Когда труба зовет

ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО (Вместо предисловия)

Весна тысяча девятьсот сорок первого года, родное Заполярье. С полюса еще задувают леденящие ветры, раскачивая тяжелые волны, еще слепят глаза и мешают дышать снежные заряды, но все равно уже пришла весна! Она и в неумолчном гомоне чаек и гагар, слетающихся на старые гнездовья, и в веселом бесшабашном говоре ручейков, падающих с почти отвесных береговых скал в черные, будто густые волны, которые через равные промежутки времени неизменно разбиваются, ударившись о прибрежные валуны серого гранита.　

Все будто кричит, ликуя: «Весна пришла! Жизнь так прекрасна!»　

А морскому охотнику, что несет дозорную службу, не до весны. Черные волны лениво бегут ему навстречу, и он то взбирается на их гребни, то, словно с горки, скатывается во впадину между ними. Качка однообразная, надоедливая.　

Однако не качка, не холодные брызги, обжигающие лицо, а чувство, что сейчас ты отвечаешь за мирный сон своего народа, заставляет моряков-пограничников забыть о весне.　

Вот и стоит напряженно рулевой Борис Лукин у штурвала. Так напряженно стоит, что кажется не спускает глаз со светящейся картушки компаса. Однако он своевременно заметил и береговые скалы, набросившие на плечи белую пелерину снега, а теперь и огоньки рыбацких судов. Они, эти огни, приближаются быстро, с каждой минутой становятся все отчетливее и отчетливее — огни зеленые, просто зеленоватые, ярко-красные, лишь розовые и даже вовсе не поймешь какого цвета.　

Лукин недавно окончил школу рулевых, это его первая самостоятельная вахта у штурвала да еще в дозоре на морской границе, и его худощавое лицо так сосредоточено, что кажется будто даже бакенбарды, которые он отпустил, подражая боцману, нацелены только на компас.　

Зато командир катера лейтенант Галкин словно дремлет, спрятав подбородок в меховой воротник. Но если присмотреться, обязательно увидишь, что глаза командира поблескивают из-под козырька фуражки, внимательно ощупывают море, рыбацкие суда. Внешнее спокойствие лейтенанта тоже не случайно: он уже два года охраняет морскую границу, у него выработалось спокойствие, появилась вера в собственные силы.　

— Разрешите обратиться, товарищ лейтенант? — спрашивает Лукин, хотя прекрасно знает, что во время вахты разговаривать запрещается; он не может больше молчать, ему необходимо поговорить, чтобы хоть немножко успокоиться.　

Лейтенант прекрасно понимает его состояние, сочувствует и поэтому отвечает:　

— Обращайтесь.　

— Почему у норвежцев отличительные огни такие тусклые? До военной службы я на траулере ходил, так мы, бывало, как включим свои — северное сияние заиграло, не иначе!　

— Керосиновые фонари у норвежцев.　

— Керосиновые? — удивляется Лукин. — Электрических лампочек нет в Норвегии, что ли?　

— Откуда у простого рыбака деньги на движок? А хозяину… Ему лишь бы параграф правил плавания соблюсти, вернее не его, а видимость одну. Есть отличительные огни? Есть. Видно их? Плохо, говорите, видно? В бинокль разглядывайте… Так рассуждает хозяин. Ему лично от тусклых огней одна прибыль: расход меньше. Для него это главное.　

Лейтенант подносит к глазам ночной бинокль, всматривается в рыбачью флотилию и говорит:　

— Вот и сейчас некоторые рыбаки держат огни, а другие — погасили. Скуп хозяин на лишнюю копейку.　

Большая волна ударила в скулу катера, тряхнула его и звонкими брызгами, замерзающими еще в воздухе, рассыпалась по палубе от носа катера до рубки. Прошло еще мгновение и палуба заблестела, заискрилась сотнями до яркости колючих звездочек.　

— Лево руля! — скомандовал лейтенант.　

— Есть лево руля! — ответил рулевой; он понял, что разговору конец.　

Катер повалился на борт и тотчас изогнулась пенистая дорожка за его кормой, дугой легла на черные волны.　

— Так держать!　

— Есть так держать!　

Теперь впереди только непробиваемая глазом чернота моря и неба, слившихся воедино: повернув, катер пошел по другой стороне квадрата, отведенного ему для патрулирования. Лукин украдкой вздохнул: что ни говорите, а веселее, когда видишь хотя бы тусклые огни. А сейчас — в тревожный мрак, в неизвестность несется катер.　

И вдруг вахтенный сигнальщик доложил:　

— За кормой огни военного корабля!.. Эсминца!　

Лейтенант мгновенно выскочил из рубки. В открытую　

дверь ворвался ветер и ожег лицо Лукина. Только молодого рулевого этим не напугаешь: хотя на военном флоте он и новичок, но с морем дружен с пеленок, в поморском поселке родился и вырос.　

Рывком распахнув дверь, лейтенант прыгнул в рубку и приказал строго, взволнованно:　

— Поворот на обратный курс!　

Снова катер валится на борт, снова за его кормой изгибается пенистая дорожка, и снова впереди огни — зеленые, чуть зеленоватые, ярко-красные и лишь розовые. А из непроглядной черни, с запада, быстро приближаются огни военного корабля. Вызывающей яркости огни. Лукину они почему-то напоминают горящие злобой волчьи глаза.　

Призывно, набатно звучит колокол громкого боя. И, едва взорвались его первые звуки, о палубу ударился обледеневший люк кубрика. Матросы, на бегу надевая шинели и полушубки, выскочили наверх. Выскочили на палубу — сорвали заледеневшие чехлы с пушек и пулеметов и еще через несколько секунд — доклад:　

— Катер к бою изготовлен!　

Сейчас катер и его команда, если вражеский корабль хотя бы носом своим пересечет незримую морскую границу, вступят в бой. В неравный бой вступят: морской охотник по сравнению с эсминцем, что лодочка против парохода. И все же он, морской охотник, полным ходом идет навстречу врагу: для того и построен и вооружен, чтобы вступить в бой, когда потребуется. Похоже, такая минута настала.　

Среди рыбацких огней движение: некоторые рыбаки, видимо, уже знакомые с повадками «гостей», торопятся отойти в сторону.　

Эсминец все ближе, ближе…　

Его огни почти в центре рыбацкой флотилии…　

— Не видит он, что ли, рыбаков? — вырвалось у Лукина.　

Лейтенант ничего не ответил. Его руки замерли на рукоятках машинного телеграфа, сам он подался вперед; словно собирался подтолкнуть катер, если тот вдруг замедлит бег.　

Огни одного из рыбачьих судов качнулись и погасли. Вместо них на морского охотника теперь со звериной, лютой злостью таращились огни фашистского эсминца.　

— Разрезал! Судно, подлец, разрезал! — ужаснулся Лукин.　

Лейтенант перевел ручки машинного телеграфа на самый полный и катер рванулся, вздыбив нос.　

Еще несколько секунд стремительного сближения и, заглушая рев мотора, рявкнут пушки, обжигая волны пламенем взрывов.　

Еще только несколько секунд…　

И тут эсминец почти лег бортом на гребни волн, изменил курс, отошел от границы запретной зоны. Отошел и включил прожектор. Его холодный луч бесстрастно скользнул по черной поверхности моря, мимоходом цапнул несколько рыбачьих судов и, равнодушный, остановился там, где еще две минуты назад исчезли огни. До малейшей складочки высветил воду, и поэтому Лукин прекрасно видел беспомощно задранный к небу нос судна. На его палубе были два человека. Они хватались руками за снасти, изо всех сил пытались удержаться на покатой палубе. Рыбаки, похоже, не могли понять, что их судно идет ко дну.　

Прожектор погас так же внезапно, как и вспыхнул. Огни эсминца быстро растаяли, погасли во мраке ночи. Непроглядной стала ночь.　

— Так и знал! — зло сказал лейтенант, стукнув кулаком по стенке рубки. — Включить прожектор! Приготовиться к спасению утопающих!　

Морской охотник идет предельно быстро, но хочется, чтобы он летел: разве продержится человек несколько минут в ледяной воде?　

Прожектор ощупывает покачивающиеся на волнах обломки.　

— Вижу двух человек! — радостно кричит сигнальщик.　

Теперь видит и Лукин. Уцепившись за обломок мачты, рыбаки смотрят на несущийся к ним катер. В глазах их страх: спаситель или новый убийца торопится?　

И вдруг один из рыбаков скрылся под водой. Силы покинули его, или он не захотел испытывать судьбу?..　

Обломки мачты уже рядом. Моторы застопорены. Несколько матросов легло на палубу и протягивают руки к рыбаку. Однако повезло боцману: он ухватил норвежца за ворот куртки.　

Волны медленно покачивают обломок мачты, перекатываются через него…　

Пока спасенного рыбака оттирали суконками и спиртом, подошли рыбачьи суда. Многие подошли. Они доверчиво грудились вокруг морского охотника, на их палубах стояли рыбаки. Суровые и огромные в своих неуклюжих одеждах, они молча толпились у бортов. Некоторые злобно осматривали темный горизонт.　

Одно судно пришвартовалось к борту морского охотника. На него и передали спасенного рыбака. Уже согревшийся и оживший, он торопливо сказал что-то, схватил и притянул к себе руку лейтенанта, хотел поцеловать ее. Лейтенант обнял его за плечи и похлопал по спине, подрагивающей от плача.　

И тут рыбаки заговорили все разом. Одни из них　грозили кулаками черному западу, другие — благодарили моряков, а кто-то даже поставил на палубу морского охотника большую корзину рыбы. Лейтенант попытался было вернуть ее, но рыбаки так посмотрели на него, что он снова поставил ее на палубу, и, махнув рукой, ушел в рубку.　

Снова бежит катер своим курсом. За его кормой тускло светятся отличительные огни рыбачьей флотилии. Сосредоточенно смотрит Лукин на картушку компаса, а перед его глазами все еще рыбацкое суденышко, разваленное надвое сильнейшим ударом, и два человека, тщетно цепляющихся за его палубу.　

Лейтенант Галкин снова на своем месте; он курит. Курит так, чтобы не слепить рулевого, чтобы огоньком папиросы не обозначить врагу место дозора. А что враг близко — лейтенант знает, чувствует, что тот неотступно следит за катером. Самый главный враг, враг номер один — немецкий фашизм. И пусть с ним заключен договор о ненападении, пусть будет подписано еще несколько подобных соглашений — войны не миновать. Неизвестно, когда она вспыхнет, но что будет обязательно — нет сомнения у лейтенанта. Война, кровавейшая из всех прошлых, беспощаднейшая из беспощадных. Да и чего иного ждать от фашистов, которые ради своего удовольствия запросто топят людей?　

Во всем этом был уверен лейтенант Галкин, и поэтому чернота ночи ему казалась необычайно плотной, поэтому даже от каждой волны, набегающей на катер, он ожидал чего-то особого, но обязательно тревожного. И курил он торопливо, жадно, словно боялся, что это главное что-то нагрянет раньше, чем он думает.