Когда труба зовет

ЗЛЫДЕНЬ

Серая туча дыма нависла над Сталинградом. И хотя небо безоблачно, солнца не видят ни жители, ни защитники города. Оно бессильно, оно не может пробиться сквозь клубы серого, едкого дыма. Только фашистские самолеты рвут эту клубящуюся пелену. Третьи сутки немцы штурмуют и бомбят Сталинград. Вот и сейчас десять пикировщиков неожиданно выныривают из тучи дыма, падают почти до самых крыш домов и швыряют бомбы. Мгновенно вздымаются к небу косматые столбы земли, щебня, а немного погодя до катера-тральщика докатываются приглушенные расстоянием раскаты взрыва.　

Командиру катера-тральщика мичману Никитенко все это уже знакомо: третьи сутки мичман на своем катере вывозит из города жителей и раненых солдат, а сюда доставляет снаряды, мины, патроны, продовольствие. Сейчас палуба катера завалена ящиками с минами. Никитенко знает, что достаточно одному осколку ударить в мину — и исчезнет катер, разнесет его вдребезги. Знает — и все-таки идет. Идет потому, что не может иначе: в городе насмерть стоят товарищи, это на помощь к ним спешит катер.　

Если же говорить откровенно, то и страха особого нет. Притупилось сейчас это чувство, ушло куда-то вглубь, уступив место усталости, которая одурманивает. Разве не она сейчас закрывает глаза рулевому? Стоит он у штурвала, минуты две таращит глаза и вдруг опускает веки. Тотчас голова начинает клониться на грудь. Кажется, вот-вот грохнется на палубу рулевой Загитуллин, но Никитенко, который стоит рядом, не будит его: через несколько секунд рулевой соберется с силами, опять прогонит сон, опять выправит катер и опять… уснет на минуту.　

Не один Загитуллин из последних сил борется со сном. Вся команда катера так же устала. А моториста Петухова вчера пять раз вытаскивали из машинного отсека. Отлежится на свежем воздухе, обольют его водой — и опять лезет к мотору.　

Но главное, в чем мичман Никитенко не хочет признаться даже себе, — он боится, что, возможно, еще не скоро удастся выспаться измученной команде катера. Ведь не случайно командир отряда, посылая его сейчас в Сталинград, сказал, глядя не в глаза, как обычно, а на верхнюю пуговицу кителя:　

— Идите туда, где речной вокзал был. Там майор встретит, даст задание.　

Ох, тяжелая предстоит работа, раз лейтенант приказ отдает, а в глаза не смотрит…　

Ну, да ничего не ново, ничем не удивишь матросов: дрались они с немцами еще под Одессой, оттуда всей командой и пришли на этот катер, чтобы охранять Волгу.　

— Левый борт, курсовой двадцать, «юнкерсы», — доложил хриплым от усталости голосом пулеметчик Карпов.　

Он сказал это тем спокойным тоном, каким обычно говорят донельзя несчастливые люди, извещая о новой неотвратимой беде. Сказал спокойно, а Загитуллин сразу проснулся, скользнул по небу черными глазками-щелками и тотчас устремил их на воду.　

Никитенко вышел из рубки и осмотрелся. Катер плыл уже мимо нефтебазы. Разорванные баки, черные от копоти, уныло торчали на берегу. Еще вчера здесь бушевала огненная река, а сейчас только копоть на баках да черная опаленная земля напоминали об этом.　

— Пикируют на Дворец физкультуры, — опять бесстрастно доложил Карпов. Маленький, узкоплечий, он кажется нежным и даже хрупким. Но Никитенко знает, что если будет нужно, Карпов не опустит рук и выполнит любой приказ. Не силой, грубой физической силой, а упрямством, волей своей возьмет этот матрос. Беспредельна она у него.　

Мимо пустынного, мертвого берега идет катер. Еще три дня назад стояли здесь пароходы, дебаркадеры, по набережной гуляли люди, а сейчас — никого и ничего. Страшная пустыня, где на каждом шагу смерть и разрушение. Даже вода в Волге за эти дни стала другой. Вся в нефтяных и мазутных островках.　

Наконец показались и маленькие мостки, сделанные на том месте, где недавно стоял речной вокзал. На них маячил человек. Плащ-палатка была накинута на его плечи. Человек махал катеру рукой.　

Едва катер коснулся бортом мостков, человек прыгнул на его палубу и спросил:　

— В мое распоряжение?　

Никитенко разглядел две шпалы на петлицах гимнастерки и кивнул. Разумеется, он обязан был доложить о прибытии катера в распоряжение майора, майор был обязан потребовать этого уставного доклада, но оба они　так измотаны бессоницей, что даже не подумали об этом.　

— Тогда выгружайте, что привезли, — сказал майор, присел на крышу кубрика, навалился плечом на стенку рубки — и захрапел.　

Никитенко уже который раз за месяцы войны подумал: «И до чего интересно получается: стрельба кругом, бомбы, снаряды рядом рвутся, а человек спит себе, словно на перине».　

Кажется, только пристал катер к мосткам, а вокруг него уже толпятся солдаты, протягивают руки к ящикам с минами. Еще несколько минут — и чиста стала палуба катера, снова поблескивала смазка на стыках железных листов настила.　

Никитенко привычно осмотрел катер, подошел к спящему майору, положил руку ему на плечо и тихо сказал:　

— Полностью разгрузился.　

Майор с усилием приподнял воспаленные и припухшие веки, недоуменно посмотрел на мичмана.　

— Разгрузились мы. Теперь куда? — устало спросил Никитенко.　

Глядя на разморенного сном майора, мичман вдруг почувствовал, что и сам смертельно хочет спать, что еще минута — и ляжет прямо на палубу.　

Майор, видимо, все еще не мог понять, где он, чего от него хотят, и недоуменно таращил сонные глаза на катер, на мичмана. И тут разорвалась бомба. Летчик, целившийся в мостки, промазал, и она, впившись в железнодорожное полотно, взметнула к небу щебень, камни и обломки рельсов. Один такой обломок упал на палубу катера. Майор посмотрел на его зазубренные края — и проснулся.　

— Кончили, говоришь? — проворчал он, раскрывая　планшет. — Тогда принимай сейчас людей и крой до Петропавловки. Вот сюда. Дойдешь?　

Никитенко молча смотрел на точку, в которую упирался палец майора. «Дойдешь?» — звучало в его ушах. Это зависит от того, нужно ли дойти. Разве можно идти, если и команды-то на катере — всего четыре человека? Троих этой ночью пулеметная очередь срезала… Да и живые уже сейчас стоя спят, а тут еще почти трое суток ходу. И чурки в бункере кот наплакал…　

— Ну, чего молчишь? — торопил майор.　

Никитенко тяжело вздохнул, завел ремешок фуражки под подбородок и сказал зло, словно отрезал:　

— Дойдем.　

— Тогда готовься к приему пассажиров, а я мигом, — оживился майор, спрыгнул на берег и побежал к черному провалу, издали заметному в береговом обрыве.　

А самолеты все бомбили город. Вот бомба упала в дом. Он словно подпрыгнул, потом осел и рухнул грудой битого кирпича. Над ней повисло облако пыли. В воздухе, будто снежные хлопья, плавали пух и перья. Не один, многие дома так рушатся.　

— Глянь, мичман, — должно быть, уже не в первый раз говорил пулеметчик Карпов, дергая Никитенко за рукав кителя.　

Никитенко оглянулся. По берегу, заваленному скрюченными рельсами, лавируя между обломков железнодорожных вагонов, шли майор, две женщины и группа детей, одетых одинаково. Шли они торопливо, поглядывая на небо, с которого ежеминутно мог спикировать на них самолет.　

— Чего стоите? Помогай! — рявкает мичман, спрыгивает на берег, хватает парнишку, который стоит ближе всех к катеру, и передает его выскочившему из рубки Загитуллину. Тот бережно принимает мальчугана.　

Никитенко казалось, что вся погрузка длилась несколько секунд. Однако немецкий летчик уже заметил оживление на берегу: один «юнкере», перевернувшись через крыло, бросился на катер. Немедленно Карпов вцепился в ручки пулемета — и белая трассирующая лента вспорола небо перед самолетом. Никогда Карпов не бил по самолетам такими длинными очередями, а сегодня — бьет. Однако Никитенко не кричит на него, не приказывает экономить патроны: он понимает, что пулеметчик отпугивает фашиста, испытывает его нервы. Немецкий летчик, конечно, не знает, что в ленте нет ни одной бронебойной пули, он видит только плотную строчку несущихся к нему светлячков и, торопливо хлестнув по катеру из пулемета, рванул самолет к туче дыма. Карпов для страховки бьет ему вдогонку.　

— Понимаешь меня, мичман? — спрашивает майор. — Эти ребята — воспитанники детского дома. Их друзей ночью погрузили на катер, да немцы утопили его… Эти все видели… А на том берегу немцы разбомбили железную дорогу. Доставь ребят в Петропавловку. Военный Совет за этим следит. Да слушаешь ты меня или нет?!　

Никитенко слышал все, но разговаривать было некогда: едва исчез в туче дыма первый самолет, как на катер бросился второй. Желтобрюхий, с черными крестами «юнкере» падал на катер, казалось, намереваясь раздавить его своим весом. Навстречу пикировщику с катера теперь тянулись уже две трассы: это Загитуллин схватил ручной пулемет и пришел на помощь Карпову, который опять не жалел патронов.　

Никитенко торопливо козырнул майору, шагнул в рубку и крикнул мотористу:　

— Полный назад!　

Катер дрогнул и отошел от мостков. В это время фашистский летчик дал очередь. Пули прошили фанерную рубку, одна из них обожгла плечо мичмана. Еще мгновение — и самолет, тенью мелькнув над катером, ушел к городу. В рубку вернулся Загитуллин, взялся за штурвал, скупо бросив:　

— Атаки отбиты.　

Ошибся Загитуллин: вывалившись из-за домов, теперь на катер пикировали два самолета. Никитенко увидел их в тот момент, когда рулевой открывал дверь рубки. Увидел — и сразу ему стало ясно, что еще мгновение — и обрушат летчики свои бомбы на катер. Мичман резко переложил руль на борт и, отшвырнув Загитуллина, метнулся к переговорной трубе.　

— Самый полный назад! — крикнул он.　

Теперь опять к штурвалу. Но на пути — одна из женщин.　

— Товарищ командир, — начала она.　

Секунда промедления решала судьбу катера, судьбу детей.　

— Марш в кубрик! — заорал мичман.　

Женщина с недоумением и испугом посмотрела на перекошенное яростью лицо мичмана, обиженно поджала губы и шагнула на трап, ведущий в кубрик. В это время рядом с катером, у его левого борта, взорвалось пять бомб. Катер положило на борт. Женщина успела заметить желтую волжскую воду, пенящуюся у иллюминаторов, и свалилась на палубу.　

Когда катер выравнялся, женщина поднялась. На нее с удивлением смотрели испуганные дети. Ей стало до слез обидно и за грубость мичмана, которой она не находила оправдания, и за свое падение.　

— Злыдень, — прошептала женщина и уселась рядом с ребятами на матросский рундук.　

Город скрылся за поворотом реки. Видна только дымная шапка, нависшая над ним. Спокойная Волга несет катер, кажется, что все страшное позади. Но и сейчас у него три врага. Первый — фашистские самолеты. Они рыскают над Волгой, стараясь найти притаившиеся пароходы, баржи и катера. Нашли — немедленно в крутое пике. А еще через несколько секунд обрушатся на людей бомбы, дробно застучат пулеметы.　

Второй враг — магнитные мины, которые лежат где-то в зеленоватой глубине. Может быть, и проскочит катер мимо них, а может быть… Все может быть на войне да еще с таким коварным, хитрым врагом.　

И третий враг — желание спать. Давно ли миновали самое опасное место, давно ли отвалился в сторону последний самолет, пытавшийся расстрелять катер, а Загитуллин уже опять еле таращит сонные глаза, опять Карпов смотрит на небо, пьяный от усталости. Только Никитенко крепится. Да и не до сна ему. горит и ноет раненое плечо, а еще больше — болит сердце. Болит оттого, что пятнадцать ребят на катере. Их жизнь доверена ему, Никитенко.　

Никитенко, чуть поморщившись, снял китель и осмотрел рану.　

— Заживет, — сказал Загитуллин, протягивая индивидуальный пакет.　

Мичман согласен с ним (и не такие раны царапинами называли), перебинтовывает плечо и спускается в кубрик, где сидели ребята. И едва он ступил на палубу кубрика, — несколько пар детских глаз устремилось на него. Глаза голубые, черные, карие. Разные глаза, но во всех страх, страх взрослых людей, много испытавших в жизни, и вера, детская вера в сильного дядю, который не даст в обиду. Нежность волной накатилась на мичмана, но он постеснялся раскрыть ее и пробасил, опускаясь на ступеньки трапа:　

— Как дела, галчата?　

За бортом журчит вода, а в кубрике тихо, тихо. Ребята смотрят на мичмана и молчат.　

Спасибо, хорошо, — наконец, отвечает та женщина, которая зачем-то подходила к нему в рубке. Она черноволосая, у нее голубые глаза, которые смотрят на мичмана отчужденно, даже вроде бы с презрением. Он вспоминает, как кричал на нее. Потом, кажется, даже толкнул… Извиниться? Неудобно начинать такой разговор при детях. Разве они поймут, что нечаянная эта грубость? В бою и не это случается.　

Так и не найдя решения, Никитенко краснеет, начинает злиться и на себя — за то, что растерялся, и на женщину — за ее настойчивый, укоряющий взгляд.　

— Мы вам мешаем? — спрашивает она. — Куда нам перейти?　

— Кто вам сказал, что мешаете? — перебивает Никитенко. Он не может сдержать раздражения, недовольства собой, и в голосе слышны металлические нотки. — Кубрик и все, что есть на катере, в вашем распоряжении. Я, можно сказать, с проверкой зашел сюда. Нужно что?　

— Ничего, все хорошо, спасибо, — отвечает женщина и еще крепче прижимает к себе девочку, которая не спускает с мичмана своих черных, налитых страхом глаз.　

— Ваша? Как ее звать? — спрашивает Никитенко и неуклюже тычет в бок девочке «козу».　

Женщина отрицательно качает головой, а девочка шепчет:　

— Наташа…　

— Ага, Наталья, значит.　

— Нет, Наташа, — поправляет черноглазая. Ребята переглядываются, а двое, что сидят в углу, даже шушукаются. И Никитенко доволен: они начинают приходить в себя, их покидает страх, безраздельно властвовавший на берегу.　

Мичман встает, вынимает книги из шкафчика, вделанного в рундук, и растерянно смотрит на них. Не для ребят эти книги. Чем же занять неожиданных пассажиров? И, решившись, Никитенко кладет на стол «Боевые листки». Все, кроме последнего, в котором рассказано о гибели товарищей. Не нужно, рано еще ребятам так много знать о смерти. Им жить да жить.　

— Вы им почитайте, — смущенно говорит мичман. — Тут история нашего катера.　

— Хорошо, спасибо, — как-то беззвучно отвечает женщина и поспешно берет со стола верхнюю газету.　

— А это Анна Павловна, — неожиданно говорит Наташа. — Она наша воспитательница.　

Никитенко, чувствуя, что краснеет, деланно смеется и бросает с нарочитой простотой:　

— А я — дядя Андрюша.　

Наташа сосредоточенно смотрит на него и продолжает:　

— Жорка наш самолетов не боится, а тетя Нина называет его хвастуном.　

Жорка — вихрастый и конопатый мальчуган, пристроившийся около иллюминатора. Он пренебрежительно фыркает и продолжает смотреть на проплывающий берег. Вторая женщина, которую Никитенко сначала не заметил, покосилась на девочку и откинула со лба вьющиеся волосы. Лицо ее в этот момент было красивым и вызывающе дерзким.　

— Ну, это мы еще проверим, — зачем-то говорит Никитенко и поднимается в рубку.　

Никитенко придирчиво рассматривает осунувшееся скуластое лицо Загитуллина, потом переводит глаза на минный бакен, рядом с которым скользит катер.　

— Сдавай вахту мне и иди спать, — говорит Никитенко и кладет руки на штурвал.　

Лицо Загитуллина покрывается красными пятнами.　

— За что, товарищ мичман, от вахты отстраняешь? Честно стою, — заикаясь от обиды, протестует он.　

— Спишь, дьявол, вот за что. Не видишь минного бакена? Ведь ребятишки у нас, понимать надо!　

На пылающем лице Загитуллина отчетливо видны белые точки осьпинок.　

— Пятнадцать штук, — шепчет Загитуллин.　

— Не штук, а детей, — поправляет Никитенко. Он еще ворчит что-то, но руки со штурвала снимает: Загитуллин предельно честен; теперь он любой минный бакен за версту обойдет.　

— Есть, не лазить к минным бакенам, — торопливо заверяет рулевой и выводит катер на середину фарватера.　

— То-то, — добродушно бубнит Никитенко.　

Он не поймет, что творится с ним. Ведь никогда он не робел перед женщинами, а тут почему-то растерялся, даже не представился. Спасибо Наталке, выручила. Или взять этот минный бакен. Все время мимо них ходили, а тут накричал на рулевого, разворчался, как хрыч старый.　

— Дети — счастье в доме. Нет детей — нет дома, нет семьи, нет жизни, — словно про себя говорит Загитуллин.　

— Философ, — усмехается, Никитенко и тут же невольно думает: «А здорово сказал Иляс: нет детей — нет жизни».　

— У тебя, Иляс, их сколько? — потеплевшим голосом спрашивает мичман.　

— Три штука, — гордо отвечает рулевой, и Никитенко с удивлением замечает на его скуластом лице нежную улыбку.　

— Ну-ну… Ты, значит, стой, а я пойду поговорю с командой.　

Никитенко заглядывает в машинное отделение. Там, в полумраке, около грохочущего мотора дремлет моторист Петухов. Мичману жалко будить его, но иначе нельзя, и он свистит, по-мальчишески засунув пальцы в рот. Петухов бросает взгляд на машинный телеграф, потом поворачивается к люку.　

— Давай наверх! — кричит Никитенко.　

И вот они трое — Никитенко, Петухов и Карпов — сидят на коробках с пулеметными лентами. Петухов распахнул комбинезон и блаженно щурится: хорошо на ветерке!　

— На сколько человек сегодня обед готовишь? — спрашивает Никитенко.　

Карпов, который сегодня за кока, недоумевающе смотрит на мичмана и вдруг спрашивает:　

— Добавить?　

— Заново варить, — поправляет его Петухов. — Зажирел у котла, о детях забыл.　

— Это я-то зажирел? — возмущается Карпов. — Становись к плите! Нужны мне ваши кастрюли!　

Карпов, вспылив, наговорил много неприятного. Его не останавливали, не перебивали: сам Петухов виноват. Да и во многом прав Карпов. Действительно, нет продуктов на катере. Если варить и на ребят, то завтра к вечеру только чай будет. Чай без сахара и хлеба.　

— Пока есть продукты — вари на всех. Потом думать будем, — говорит Никитенко. — Согласен, Карпов?　

— Не человек я, что ли? — огрызается тот и исподлобья смотрит на командира катера.　

— С первым вопросом покончили… Теперь о сне… Чурка в бункере кончается, надо заготовлять… Думаю идти до поленницы, там — остановка и заготовляем чурку до утра. Потом идем день и снова заготовляем. Всей командой заготовляем…　

— Без топлива — гроб, — поддакивает Петухов.　

— После заготовки чурки, ты, Карпов, подумай о продуктах. С тебя спросим.　

— Ясно, что не с бабушки… Рыбу глушить можно?　

— Для такого случая разрешаю… Вот и все.　

— А насчет сна? — ухмыляется Петухов.　

— Сон — дело нужное, — соглашается Никитенко.—　

Да когда спать? Женщин попросим обедом заняться, а сами, может, и вздремнем. Не получится — тоже не умрем. Ясно?　

Солнце нырнуло за кромку высокого яра. Стало прохладнее. Длинные густые тени легли на реку, которая, устав за день, казалось, прекратила свой бег. Катер-тральщик прижался бортом к берегу и замер, будто погрузился в дрему.　

Никитенко вышел из рубки и опустился, почти упал на крышу кубрика. Горело раненое плечо, в ушах стоял нудный, не прекращающийся ни на минуту звон. Но больше всего хотелось спать. Стоя за штурвалом, мичман еще кое-как боролся со сном, а сейчас до физической боли было невыносимо слышать мощный храп Загитуллина, растянувшегося около пулемета, и тихое сонное бормотанье ребятишек, уснувших в кубрике. Вспомнив о детях, Никитенко усмехнулся и не без гордости подумал, что один день прошел благополучно. Ребята, сначала робко, а потом осмелев, разбрелись по катеру, побывали и в рубке, и в машинном отделении. Только　надстройка, где стоял пулемет, была для них запретным местом.　

А недавно они поели и теперь спят.　

— Держи, мичман, — говорит Карпов и протягивает миску.　

— Что такое?　

— Заправься горючим, — просто и душевно предлагает матрос. — Понимаешь, вытрясли все карманы, мешки — и тюря готова.　

Честное слово, окончится война, Андрей придет домой и каждый день сам будет готовить такую тюрю.　

— Пилы в порядке? — спрашивает Никитенко, облизывая ложку.　

— Петухов уже у поленницы, — отвечает Карпов.　

Черная ночь спустилась на землю. Только яркие точки звезд дырявили небо да однообразно ширкала пила. Этот звук раздражал, не давал возможности ни забыться, ни заснуть. Смотрела Анна Павловна на звезды, прислушивалась к звукам пилы, к своим мыслям. А мысли почему-то не о ребятах. Анна Павловна верила, что они будут доставлены в Петропавловку, а если потребуется, то и дальше: очень хорошие матросы на катере. Вот только мичман неприятен ей. И хотя она знала, что он первый предложил отдать детям весь паек, что он, как и вся команда, не спал третьи сутки, что он ранен, — Анна Павловна не могла простить ему грубости тогда, в рубке, и старалась во всех его поступках отыскать какую-то плохую подоплеку. Для нее он по-прежнему был злыднем.　

А пила ширкает, ширкает… Анна Павловна закрывает глаза и вдруг, словно наяву, видит моряков. Видит отчетливо, видит так, будто они рядом. По их осунувшимся лицам струится пот; дышат матросы тяжело, прерывисто и пилят, пилят. Вместе с ними и «злыдень».　

— Пойдем, поможем? — тихо спрашивает Анна Павловна.　

Нине сейчас не хочется даже шевелиться. Она с детства привыкла к тому, что о ней кто-нибудь заботится. Сначала это был папка. Потом — муж. И у того, и другого она жила, постоянно чувствуя поддержку, зная, что ее не дадут в обиду. Когда муж погиб при автомобильной катастрофе, Нина растерялась. Ой, как страшно в этом мире одной! Самой нужно заботиться о еде, одежде, жилье…　

Но ее приняли воспитательницей в детский дом. Жить стало значительно легче: она питалась и квартировала вместе с ребятами. Казалось, что страшное позади. И вдруг бомбежка Сталинграда, эвакуация. Нина почувствовала себя песчинкой, которую вихрь может швырнуть куда угодно, и стала искать защиты. И тут, как в милых детских сказках, появились этот катер и матросы. Они такие смелые, сильные, уверенные в себе, и у Нины опять есть за кого спрятаться! Ей кажется, что сейчас, в годы войны, лучшего не найдешь, она всем довольнешенька и поэтому отвечает голосом человека, которому не нужно заботиться ни о сегодняшнем, ни о завтрашнем дне:　

Будто без нас не справятся.　

Этого Анна Павловна вынести не смогла. Все волнения последних дней, страх за свою жизнь и жизнь детей враз взбунтовались в ней, и она, стараясь сдержать дрожащий голос, заговорила гневно, обличительно:　

— Справятся. И без нас справятся!.. Они отдали тебе и свое жилище, и свою еду. Жизнь тебе их нужна? И ее отдадут, если потребуется! А ты что им дала? Улыбнулась, когда обед получала?.. Что ты за человек? Откуда ты пришла к нам в детский дом? Зачем пришла, зачем?　

— Помогать…　

— Нет, не помогать ты пришла! Ты сама защиты, помощи искала! Тебе страшно стало, боялась, что пропадешь! А где безопаснее? Конечно, рядом с ребятами: их правительство и народ не оставят… Детей ты не любишь, — вдруг спокойно и устало закончила Анна Павловна. — И простых людей не любишь. Только себя.　

Все сказанное Анной Павловной — правда. Но ведь это так естественно: каждый человек жить хочет. Непонятно, почему сердится Анна Павловна? Разве она, Нина, мешает жить другим?　

Рядом с катером плеснулась крупная рыба. Женщины вздрогнули и невольно покосились на надстройку, где около пулемета темнел силуэт Карпова.　

— Ты сама у ребят защиты ищешь, — вздохнув, сказала Анна Павловна.　

— Потише, товарищи женщины, — вмешался в разговор Карпов. — Стоим мы в глухом месте, тут, может, фашистский ракетчик притаился, а вы, как цикады, трещите. Тишину соблюдать надо. Гляньте, что там, в верховьях, творится.　

И только тут женщины замечают, что на севере по небу вышагивают холодные лучи прожекторов, а само небо искрится. Там хозяйничают самолеты, там бой продолжается даже ночью. И от сознания того, что кругом война, что и сейчас умирают люди, ночь наполняется таинственностью. Даже ширканье пилы становится тревожным. Нина невольно прислоняется плечом к Анне Павловне, и та не отталкивает ее.　

Так, молча, прижимаясь друг к другу, просидели минут пять.　

— Ой, и дуры мы, — вдруг сказала Анна Павловна. — Нашли время ругаться… Пойдем, поможем?　

Вот и поленница. Она — словно стена — отгородила лес от реки. Анна Павловна боязливо покосилась на темные деревья. Нина перехватила ее взгляд и сказала так, чтобы ее расслышали работающие матросы:　

— Есть чего бояться! Я — фаталистка.　

— Как прикажете это понимать? — спросил Петухов. Его женщины узнали по комбинезону.　

— Вы не знаете, что такое фаталист? — удивилась Нина.　

— Кто такой, — поправил мичман Никитенко.　

Он перестал пилить, выпрямился. Анна Павловна заметила, что мичман устал, что повязка на его плече потемнела то ли от пота, то ли от крови.　

— Фаталист — человек, который верит в свою судьбу, — пояснила Нина. — Я убеждена, что меня не убьют.　

— Какому богу веришь? Русскому, Магомету, Иегове? — спросил Загитуллин.　

Когда он успел прийти сюда? Ведь недавно храпел на катере?　

— В бога я не верю.　

— Тогда вопросов не имею, — усмехнулся Петухов. — Бога нет, долой попов, а перебежала черная кошка дорогу — быть беде?　

Моряки засмеялись и снова взялись за работу. Анна Павловна стояла рядом с Ниной и злилась на нее. И тут эта девчонка сунулась со своей философией!.. А все-таки хорошо ее срезали: «В бога не веришь, а черной кошки боишься?» Какую судьбу ты выбрала себе, Нина? Во что ты веришь? Что ты за человек?　

Вспомнился сегодняшний день. Нина, испуганная, дрожащая, сидела в кубрике вместе с ребятишками. Ей лет двадцать, а чем она отличалась от воспитанников?　

Потом Сталинград остался позади, и все вышли на палубу. Нина выждала немного, поправила прическу, посмотрелась в зеркало, стерла с носа какое-то пятнышко и лишь после этого появилась на палубе. Здесь, чувствуя на себе взгляды матросов, она держалась спокойно, независимо. Прошло еще несколько минут, и она уже начала кокетничать с Карповым, неизменно стоявшим у пулемета. Анна Павловна, наблюдавшая все это, осуждала Нину. Хотела уже было подойти, но в это время рядом появился мичман. Он неумело извинился, вернее, пробормотал что-то о том, что тогда ему было не до вежливости. Анна Павловна ничего не ответила, растерялась.　

Мичман постоял рядом, вероятно, перехватил ее взгляд, направленный на Нину, и сказал:　

— Не беспокойтесь, Карлуша лишнего не позволит.　

— А я за нее и не беспокоилась. Я только за детей в ответе, — сказала тогда Анна Павловна.　

Мичман промолчал, повел плечами и скрылся в рубке. Интересно, что он подумал? Вздорной бабой, наверное, окрестил… Это было днем, а сейчас вновь красней из-за Нины… Хорошо хоть то, что опять не нагрубил злыдень днем. Может, понял, что нельзя так обращаться с женщинами?　

Анна Павловна, конечно, не знала: смолчал мичман потому, что почувствовал, сердцем понял — для этой ершистой женщины дети дороже всего, только о них она сейчас и думает, если потребуется — им жизнь свою отдаст.　

Анна Павловна шагнула вперед, нагнулась к пиле и сказала, положив руку на плечо Петухова:　

— Сейчас наша очередь с Ниной.　

Петухов посмотрел на мичмана. Никитенко разжал руку и выпрямился. Анна Павловна поняла, что они будут пилить, а это значит — их приняли в семью моряков.　

Ох, как долго Нина приспосабливается! То опустится на колени, то выпрямится…　

Пила рывками шла по срезу. Если так продолжать и　дальше, — не скоро будет распилено первое полено. Пусть хоть час потребуется, — Анна Павловна не отдаст пилу морякам! Так решила она и, закусив губу, таскала пилу и за себя и за Нину.　

— Стоп, — вдруг раздался спокойный голос мичмана.　

— Мы не устали, — запротестовала Анна Павловна. На нее зашикали. Она отпустила ручку пилы и выпрямилась. К чему прислушиваются моряки? У нее в ушах шумела только кровь.　

Но вот появился и другой звук — противный, прерывистый. Сомнений быть не могло: над рекой шли немецкие самолеты. Первой мыслью было — дети. Бежать к ним, защитить их. Но матросы стояли. Осталась на своем месте и Анна Павловна: она верила морякам, полагалась на их опыт.　

Самолеты где-то в темном небе, над головой. И хотя их не видно, Анна Павловна чувствовала присутствие этих машин. Вот один из самолетов пошел в пике. Еще мгновение — и раздирающий уши вой бомбы наполнил ночь..　

Что-то тяжелое упало в Волгу. Но взрыва нет. Почему?　

— Мину поставил, — тихо сказал Никитенко. — Быстро на катер!　

Над рекой плывут тонкие, прозрачные нити тумана. Прохладный ветерок чуть рябит воду. Солнце еще не поднялось, только лучи его нежно золотят маленькие облачка, ватными хлопьями застывшие среди прозрачной голубизны.　

На корме катера расположились моряки и женщины. Около них стоят два мешка чурки. Это все, что заготовили до появления самолетов. Потом — следили за падающими минами, прислушивались к гневному ропоту потревоженной Волги.　

Все сидят и молча потягивают горячий чай из больших железных кружек. Пьют чай «в приглядку»: и последний хлеб, и последний сахар оставили ребятам на утро. Анна Павловна наблюдает за моряками незаметно для них. И, конечно, прежде всего за мичманом, который почему-то интересует ее больше всех. Его белесые брови сдвинуты так, что не видно голубых глаз. На подбородке и щеках — золотистая щетинка. На плечи небрежно наброшен китель. Анна Павловна знает, что это не кокетство, а необходимость: болит у мичмана плечо, растревоженное ночной работой.　

О чем сейчас думает злыдень?　

А мичман думал о многом, но прежде всего — как поступить сейчас? Самолеты поставили мины. Границы минного поля неизвестны. Разумеется, их можно определить, только для этого потребуется время. Будь на катере продукты — что такое лишние сутки, которые ребята проведут на воде? Только радость. Теперь же об этом и думать нечего. Значит, надо идти. Как идти? Напролом, как раньше, бывало, хаживали? И думать не смей, мичман! Выходит только и остается: постараться выяснить, где безопасный путь. И сделать это должен он, командир катера.　

Так, постепенно, в голове Никитенко складывался план работы на день.　

— Анна Павловна, вас Наташа зовет, — сказал тот самый Жора, который не боялся самолетов, и сел рядом с Петуховым. Моторист охотно подвинулся и протянул мальчику свою кружку. Жора из скромности немного поломался, потом уступил просьбам, и вот кружка уже у него в руках. Иначе и быть не могло: они с Петуховым друзья со вчерашнего дня.　

Анна Павловна с Ниной ушли в кубрик. Там все проснулись, и детские голоса звенели в утренней тишине.　

— Я сейчас пойду на разведку, — сказал Никитенко, — а ты, Карпов, командируешься в деревню за продуктами. Петухов к твоему приходу глушанет рыбы, но ты там сам разворачивайся, на него особенно не рассчитывай… Потом, Петухов, ложись спать. Загитуллину стоять на вахте.　

— Может, я вместо тебя схожу, мичман? — робко заметил Загитуллин. — Тебе отдохнуть надо.　

— Ты маленький? Не понимаешь? — спросил его мичман, встал, надел китель и сошел на берег.　

Загитуллин не был маленьким, сам знал, что разведка минного поля — обязанность командира. Поэтому он так робко и предложил мичману отдохнуть.　

Когда Анна Павловна вышла из кубрика, мичман уже ушел, а Карпов стоял на корме катера и рассматривал на свет брюки, которые дал ему Загитуллин. Рядом, на мешке, лежали еще какие-то вещи. И тут Анна Павловна поняла, что моряки хотят в деревне выменять продукты на свои вещи, на вещи, которые нужны им самим, за которые даже придется отвечать перед строгим начальством.　

— А у нас ничего нет, — чуть не плача от благодарности, сказала Анна Павловна. — Все в Сталинграде оставили…　

— Вы не подумайте чего, — затараторил Карпов, торопливо укладывая вещи в мешок. — Это у нас лишнее. Почти каждый рейс меняем что-нибудь в деревнях. Военный катер — не склад утильсырья, ничего лишнего на нем быть не должно… Ну, бувайте здоровеньки, не скучайте!　

Карпов закинул мешок за спину и быстро зашагал по тропинке, которая вилась по кромке яра.

Нет, не удалось тебе, Карпов, обмануть Анну Павловну. Она знала, что военный катер — не база утильсырья, здесь каждая тряпочка на учете. Ох, и попотеет злыдень у начальства, когда будет отчитываться за эти штаны и все другое, что в мешок сунуто…　

Задумчивая стояла Анна Павловна на палубе катера. Как отблагодарить моряков за все то, что они сделали для ребят? Не пойти ли самой к начальству моряков, не заявить ли, что все это сделано лишь для детей, только для них?.. А вдруг это навредит мичману? Может, он уже нашел лазейку? И нет уже у Анны Павловны злости на мичмана, он даже, вроде бы, дорог ей, судьба его волнует ее.　

— У меня к вам просьба, Анна Павловна, — слышит она голос Петухова и оборачивается. Моторист стоит за ее спиной. Глаза у него усталые, лицо измученное. — Я прилягу, а вы не пускайте ребят к мотору. Как бы не покалечились.　

— Хорошо, хорошо, — поспешно соглашается Анна Павловна, хочет сказать что-нибудь теплое, дружеское и не может: она даже имени матроса не знает. Моторист Петухов — и все.　

Петухов спустился в машинное отделение. Прошло еще несколько минут, и Жора, появившийся внезапно из-за рубки, сказал:　

— Дядя Витя спать лег. Я там, на корме, сидеть буду. Если кто зашумит — я ему как дам!　

Анна Павловна нежно привлекла к себе Жору, пригладила рукой вихор, торчащий на его затылке, и почему-то прошептала:　

— Правильно, Жора… Только драться не надо… Позови сюда тетю Нину.　

— А она спит. Как поела — ушла в кубрик и легла. Велела не мешать ей, она всю ночь не спала.　

— Хорошо… Спасибо, — ответила Анна Павловна и отвернулась, чтобы мальчик не заметил слез обиды, навернувшихся на глаза.　

Где у тебя совесть, Нина? Есть ли она у тебя вообще?　

— Слушай, Анна Павловна, зачем ребятам на катере сидеть? Катер у берега — мертвый катер. Пусть играют на берегу. Я смотреть за ними буду, а ты спи, — предложил Загитуллин.　

— Хорошо… Спасибо, — ответила Анна Павловна и торопливо высморкалась. Чужой, незнакомый человек заботится о детях, о ней, а Нина спать завалилась…　

Анна Павловна вышла с ребятами на берег… Роса уже высохла, и нежная зеленая трава приятно щекотала босые ноги. Ребята смеялись, валялись на траве, гонялись за бабочками и стрекозами, а Анна Павловна села в тени под деревом, смотрела на ребят, на величавую Волгу и думала, думала. Еще вчера ей были безразличны моряки, а сейчас нет людей дороже.　

Почему там, в мирной жизни, не встретилась она с одним из таких людей?.. Может быть, тогда просто не представлялось случая, который так полно раскрыл бы их души? Все может быть… Ведь думала же она неправильно о мичмане. И вовсе он не злыдень. Простой душевный человек… И ребят любит…　

Загитуллин один бодрствовал на катере. Он стоял на надстройке у пулемета и смотрел на берег. Наблюдал только за ребятами. В машинном отделении похрапывал Петухов, а на берегу, под деревом, дрема свалила Анну Павловну.　

Что-то долго нет ни командира, ни Карпова. Ну, Карпуша — тот потрепаться любит: нашел в деревне аудиторию и соловьем заливается. А вот командира долго нет — непонятно. Он время даром терять не будет… Или присел где-нибудь в тени прикурить, да не заметил, как уснул?.. Нет, мичман не сядет отдыхать.　

И вдруг — словно кто-то царапает железом по железу. Загитуллин настораживается. Тихо. Но вот снова тот же звук. Он несется с кормы. Перехватив автомат поудобнее, Загитуллин неслышно крадется к корме. Выглядывает из-за надстройки. По его лицу расплывается добродушная улыбка:　

— Что, Жора, здесь делаешь? — спрашивает он, забросив автомат за спину.　

Жора, который сидит около люка в машинное отделение и скоблит кухонным ножом краску на борту катера, вскидывает на рулевого свои ясные глаза и отвечает приглушенным шепотом:　

— Дядю Витю караулю.　

— Нечего его караулить, никто не украдет, — нарочито серьезно говорит Загитуллин, — иди играй.　

— Мне сама Анна Павловна разрешила, — приводит Жора последний довод и хмурится.　

Загитуллин в затруднении. С одной стороны, нечего парнишке сидеть на катере, а с другой… Анна Павловна — воспитательница, ее авторитет подрывать нельзя, — это за годы службы в кровь въелось. А Жора уже заметил, что его не прогонят, и приободрился. Теперь он не сутулится, не прячет глаза под длинными ресницами, а даже задорно смотрит на Загитуллина, дескать: «Что взял? И постарше тебя есть».　

Неизвестно, какое решение принял бы Загитуллин, но Жора глянул на берег и воскликнул:　

— У-у-у, сколько народу идет за дядей Карповым!　

Демонстрация настоящая!　

Загитуллин посмотрел на берег. По тропинке шли Карпов и три женщины. У Карпова за спиной мешок, у женщин — в руках корзинки, битончики.　

— Буди дядю Витю и Анну Павловну, — распорядился Загитуллин.　

Быстрым и четким движением он поправил напуск фланелевой рубахи и встал к пулемету. Скуластое лицо — будто высечено из камня; глаза — строгие, внимательные; все мускулы тела напряжены. Именно такими обычно рисуют художники пограничников, находящихся в дозоре.　

— Разрешите доложить? — спросил Карпов, остановившись у трапа и опустив мешок на землю. — Вот эти гражданочки сомневаются в моей честности. Так сказать, всенародный контроль. Дозвольте им побывать на нашей базе?　

Разумеется, никто не мог запретить людям находиться на берегу, знали об этом и Карпов, и Загитуллин, однако один спросил разрешения, а другой милостиво бросил:　

— Разрешаю. Все прочее — помощник командира скажет.　

Петухов, успевший не только проснуться, но и сполоснуть лицо, уже появился на трапе и сказал, козыряя:　

— Помощник командира. Какие вопросы, гражданки?　

Женщины смущенно переглянулись, пошептались.　

— Сомневались в правоте моих слов, — охотно пояснил Карпов. — Ну, пришел я в деревню и начал операцию…　

— Конкретнее…　

— Я конкретно и начал операцию с твоих штанов. За них давали каравай хлеба — и точка! Скажи, можно жить при таком товарообмене? Я, конечно, не вытерпел, сказанул о международном положении и так далее, а потом как рявкну: «За такие штаны каравай даете, так чем я детвору кормить буду?» Тут эти бабочки и насели. Дескать, сколько лет живем, а впервые слышим, чтобы у матросов на корабле ребята были. Сами рожаете или инкубаторные?.. Я и объяснил… Вроде бы и поверили, но делегацию прислали.　

— Да помолчи ты! — прикрикнула дородная женщина (судя по всему, она была главной в делегации). — Вы ведь и сами должны знать, какой у него язык, — не то оправдываясь, не то обвиняя, начала она, глядя только на Петухова. — Наговорил семь верст, а что правда — и сам бог не разберет!.. А с продуктами, сами знаете, не густо… Зачем на ветер бросать? Решили проверить, помочь, если правда.　

— Все правда, гражданочки, истинная, как на духу! — торжествовал Карпов. — А за продукты, если желаете, можем и заплатить трудовыми…　

— Я вот как заплачу тебе со всего плеча, не скоро забудешь! — повысила голос женщина, смерила взглядом матроса и направилась к полянке, где в кругу ребят сидела Анна Павловна.　

— Трепло несчастное! — тихо выругался Загитуллин и показал Карпову кулак.　

Тот и не пытался оправдываться.　

— Промазал, братцы, не учел настройки женского сердца, — сказал он и полез к пулемету.　

О чем говорили женщины между собой — моряки не знали, но зато видели, что они даже прослезились, слушая Анну Павловну. А еще через несколько минут и мешок, и корзинки, и битончики были перенесены на катер.　

— Теперь живем! — сказал Карпов, растопляя печурку.　

Мичман Никитенко, усталый, пропотевший, пришел в полдень. Осмотрев катер, он присел рядом с Анной Павловной и сказал, облизав запекшиеся губы:　

— Мины фашисты поставили ночью. Много мин… Вы с ребятами тихонько идите по берегу, а мы на катере проскочим опасное место и тогда заберем вас.　

— Хорошо… А далеко идти?　

— Километров пять… Мы там дожидаться будем… Да, Нину разбудите сами.　

Анне Павловне стыдно, хотя и нет ничего предосудительного в том, что Нина все еще спит. Поэтому будит она ее нетерпеливо, резко. Нина открывает глаза, безмятежно смотрит на Анну Павловну и спрашивает:　

— Теперь ты ляжешь?　

— Нет, мы с тобой и ребятами пойдем пешком.　

— А они?　

— Если ты фаталистка, то плыви с ними по минному полю.　

Нина молча поправляет перед зеркалом прическу и выходит на берег. Она больше не замечает ни катера, ни моряков, которые готовятся к новому походу.　

— Что это? — спрашивает Никитенко, держа в руке сверток.　

— Не знаю, товарищ мичман, — краснеет Загитуллин.　

— Вахтенный все должен знать, — замечает командир и развертывает бумагу. В ней — брюки, фланелевка и другие вещи, которые предназначались для обмена. — Карпов? Это откуда?　

— Наше, товарищ мичман… Бабы, то есть женщины,　товарищ мичман, подбросили!.. Я еще тогда по глазам их понял, что не случайно они все это с собой захватили!..　

— Разговорчики!.. Что ж, вторично не понесем… По местам стоять, со швартовых сниматься.　

Катер отошел от берега, развернулся и ринулся вниз по реке. Вода послушно расступалась перед его острым носом, неслась за кормой рядами белопенных волн. С берега, где шли ребята и воспитательницы, катер казался маленьким, хрупким. И тем удивительнее было то спокойствие, с каким моряки выполняли свой долг. Анна Павловна видела, как невозмутимо стоял на своем посту Карпов, как мичман беспечно сидел перед рубкой. Словно не над минами проносился катер, словно не смерть протягивала к нему из-под воды свои холодные щупальцы.　

И невольно вспомнились рассуждения Нины о фатализме. Фаталисты ли моряки? Конечно, нет. Анна Павловна верила, знала, что другая сила ведет их по минному полю. Имя ее — долг гражданина и воина.　

Тропинка свернула в лес, и катера не стало видно. Что с ним? Проскочил ли он минное поле? Хотелось ускорить шаги, хотелось бежать, но рядом шли дети. Они не знали ничего об опасности, угрожавшей катеру, они пока еще не устали и залезали в кусты, пытаясь отыскать гнезда птиц, взмывающих из-под самых ног, и смеялись только оттого, что были детьми.　

— Анна Павловна, а что мы будем делать, если катер погибнет? Как мы тогда доберемся до Петропавловки? — спросила Нина, догнав Анну Павловну.　

Анна Павловна и сама уже думала об этом. Но в словах Нины звучало полное безразличие к судьбе катера и людей. И поэтому она резко повернулась к Нине и зло прошипела:　

— Если бы не ребята, я бы глаза тебе выцарапала!　

Нина испуганно отшатнулась. Но только испуг, а не　раскаяние увидела Анна Павловна в ее глазах. Значит, Нина опять не поняла, что так рассердило Анну Павловну.　

Молча прошли с километр. И тут Анна Павловна не выдержала. Она больше не могла идти здесь, в прохладной тени, больше не могла ожидать, — а не заглушит ли могучий взрыв мины птичьи голоса? Анна Павловна подошла к Нине, которая плелась последней, и сказала, стараясь казаться спокойной:　

— Смотри за ребятами, я вас на опушке встречу.　

Сказала и быстро пошла вперед. За поворотом тропинки, когда ребята уже не могли ее видеть, она побежала. Кровь билась в висках, перехватывало дыхание, а она все бежала и бежала, прижимая к груди платок, свалившийся с головы.　

Вот и опушка. Анна Павловна в изнеможении прижалась к стволу дуба и заплакала радостными слезами: катер — целый и невредимый стоял у берега.　

К катеру, остановившемуся около домика бакенщика, подошли порознь: сначала Анна Павловна, потом — Нина. Поднялись на катер и опять разошлись: Анна Павловна уселась с ребятами на надстройке, Нина зашла в рубку и стояла там, смеясь и о чем-то расспрашивая Загитуллина.　

Ребята разбрелись по катеру. Чувствовалось, что они пришли сюда, как к себе домой. А Наташа бесцеремонно забралась на колени к мичману и что-то шептала ему на ухо, делая страшные глаза и прикладывая палец к губам. Мичман, пряча улыбку в воспаленных глазах, поддакивал ей и отвечал тоже шепотом. Да, у этой пары не будет разногласий. Не будет их и у Жоры с мотористом Петуховым. Они тоже поняли друг друга, и Жора с самодовольным видом сидел около машинного отделения, комкая в руках клочок пакли. Он подражал дяде Вите, он мысленно уже работал мотористом.　

Все нашли себе место, все были заняты. Только Нина одиноко стояла около рубки и смотрела вдоль Волги, теряющейся между зеленых берегов. Анна Павловна уже не сердилась на нее. Зачем? Нину за день не перевоспитаешь. Было только обидно, что ее приняли воспитательницей в детский дом. Посмотрели документы — и приняли. Будто не знали, что к детям не всякого человека можно допускать.　

Наконец оказались позади многочисленные минные поля, и мичман сказал, что часа через два будет Петропавловка. И хотя путешествие подходило к концу, Анна Павловна не испытывала большой радости. Она согласилась бы плавать с этой командой хоть всю войну. Пусть стоят минные поля, пусть беснуются немецкие летчики — она готова вынести все, что выпадет на долю катера.　

Пока, конечно, это мечты. Выскажи их — набросятся, осудят именно те люди, мнением которых ты дорожишь. И подтверждение — встреча с тральщиками. Произошла она в тот же день, когда Карпов ходил в деревню за продуктами, но только под вечер и у нового минного поля. Те тральщики ходили по реке шеренгой и каждый из них на толстом тросе вел баржу. Все траление выглядело очень просто, почти примитивно и в то же время непонятно. Хотелось спросить, почему они так ходят, ходят и ничего больше не делают? И что за баржи у тральщиков на длинных буксирах? Но как спросишь, если лица у всех моряков сразу стали словно каменными? Так и промолчала Анна Павловна, а между собой моряки почти не говорили о работе тральщиков. Только мичман заметил:　

— Траление в разгаре. Придется швартоваться к берегу.　

Опять встали у яра, и опять дети сошли на землю. Но теперь они не играли, а смотрели на тральщики. У них на глазах и взорвали первую мину. Все шло обычно — и вдруг около одной баржи взвился столб воды, застыл на мгновение и рассыпался мириадами брызг. Столб еще стоял, когда Волга и берега ее вздрогнули от мощного удара. Невольно подумалось: «А если бы под катером?» Ведь баржа, большая железная баржа раскололась как игрушечная!　

Катера-тральщики подошли к берегу. Мичмана вызвали к их командиру. Пробыл Никитенко там минут двадцать, а вернувшись, сказал одно:　

— Чурку нам дадут.　

Тральщики дали не только чурку, но и продовольствие.　

— Теперь нам еды хоть до Астрахани хватит, — заявил Карпов.　

Вот и выходит, что дети — прежде всего…　

До Астрахани далеко, а Петропавловка уже видна. Катер быстро идет по извилистой протоке к домикам, толпящимся на берегу. Что-то ждет там? Как встретят непрошенных пришельцев? Да и встретят ли?　

Все эти вопросы так волновали Анну Павловну, что она опомнилась лишь тогда, когда ребята уже разместились в комнате бывшей школы. Новые знакомые стелили им постели, готовили обед. Чем же заняться ей, Анне Павловне? Вроде бы и все сделано, а на душе какой-то　неприятный осадок, будто забыла что-то важное-важное… Но что? И вдруг глаза остановились на Жоре. Он сидел в углу и хмуро смотрел в окно. На нем полосатая тельняшка — подарок Петухова.　

Анна Павловна торопливо накинула на голову шелковую косынку и, бросив удивленной Нине: «Я на минутку», — выскочила на улицу.　

По улице поселка она бежала так, словно боялась, что не застанет катера и потеряет самое важное, без чего и жизнь не мила. Но катер стоял на прежнем месте. Анна Павловна поднялась по трапу на палубу и спросила Загитуллина:　

— Командир здесь?　

— В кубрике.　

Мичман спал в знакомом кубрике, спал на том самом рундуке, где еще вчера спали она и ребята. Голова его лежала рядом с подушкой, но он спал, как это может только человек, очень утомившийся и выполнивший свой долг. Анна Павловна осторожно присела рядом с ним с минуту молча разглядывала его, потом прошептала, положив руку на грудь мичмана:　

— Товарищ мичман… Андрюша…　

— А это хорошо, что ты пришла, — сказал из рубки Загитуллин. — Он тебе письмо написал, велел отнести, да Карпов уснул. Теперь его будить не буду… Письмо на Боевых листках лежит…　

Анна Павловна взяла маленький листочек бумаги, сложенный треугольником. Развернула его. Там только и было написано: «Добрый день, Анна Павловна! Хотел идти к вам, чтобы проститься, но сон с ног валит. Извините за ту невольную грубость и, если больше не сердитесь, черкните по адресу: п/почта, 204, мичману Никитенко Андрею Петровичу».