вот и перед этим маленьким островком минное поле. Над ним идет сейчас резиновая лодка. Какие стоят мины, сколько их — знают только фашисты и волны, вечно бегущие куда-то. Но волны молчат, а у фашистов не спросишь. Значит вырвать у моря надо эту тайну, вырвать в эти дни: даже в воздухе чувствуется конец войны; не сегодня-завтра пойдут здесь корабли с десантом, чтобы сбить фашистов с последних позиций, за которые они уцепились.　

Понимал это Зураб, и пошел добровольцем в наблюдатели на островок, затерявшийся среди волн.　

— Шабаш, — сказал вдруг Лобанов, сказал так тихо, что Зураб скорее почувствовал, чем услышал эту команду, и осторожно положил весла на упругие борта лодки.　

— Точно, с правого борта буруны, — прошептал Губенко, молчавший до сих пор.　

Зураб прислушался. Действительно, справа доносился ровный гул. Сомнений быть не могло: там волны разбивались о какую-то преграду.　

— Давай туда, — прошептал Лобанов и оттянул затвор автомата.　

Лязгнул затвором и Губенко.　

Зураб развернул лодку, и она, теперь уже кормой вперед, осторожно пошла к островку. Шум волн усиливался с каждой минутой. Скоро стал слышен и плеск воды, с ходу налетевший на препятствие.　

Островок вынырнул из темноты неожиданно. Как черная грозовая туча он закрыл горизонт. И чем ближе подходила к нему лодка, тем четче становились его очертания, тем больше островок походил на старую крепость. Зурабу казалось, что он видит даже зубцы, башни. А вон и часовой! Он стоит на стене и смотрит в море.　

Зураб невольно подумал: «Ошиблась разведка! Занят островок немцами!» Только подумал, а руки уже вцепились в весла, опустили их в воду, сдерживая лодку.　

Лобанов ободряюще похлопал Зураба ладонью по ноге.　

«Вот ведь какое наваждение: столб за часового принял!» — подумал Зураб.　

Островок уже рядом. Можно различить отдельные валуны, через которые с рокотом переваливаются волны. Чуть правее — валунов нет. Там проход в маленькую бухточку. Зураб направил лодку туда. Волна, набежавшая сзади, подхватила ее, понесла на гребне. Еще минута — и лодка в бухточке. Здесь волны слабее, спокойнее.　

Зураб осторожно подвел лодку к каменистому берегу. Лобанов вскарабкался на камни, прислушался, сделал шаг вперед — и сразу исчез, словно провалился в какую-то яму.　

Несколько взмахов весел — и лодка отошла от берега. Она снова покачивается на волнах около выхода из бухточки. Теперь остается только ждать. Если на островке никого нет — Лобанов вернется на берег и тихонько свистнет. А если там немцы… Что ж, тогда они, двое, постараются уйти незамеченными и высадятся на соседнем островке в двух милях к западу отсюда.　

Но это потом, а пока ждать…　

Появился Лобанов тоже неожиданно. Зураб только заметил, вдруг один из прибрежных камней стал выше. Вскоре раздался легкий условный свист. За спиной Зураба радостно чертыхнулся Губенко.　

Зураб снова осторожно подвел лодку к скользкому валуну, и Губенко, с радиостанцией за спиной, вылез на него. Зураб вынул весла из уключин, протянул их Лобанову и спросил:　

— Выходить?　

— Выходи, — ответил старшина и протянул руку.　

Зураб вылез на валун. Потом втащил лодку, выпустил из нее воздух. Лодка стала плоской, как блин, ее свернули в трубку и засунули между двух валунов.　

— За мной, — спокойно, словно он находился у себя дома, скомандовал Лобанов и пошел по еле заметной тропинке к центру островка. Подъем скоро кончился. Матросы остановились на большой площадке возле груды битого кирпича.　

— Все, что осталось от маяка, — сказал Лобанов, взобравшись на кучу кирпичей. — Много сейчас, конечно, не увидишь, но общее представление об острове иметь надо.　

Черное тело островка отчетливо видно на более светлом фоне моря. Это — каменная гряда, забытая среди волн. С северной стороны, откуда пришла лодка, два каменных мыса, как клешни. Между ними — бухточка. Ни одного дерева. Куда ни глянешь — везде камни.　

— Вон откуда они могут прийти, — говорит Лобанов и тычет пальцем на юг.　

Матросы смотрят в ту сторону. Ничего не видно. Тонет во мраке берег, занятый врагом. До него около пяти миль. Пять миль — девять километров. Девять километров до врага, более трехсот — до товарищей.　

Лобанов слезает с груды кирпича и, опустившись на колени, ползет в какую-то щель. Матросы молча следуют за ним. Темень кромешная. Под руками битый кирпич.　

— Осторожно, ступеньки, — предупреждает Лобанов.　

Проход неожиданно становится шире, выше, и Зураб　выпрямляется. Его руки ощупывают каменную кладку, а ноги осторожно спускаются по стертым, но гладким ступенькам. Вот и какая-то площадка. Лобанов включает электрический фонарь. Яркий холодный луч ударяет в мокрую стену, скользит по ней. За ним, как привязанные, следуют взгляды моряков.　

Пробежав по стенам подвала, белое пятно соскальзывает на пол. Теперь моряки видят кирпичи, обломки старых бочек, ящиков и кучу потемневшего, подтаявшего снега.　

— Стой, старшина, — говорит Губенко и берет фонарь из рук Лобанова.　

Белый круг снова скользит по полу, по стенам. Наконец он замирает на сравнительно сухом месте.　

— Здесь рацию поставлю, — будто сам с собой разговаривает Губенко.　

Под радиостанцию подложены четыре кирпича, и она, прикрытая бушлатом Губенко, стоит на самом сухом месте в подвале.　

Осмотрели и потолок. Большая трещина, как застывшая молния, разрезала его. Лобанов поднес к ней папироску и дым скользнул, затерялся между камней.　

— Труба уже есть, а на печку кирпича хватит, — немедленно заметил Губенко.　

— А ну, посвети, а я выйду посмотрю, не пробивается ли свет. Чуть что — сигнал подам, — строго взглянув на Губенко, сказал Лобанов, передал фонарь Зурабу и вылез из подвала.　

Выждав немного, Зураб провел по щели лучом фонаря. Лобанов молчал. Луч медленно полз по щели, замирая на самых широких ее местах.　

— Порядок полный, — сказал Лобанов, спускаясь в подвал. — Значит, здесь будет наша главная база… Вы отдыхайте, а я вахтить пойду.　

Лобанов ушел, а Губенко с Зурабом сгребли щепки в угол, выбросили снег и мусор. Потом Губенко, тихонько ругая кого-то, расстелил на полу плащ-палатку и шутливо доложил, приложив пальцы к виску:　

— Перина взбита!　

Легли рядышком, тесно прижавшись друг к другу. Губенко еще немного поворчал: дескать, служба у него дурацкая, что ни один порядочный, уважающий себя человек никогда не уснет на такой подстилке, — и вдруг захрапел, нежно обняв товарища. А Зураб не мог уснуть. Он лежал лицом к стене и прислушивался к ровному шуму прибоя, который сквозь каменную толщу доносился, как протяжные, тяжелые вздохи. Словно морю надоела эта война, словно оно стосковалось по мирным солнечным дням.　

А старшина Лобанов в это время сидел на груде камней и ощупывал глазами море. Ни одного огонька, ни силуэта корабля, ни рыбачьей лодки. Пустота, мрак.　

Утром, когда стали отчетливо видны все предметы, Лобанов разбудил товарищей, и они, поеживаясь от холода, вылезли из подвала. Серое небо, с которого не переставая сыпался тот же, что и вчера, мелкий и нудный дождик, словно низкая крыша, придавило островок, спрятало его от глаз береговых наблюдателей.　

— Облазить и изучить остров так, чтобы знать его, как свой кубрик, — сурово сдвинув брови, приказал Лобанов. Он погладил рукой подбородок и добавил после небольшой паузы: — Пользоваться надо, что с берега ничего не видно. В ясные дни в подвале отсиживаться будем. Понятно? Действуйте!　

Матросы козырнули старшине, машинально, по привычке, выработанной за годы службы, повернулись «кругом», сделали несколько шагов и остановились. Впереди — обрыв в море.　

Обрыв — гранитная скала высотой метров в пять. Она прорезана неглубокими трещинами. А внизу — черные мокрые глыбы валунов. Волны наскакивают на них, словно хотят сбить с насиженных мест, с разбега бросаются на гранитную стену, разбиваются о нее и, злобно шипя, отступают, устилая свой путь пеной. И в этот момент опять из воды высовываются валуны. Они будто дразнят: «А ну, давай еще!»　

Матросы пошли по кромке обрывистого берега. Везде изрезанная гранитная скала. Высадиться на островок можно только в той бухточке, в которую проскользнули они сами, или на южной косе, далеко врезавшейся в море.　

— Держаться здесь можно, — сказал Зураб, сворачивая папиросу. — И почему они островок без присмотра оставили?　

— Не до жиру, быть бы живу, — неожиданно зло ответил Губенко. — Не поймешь?　

— Зачем загадки загадывать, если и сам отгадать не можешь?　

— Соображать надо! — Губенко многозначительно покрутил пальцем около виска. — Если здесь пусто, то, конечно, дело темное.　

— А ну, говори!　

— Им бы фронт хоть недельку еще удержать, а ты с островком носишься!　

Зураб и сам подумывал об этом и задал вопрос лишь для того, чтобы Губенко заговорил. Очень хорошо, когда товарищ с тобой разговаривает.　

— Кацо! Вернемся на базу — сам ходатайствовать буду, чтобы тебе звание профессора дали!　

— И не выдумывай! — с притворным испугом замахал руками Губенко. — Еще заставят таких, как ты, обучать!　

Так, беззлобно подшучивая друг над другом, они шли по островку. Больше наседал Губенко. Последнее слово чаще всего оставалось тоже за ним. Но Зураб не обижался: разве можно на друга сердиться? Да и Губенко шутил не зло. Он тоже дорожил дружбой с Зурабом. Началась она почти год назад. В тот день они случайно встретились в городе. Не успели поговорить, как раздался сигнал воздушной тревоги. Пришлось бежать в убежище. Оно помещалось в подвале большого дома. Там было полно детей, женщин и стариков. Из настоящих мужчин — только они с Зурабом. Лица у всех одеревеневшие, в глазах — ожидание, страх.　

А фашистские самолеты бросают бомбы. Земля вздрагивает, кажется, весь подвал ходуном ходит. Вскоре одна из бомб грохнула так близко, что со стен посыпалась штукатурка и погас свет. Люди притихли. Кто-то начал всхлипывать. Губенко почувствовал, что и у него спазм сжимает горло. Захотелось выскочить из этого душного подвала. Еще немного — он бы так и сделал, но в это время зажгли фонарь и сразу же Зураб крикнул:　

— А ну, шире круг! Запевай, кацо!　

Голос у него был властный, и Губенко не посмел ослушаться: запел сиплым голосом глупый куплет, каким-то чудом всплывший в памяти:　

Зураб поднялся на носки и поплыл по кругу, поплыл мимо недоумевающих людей, поплыл задорно сверкая глазами, подстегивая себя гортанными выкриками.　

И прошло оцепенение, владевшее людьми: уже несколько человек подпевало Губенко, а еще больше отбивало такт ладонями.　

— Чего это ты плясать вздумал? — спросил Губенко, когда дали отбои воздушной тревоги и они вышли из убежища.　

— Понимаешь, страшно стало, — чистосердечно признался Зураб. — Очень страшно!.. А зачем перед страхом на колени становиться?　

А потом, когда попали в один батальон морской пехоты, Губенко убедился, что Зураб и в бою перед смертью на колени не становится.　

Кончен осмотр островка. Снова они все трое стоят у развалин маяка. Здесь поверх гранита лежит слой земли сантиметров в двадцать, кое-где робко пробивается травка. Есть даже подобие клумбы. Она, видимо, раньше была обложена кирпичами: еще и сейчас торчат из земли их углы.　

Сквозь пелену дождя чуть виден соседний островок. Это просто скала, торчащая среди волн. Только чайкам и сидеть на ней.　

Берега, занятого врагом, сегодня не видно.　

— Все ясно? — спросил Лобанов, пытливо глядя на товарищей.　

— Так точно, ясно, — ответил Губенко, вздохнул и полез в подвал.　

Там он скинул с себя бушлат, уселся у радиостанции, открыл ее и начал осматривать радиолампы, конденсаторы, проводники, чуть слышно насвистывая какой-то веселый мотив. Лобанов лег спать, а Зураб, прикрыв автомат плащ-палаткой, улегся снаружи среди камней. Он наблюдал за морем.　

Три дня прошло спокойно: на минном поле не появлялось ни одно суденышко, к островку не подходил ни один из фашистских катеров, скользивших вдоль чуть заметной полоски берега.　

Впервые заметив эти катера, моряки сразу же отправились в подвал. Среди камней остался лишь наблюдатель. Но скоро они поняли, что фашисты с катеров не обращают внимания на островок. Теперь, при появлении катеров, моряки уже не прятались, а продолжали спокойно лежать на камнях.　

Все эти дни Зураб и Губенко безропотно выполняли распоряжения старшины, исправно выходили на вахту, но Лобанов чувствовал: что-то нарушило нормальный ход жизни, что-то, как ржавчина, ест людей.　

Особенно заметно это было на Зурабе. Он перестал бриться и почти все свое свободное время спал или лежал, уставившись глазами в одну точку. Он уже не откликался на шутки Губенко. В лучшем случае — покосится на товарища, скользнет по нему взглядом, как по пустому месту, и опять будто спит с открытыми глазами.　

Да и шутки Губенко стали злыми, ехидными.　

Это настораживало Лобанова. Парни были как парни, сам выбрал из сотен — и такой неожиданный оборот….　

С Зурабом встречался еще под Сталинградом, а с Губенко — с сорок третьего неразлучен, если, конечно, не　считать тех месяцев, когда в госпиталях лежали. Ведь потому и выбрал их, что как на себя надеялся: в бою промашки не дадут, а Губенко, кроме того, и радист первоклассный.　

Дружба тоже много значит: мало ли что случиться может, а друзья — не подведут. Особенно такие, как эти двое. Оба они жизнь любят, значит, изо всех сил они будут стараться задание выполнить.　

Эти мысли не давали покоя, и Лобанов, отдохнувший после ночной вахты, решил поговорить с товарищами откровенно. Он встал с жесткой постели, затянул потуже ремень и вышел из подвала. По небу неслись рваные косматые тучи, и море было покрыто движущимися темными пятнами. Волны с белыми пенными гребнями неслись на островок и разбивались о его берега, вздымая к небу столбы радужных брызг. Пахло соленой водой и водорослями.　

Все это знакомо, даже немного надоело, и Лобанов отвернулся от моря. На развалинах маяка лежал Губенко. Сейчас он был наблюдателем. Но Лобанова заинтересовало поведение Зураба, который ползал по земле, словно искал что-то. Старшина подошел ближе и все стало ясно: матрос восстанавливал вокруг клумбы каменный барьерчик. Кирпичи он брал любовно и так же любовно вдавливал их углом в землю.　

Лобанов сделал еще несколько шагов и ногами разрушил все, что восстановил Зураб. Тот вскочил на ноги и исподлобья недоумевающе посмотрел на старшину. Его губа предательски дрожала, дергалась, обнажая белые зубы.　

— Нельзя, Зураб, ничего нельзя здесь пока изменять, — как можно спокойнее сказал Лобанов, протягивая кисет. — Вдруг с самолета заметят? Чуешь, какая карусель получится?　

Зураб кивнул головой, но закуривать не стал: обиделся. Только примерно через час он сказал, криво усмехаясь:　

— Хорошо, старшина. Распухну от безделья, но ничего не трону. Пальцем не шевельну!　

Долго все трое сидели молча. Потом Губенко словно прорвало. Он проклял фашистов, которые поставили это минное поле и забыли о нем, и вдруг набросился на Зураба:　

— Какого черта ты морду воротишь? Солнце, воздух — без карточек! Сюда вишни, яблони посадить — лучшего места на всей земле не найдешь!　

Зураб вздрогнул, впился черными глазами в Губенко, но уже через минуту опять медленно опустил веки, откинулся назад, повалился спиной на рыжий валун и, сдерживаясь, сказал:　

— Зачем обидные слова говоришь? В злых словах нет правды… Будут здесь и яблони, и вишни… Когда будут? Я не деревья садить сюда пришел! Работать пришел! А что здесь? Тишина! — последнее слово Зураб произнес так, словно выругался. — Без работы кинжал ржавеет, а я человек!　

Лобанов пытливо смотрел на Губенко. Тот машинально ковырял землю и молчал. И Лобанов догадался, что он согласен с Зурабом, что оба они страдают от безделья, стыдятся его.　

Действительно, разве легко человеку, который все время был занят, вдруг оказаться без работы? Взять для примера самого Лобанова. Ему сорок лет. До войны плавал на пароходе по Волге и Каме. Нечего и говорить, что он куда спокойнее и выдержаннее, чем этот молодняк. Но и ему тошно здесь. Если бы не специальное задание, ни за какие деньги не согласился бы жить на этом островке, хотя маячный сторож и большая величина.　

Только подумал так, и сразу понял, что это пустые слова: если прикажут, пойдет он сюда и после войны. Родина тем и сильна, что много у нее преданных сынов, готовых ради нее на любое дело. Разве мало сейчас солдат, которые, подобно Лобанову, сидят на таких вот островках, на наблюдательных пунктах, в сырых ямах, на горных вершинах? Они, словно маяки, разбросаны на пути к победе. Невелик каждый из них в отдельности, но не сработай он в нужную минуту — замедлится общее победоносное движение.　

Почетно и лестно служить на любом из них. Даже если фамилия твоя народу неизвестна.　

Узнал Лобанов причину разлада в маленькой своей семье — и легче ему стало. Он посмотрел на часы — было около двенадцати — и сказал, четко выговаривая слова:　

— Будем жить по корабельному распорядку… Приступить к приборке!　

Матросы удивленно посмотрели на старшину: шутит? Нет, серые глаза Лобанова были строги, в углах рта залегла жесткая складка.　

— Не слышали команды? — спросил он, вставая и оправляя бушлат.　

Матросы вскочили на ноги и исчезли в подвале.　

А утром, когда стрелки часов показывали шесть, Лобанов спустился в подвал, направил свет фонаря на лица матросов и впервые за последние годы прозвучала здесь команда:　

— Вставать, койки вязать!　

Еще минута и новая команда:　

— Приготовиться к утреннему осмотру!　

Только две команды пока и подал он, а уже исчезла пелена безразличия с глаз Зураба, быстрыми, точными стали его движения.　

С этой минуты жизнь на островке пошла точно по корабельному распорядку: физзарядка, «проворачивание механизмов», уборка помещения. Даже боевой подготовкой стали заниматься: Губенко объяснял товарищам устройство радиостанции.　

Кончился пятый день. По-прежнему с мерным рокотом бились волны об островок, осыпая валуны радужными брызгами. По-прежнему спокойно садились чайки на прибрежные камни. Казалось, ничего не изменилось ни на этом островке, ни в море. Но от зорких матросских глаз не скрылась ни подводная лодка, ни сторожевой корабль фашистов, которые вчера ночью прошли через минное поле по извилистому фарватеру, похожему на согнутую в колене ногу. Засекли моряки и точку поворота.　

И тогда на пятую ночь заработала радиостанция Губенко. Товарищи с волнением следили за его сосредоточенным лицом, прислушивались к дробному стуку ключа. Белесые брови радиста собрались у переносицы, губы сжаты в полоску.　

Но вот радостная улыбка расплылась по лицу Губенко. Заулыбались и остальные.　

— Принимают, кацо? — спросил Зураб.　

Губенко покосился на него, и замер, сжался Зураб: честное слово, он не подумал о том, что мешает товарищу.　

И вдруг Губенко выругался, лицо у него заострилось, стало злым и жестоким. Еще несколько минут он копошился около радиостанции, потом выключил ее, снял наушники и сказал, повернувшись к товарищам:　

— Все передал. Корабли завтра пойдут. Еще что-то передавали, но фашисты засекли… Глушат, гады! Такой треск, что ушам больно.　

Лобанов взглянул на часы и пробасил:　

— Переходи на запасную волну.　

— Пробовал, товарищ старшина. Только высунусь — навалятся и глушат, спасу нет.　

Тихо стало в подвале. Так тихо, что все отчетливо услышали слабое потрескивание сухих щепочек в костре, который был разложен на цементном полу подвала. Маленькие языки пламени чуть заметно дрожали, бросая красноватые отблески на лица матросов и на стену подвала.　

Лобанов отодвинулся в тень, посмотрел на товарищей. Губенко опять включил радиостанцию и копошился около нее, копошился с таким видом, будто он не в тылу врага, будто не его засекли вражеские пеленгаторы… Да, хороший Губенко радист и матрос. Прикажи ему продолжать передачу — до тех пор ключом стучать будет, пока не умрет…　

И Зураб не подведет. Сейчас он сидит неподвижно. Его черные лохматые брови сошлись над переносицей. Углы губ чуть опустились вниз и кажется, что Зураб усмехается, вспомнив что-то хорошее. Только глаза строгие…　

На товарищей надейся, старшина, а решай сам…　

— Что предпримем? — спросил, наконец, Лобанов. — Раз засекли нашу рацию, значит, завтра обязательно обшарят островок… Может, переберемся на соседний? Приказ предусматривает и такой вариант… Оттуда подсвечивать будем…　

Несколько минут все молчали. И вдруг Губенко, который, казалось, и не слушал старшину, сказал:　

— Не можем переходить. Ведь наши-то не знают,　что мы туда перебазируемся. Ошибутся штурманы в прокладке курса.　

— Может оттуда передашь? — спросил Зураб.　

— А если нет? Ведь теперь немцы следят за этим районом. Так всю ночь и будем мотаться между островами?.. Скажи, старшина, если мы подсветим оттуда, штурманам легче будет найти нужный курс?　

— Отсюда легче.　

— Тогда зачем предлагаешь переходить? — пожал плечами Зураб. Он осмотрел свой автомат и спросил обычным тоном: — Разрешите заступать на пост, товарищ старшина?　

Лобанов кивнул. Жизнь продолжается. И ничто не изменит ее хода. Солдат ко всему готов. Но все-таки Лобанову не по себе: предполагал, что так может случиться, а случилось — неприятно, муторно на душе.　

Неужели нет выхода? Конечно, нет: завтра ночью корабли пойдут через минное поле, и он, Лобанов, обязан показать им фарватер. Значит, остается одно: держаться до последнего… А долго ли продержатся три человека?..　

И невольно вспомнились слова командира роты, у которого он служил под Одессой: «Не количество солдат, а их душа — мерило крепости!» Так сказал командир, когда на роту наступало два батальона. Мерило крепости… Верно сказано! И до тех пор будет держаться гарнизон островка, пока командование не прикажет уйти, или пока не погибнет последний матрос. Да иначе и нельзя: эта груда валунов — советская земля, здесь на посту стоят три советских матроса. И без разводящего они не уйдут с поста. Разводящий — корабли, несущиеся по фарватеру через минное поле. Только после того, как пройдут они, можно будет покинуть пост, чтобы отдохнуть.

Ранним утром, когда лучи солнца еще не пробились сквозь рваные тучи, Лобанов вновь собрал в подвале свой гарнизон и сказал тем спокойным тоном, каким обычно на корабле разговаривал с матросами в свободное время:　

— Не миновать облавы. План у меня такой… Мы с Зурабом встречаем фрицев… Дадим им заметить "Себя и вступим в бой. Биться — как только можем.　

Никогда Лобанов не думал, что так трудно будет высказать мысли, продуманные за ночь.　

— А я? — не вытерпел Губенко.　

— Тебя мы в щель уложим. Знаешь, что у бухточки кончается? И камнями завалим. С первого дня я ее приметил… Лежи в ней и не дыши. Ясно? До самой ночи лежи. Ты будешь кораблям сигнал подавать.　

Замолчал старшина. Молчали и его товарищи. Будь на месте Лобанова другой человек, может быть, заспорили бы с ним Губенко с Зурабом, может быть, и попытались бы доказать, что он должен лечь в щель. А теперь спорить не могли: отец троих детей не пойдет на верную смерть, не обдумав всего. Значит, не переубедить Лобанова. Только его и себя расстроишь. А кто от этого выиграет?　

— Сиди в щели, пока корабли не подойдут, — тихо, но так значительно, что каждое слово стало ощутимо весомым, закончил Лобанов. — Хватит об этом. За работу пора.　

Через пять минут все вышли из подвала. Если бы сейчас туда заглянул посторонний человек, он сразу понял бы, что здесь живут толькое двое. Следы пребывания третьего — исчезли.　

— Холодно ему, старшина, в щели лежать будет, — 　сказал Зураб, улыбнувшись поднимающемуся невероятно большому солнцу.　

— Опять глупости болтаешь, — заметил Губенко без привычной насмешки. — Помолчал бы…　

— А почему молчать? Или я голоса лишен?　

Так, перебрасываясь пустыми фразами, подошли к щели. Ее они знали хорошо. Постепенно расширяясь, щель тянулась к морю и выходила к нему почти над самым мысочком, защищающим бухточку от восточного ветра.　

На ее дно положили обломки ящиков, бочек.　

— Чуть что — здорово гореть будет, — словно про себя сказал Лобанов, пряча глаза.　

Ему не ответили, но поняли: если корабли не заметят света фонаря, Губенко подожжет эти обломки. На костер будут держать свой курс корабли.　

Настали тягостные минуты прощания. Лобанов неумело обнял за плечи Губенко, чмокнул в щеку, отвернулся и стал старательно очищать свои брюки от воображаемой пыли.　

Зураб тоже обнял друга и прошептал:　

— Держись, Митька! Мы еще погуляем у меня в Абхазии!　

Веселые слова сказал Зураб, но Губенко чувствовал, что, только собрав все свои силы, выдавил он из себя и веселые слова, и улыбку. Глаза у Губенко стали влажными, в горле запершило. Ему захотелось еще раз обнять товарищей и сказать им, что не будет он сидеть в щели, что уж если погибать, то всем вместе. Но Лобанов нетерпеливо покашлял, посмотрел на него. Губенко, торопливо отстегнув от пояса гранату, протянул ее Зурабу. Тот взял ее, подбросил в воздух, поймал. Этот безобидный жест выражал и благодарность, и заверение, что граната в надежных руках.　

Граната уже почти исчезла в кармане бушлата, когда рука Лобанова легла на плечо Зураба. Тот вскинул глаза на старшину.　

— Отдай. И бутылку с зажигательной смесью отдай.　

И опять никто не спорил со старшиной: Губенко должен дожить до прихода кораблей, ему — все лучшее.　

Торопливо, но аккуратно щель завалили камнями, оставив только выход к морю, осмотрели землю (нет ли следов?) и ушли. Губенко прислушивался к удаляющимся шагам товарищей. Вот стихли и они. Лишь волны, будто испуганные, бились о берег. И тут Губенко не выдержал, заплакал, уткнувшись лицом в рукав бушлата.　

Лобанов и Зураб ушли на другой конец островка, залегли за давно облюбованными камнями. Перед ними — отливающее сталью море. За ним чуть синеет полоска земли.　

— К Губенко, Зураб, не ходи, — тихо сказал Лобанов, набивая патронами автоматные диски. — Он для нас — что похоронен.　

Голос у старшины спокойный, даже ласковый. А вот Зураба, как всегда перед боем, бьет нервная дрожь. Для него нет ничего хуже ожидания. И опять не о себе беспокоится он. Его мысли непрерывно возвращаются к Губенко. Лежит, бедняга, в щели и переживает: как-то товарищи? Ведь на верную смерть пошли. Только он, Губенко, может, и вырвется живым с этого островка…　

Эх, Митя, Митя!.. И ничего-то ты не понимаешь! Разве страшно умирать, когда знаешь, что друзьям твоя смерть нужна?.. Страшно немного… Но этот страх пройдет, как только прозвучит первый выстрел. А каково тебе будет лежать там и не прийти на помощь товарищам? Трудно, Митя, выдержать, трудно… Но ты крепись! Грызи приклад автомата, но крепись!　

А Лобанов лежал и думал: правильно ли он решил?　Того ли человека положил в щель? Зураба нельзя. Он так горяч, что при первом выстреле забудет обо всем и придет на помощь… Может быть, самому следовало остаться?.. Хорошо бы, да нельзя: командир во всем пример должен показывать. Даже в отношении к смерти…　

Примерно через час к островку подошел катер. Он заглушил мотор и остановился метрах в двадцати от берега. Зураб прекрасно видел не только мундиры и лица, но и глаза немцев, толпившихся на палубе катера. Фашисты видимо о чем-то совещались.　

— Я срежу их, старшина? — спросил Зураб.　

— Зачем спешить?　

— Палка сама подымается, когда глаза змею видят.　

— Не горячись.　

— Зачем обижаешь? Когда я в бою горячился?　

Действительно, сейчас Зураб был спокоен. Он приготовился к бою давно, видел перед собою врага и думал сейчас только о том, что он может, даже обязан убивать немцев, которые хотят занять этот островок, хотят помешать им выполнить задание.　

Совещание на катере кончилось, и он подошел к берегу. Шесть солдат спрыгнули на валуны. Они стояли плотной кучкой, оживленно споря о чем-то. Зураб глубоко вздохнул, прильнул к прикладу автомата. Вот грудь одного из фашистов на мушке автомата. Зураб затаил дыхание.　

В это время рядом раздалась звонкая очередь автомата Лобанова. Зураб немедленно тоже дал очередь. Шесть солдат словно сдуло с валунов. Чья-то рука тщетно цеплялась скрюченными пальцами за скользкий валун. Вот исчезла и она.　

А пули летели уже на катер и он, надсадно завывая мотором, задним ходом уходил от островка.　

— Если еще придут, может, «создадим видимость? Будто много нас здесь? — предложил Зураб, который не видел ничего страшного в своем положении: бой как бой.　

— Только двое нас здесь. Ясно? Двое!　

Да, сложная задача… А ведь так хорошо можно было бы подурачить фашистов! Перебегай от одного валуна к другому и постреливай! Двух человек за взвод приняли бы… Но нельзя выдавать Губенко. Лишь они со старшиной будут воевать за эту землю…　

Над островком появились два желтобрюхих истребителя. Они обстреляли его с бреющего полета и ушли. Улетели самолеты, и в море опять появились катера. И вот полукруг из пяти катеров уже замер метрах в ста от островка. Минутная пауза, потом загремели артиллерийские залпы и снаряды начали рваться среди камней. Воздух наполнился свистом пуль, гудением осколков снарядов и обломков гранита.　

Что-то стукнуло Зураба по голове так, что в глазах замелькали искорки, затем все померкло.　

Когда сознание вернулось к нему, катера уже подошли и высадили десант. Солдаты, выскочив на берег, рассыпались в цепь и поползли между камнями к центру островка, так плотно прижимаясь к земле, будто хотели слиться с нею.　

Зураб не видел старшины, но зато слышал короткие, злые очереди его автомата. И Зураб тоже начал стрелять. Он стрелял точно, безжалостно, даже не радуясь удачному выстрелу.　

И вдруг Зураб почувствовал два тупых удара в грудь. Липкая кровь поползла по телу, тошнота подступила к горлу, и он уронил голову на камни.　

Сколько времени продолжалось это забытье, Зураб не знал. Он, как сквозь сон, слышал треск автоматных очередей, крики, но не мог ничего понять, не мог оторвать головы от камня, казавшегося ему таким мягким и теплым. Раздались взрывы гранат. Они словно разметали темную пелену перед глазами. Зураб приподнялся и тоже швырнул гранату в ту сторону, где звучали людские голоса. Потом еще одна пуля ударила ему в грудь. На какое-то мгновение он увидел немца, поднявшего над ним приклад автомата. Зураб выстрелил в немца, видел, как он упал, и тут вдруг тело стало невесомым, полетело куда-то…　

Губенко быстро справился с собой, вытер мокрое лицо рукавом бушлата и начал наблюдать за морем. Оно лежало перед ним. Спокойно и беззаботно катились волны: им не было дела до той трагедии, которая должна была с минуты на минуту разыграться на островке.　

Радист установил фонарь, проверил по компасу направление луча. Оно точно совпадало с последним коленом фарватера, пересекавшего минное поле. Осталось только ждать кораблей, а потом — включить фонарь. Тогда держись, фашисты!..　

И тут в душу закралась робкая надежда: может, не придут фашисты сегодня на остров? Может, они только глушили рацию, но не запеленговали ее?　

Но эта надежда исчезла, когда раздались первые выстрелы. Перестрелка длилась недолго, и опять тишина нависла над островком. Из своей щели Губенко видел только валуны, лежавшие на мысочке у входа в бухту. Когда волны обдавали их брызгами, они блестели, искрились на солнце крупинками кварца.　

Тишина угнетала.　

Но вот и артиллерийские залпы. Губенко слышит завывания и разрывы снарядов. Островок не отвечает. Живы ли товарищи?..　

Один из катеров подошел к бухточке, и на мысок выскочили солдаты в шинелях мышиного цвета. Губенко мог бы одной длинной очередью срезать их всех, но не сделал этого. Только пальцы, сжимавшие автомат, так дрожали, что он спрятал руку в карман.　

Солдаты, перескакивая с камня на камень, перебрались на остров. В это время почти враз ударили автоматы товарищей. Катер отошел в море.　

Немцы, скользя между камней будто змеи, ползли мимо Губенко.　

Вскоре замолчал один из автоматов, звук очередей которого Губенко различил бы среди сотни других. Одного из товарищей нет в живых…　

За спиной Губенко рвались гранаты, звучали злые автоматные очереди. Они ближе, ближе…　

Вдруг над одним из валунов, что лежали на мысочке, приподнялся Лобанов. С лицом, залитым кровью, он несколько секунд стоял, покачиваясь, потом упал, срезанный пулей. К его телу бросились два фашиста. Они думали, что моряк мертв, и начали топтать его тело. Вот тогда Лобанов и встал неожиданно, взмахнул ножом… Но уже мало силы было у старшины: нож выпал из ослабевших пальцев. Один из немцев вскинул автомат и выстрелил. Лобанов зашатался, колени у него подогнулись, и он рухнул на камни.　

И сейчас лежит он там, у самой воды…　

Все это видел Губенко — и стерпел, выполняя приказ старшины.　

Выстрел по Лобанову был последним. Потом Губенко слышал, как фашисты перекликались, осматривая островок, о чем-то спорили, собравшись, видимо, у подвала.　

Скоро в бухточку вошел катер, на него село около двадцати солдат, и он отошел от берега. Если бы не часовой, обосновавшийся на мысочке около трупа старшины, и не звуки губной гармошки, невыносимые, как зубная боль, можно было бы подумать, что немцы ушли с островка.　

А солнце еще высоко. Кончится ли этот день?　

Онемела нога. Повернуться бы хоть чуточку. Или закурить… Нельзя: вдруг заметят?.. А мысли бегут, бегут… Не мысли, а клочки какие-то. Только что заново пережил свое знакомство с Зурабом, а мысли уже перенеслись в родной колхоз. Вот он, Губенко, стоит, навалившись спиной на толстый ствол осокоря. Рядом — Нюся. Она заглядывает ему в глаза и шепчет, хотя близко никого нет:　

— Не обманешь, Митя? Приедешь?　

Не обманет, Нюся, тебя твой любимый. А если и не придет, то не его вина…　

Думы невеселые, но чистые. И только одна гаденькая. Она появилась неожиданно и прошептала: «Не шевелись, не подавай признаков жизни. Корабли и без твоей помощи проскочат, а ты жить будешь, домой вернешься!». Появилась, прошептала и исчезла. Исчезла гадкая мысль, а Губенко еще долго злился на себя за минутную слабость.　

Ночь незаметно спустилась на землю. Так темно, что даже не видно часового на мысочке. Но фашисты тут: все еще плачут губные гармошки.　

Губенко устал от переживаний, у него теперь одна мысль: только заметили бы корабли луч фонаря.　

Вдруг в мерный рокот волн вплелся новый звук. Он все ближе, мощнее. Вот уже не слышно моря, его жалобы потонули в гневном реве авиационных моторов. Губенко догадался: советские самолеты идут обрабатывать цели. С минуты на минуту должны появиться и родные корабли…　

Наконец Губенко увидел в море ярко мигающую звездочку и включил свой фонарь. Не прошло минуты — что-то крикнул часовой на мысочке, и пули высекли искры из гранита около самой щели. Губенко понял, что его убежище обнаружено и жить ему осталось считанные минуты. Мозг работал лихорадочно: что делать? Ждать здесь? Возьмут как барсука в норе…　

Губенко, еще раз посмотрев на фонарь и проверив направление луча, поднялся, напрягся — и камни скатились с его широкой спины.　

Все ли корабли найдут, заметят тонкий луч света?　

А фашисты уже окружают, надеются взять живьем… Они переговариваются совсем рядом…　

Губенко выхватил из кармана бутылку с зажигательной смесью и разбил ее о камень. Мгновенно вспыхнули обломки ящиков и бочек, которые еще утром принесли сюда, и красное пламя, казалось, прильнуло грудью к камням.　

На багровом фоне Губенко стал отчётливо виден. Фашисты поняли, что сдаваться он не собирается; отрывисто прозвучал выстрел немецкой винтовки. Губенко взмахнул автоматом, будто погрозил, и упал в огонь. Языки пламени еще робко бегали по рукаву его черного бушлата, а с моря на островок уже надвигалась громада корабля. Еще мгновение, и она пронеслась дальше. Длинноствольные корабельные пушки были нацелены в ночь.　

За первым кораблем мелькнули второй, третий. Казалось, их манило, влекло к себе это жаркое пламя, возникшее на голых, холодных валунах.　

Прошли годы. Как памятник, стоит на том островке высокая белая башня. Днем за много миль видят ее моряки. А ночью яркий сноп света бьет из-под ее купола, помогая кораблям найти кратчайший и безопасный путь. Старые моряки называют этот островок Маяком Победы.