Когда труба зовет

УЛИЦА — ЕГО ИМЕНИ

На перекрестке улиц прощаются двое.　

— Запомнил адрес? — спрашивает она.　

— Дом и квартиру врезал в память. Еще раз улицу повтори.　

Бушмакинская. Вот эта самая, на углу которой стоим.　

Они еще раз улыбаются друг другу и смешиваются с людским потоком.　

Не знаю, о чем они думали, расставшись. Может быть, он твердил название улицы — Бушмакинская. А вот знал ли он, знала ли она, почему эта улица так названа? Вернее — улицей Героя Советского Союза Бушмакина.　

Кто он такой, этот Герой Советского Союза Алексей Петрович Бушмакин, чье имя присвоено одной из улиц молодой Перми?　

Солнце, спустившееся почти к самым вершинам пологих холмов, кажется облитым кровью и еле видно сквозь тучи дыма и пыли: заканчивается еще один день Курской битвы.　

Уже несколько дней грохочет эта битва. Здесь, на сравнительно узком участке фронта, фашисты бросили в бой лучшие дивизии автоматчиков, здесь тысячи их танков рвали гусеницами иссушенную солнцем и взрывами землю, здесь тысячи их самолетов почти непрерывно выли в небе, с которого дым горящих деревень и едкая пыль согнали голубизну.　

Много, чудовищно много фашистских сил было брошено в бой, но советские солдаты выстояли! И даже сами перешли в наступление, вспоров танковыми клиньями вражеский фронт.　

Острием одного из таких клиньев был батальон майора Бушмакина. Майору около тридцати лет, а выглядел он значительно старше. Такое впечатление создавали и его плотное тело, и неторопливые движения, и даже медленная речь. Будто через силу бросал он редкие слова.　

Но особенно запомнились его лицо и глаза. Лицо — исчерченное полосками пыли, которая потемнела там, где еще недавно стекали струйки пота, скопилась в упрямых складках у рта. Словно шрамы легли эти полоски пыли на лицо майора и сделали его строже и старше.　

А ввалившиеся и покрасневшие от бессонницы глаза смотрели на поле боя спокойно и вроде бы — даже равнодушно. Будто майора нисколечко не волновали ни разрывы снарядов, вспыхивающие рядом с танком, ни самолет, падающий на танк в отвесном пике.　

Иными словами — посмотришь на лицо Бушмакина, заглянешь в его глаза и сразу поймешь, что ничего не ново для майора на поле боя, что он прекрасно знает, куда и зачем ведет свой танковый батальон.　

Однако майор видел все — и разбитые обгоревшие　вражеские танки, и орудие, которое подмял под себя соседний танк, и змеи вражеских окопов, и порванную, искромсанную колючую проволоку, и трупы, трупы в серовато-зеленых мундирах ненавистной фашистской армии. Особенно же внимательно он следил за теми фашистами, которые еще были живы. Вот из-за разбитого снарядом «фердинанда» сверкнул орудийный выстрел. На мгновение сверкнул, а майор уже кричит в микрофон:　

— Нефедов! «Фердинанд» левее тебя — видишь! За ним — орудие!　

А еще через минуту:　

— Вотинов! Вотинов! Обходи этот дот, обходи! Полный вперед, а с дотом пехота разберется!　

И танки Вотинова, задержавшиеся было перед амбразурами дота, круто сворачивают влево, обходят и отсекают от этой крепости фашистскую пехоту, косят ее пулеметными очередями, давят гусеницами.　

Танк непрерывно содрогается от выстрелов своей пушки, его подбрасывает на буграх и рытвинах, он проваливается, вернее — ныряет временами в воронки от бомб и снарядов, по его броне барабанят пули и осколки, но он несется к чуть голубеющему впереди ручейку. Только это не ручеек, а речка Орс. Бушмакин понимает, что ее нужно форсировать сейчас, немедленно, пока фашисты еще не опомнились, пока не оттянули сюда танки и пушки.　

Это важное решение. Оно принято сейчас, в разгаре боя. Однако майор не спешит сообщить о нем подчиненным: он знает, что они пойдут за командирской машиной куда угодно. А тратить время на переговоры, тратить сейчас, в бою — преступление. Вообще Бушмакин убежден, что слово должно произноситься лишь тогда, когда без него нельзя обойтись.　

Вот танк Бушмакина на долю секунды замер на берегу речки. В узкую смотровую щель майор видит, что именно здесь в воду уходит наезженная колея. Значит, выскочили точно к броду.　

— Вперед!　

Танк с небольшого обрыва плюхнулся в речку, вода вздыбилась у его лобовой брони, запенилась у гусениц. Вода серая, грязная от поднятого со дна ила.　

Большая медведица распласталась на черном небе и чуть мерцает зеленоватыми звездами. На западе временами по небу пробегают розоватые отблески: фашисты жгут какие-то русские деревни. Там сейчас стоны, крики, детский плач. А здесь тихо. Только временами прокричит какая-то ночная птица да всхрапнет или простонет во сне танкист, разметавшийся на земле рядом со своей машиной.　

Танки Бушмакина темными громадами застыли в лощине, поросшей мелким кустарником. Сейчас темно; кустарник кажется густым и плотным, хотя на самом деле это голые расщепленные прутики. Все прочее за дни боев сорвали пули и осколки.　

Спят танкисты, измотавшиеся за день. Сверлят глазами ночь и прислушиваются к ее шорохам только часовые. Не спит еще и командир батальона майор Бушмакин. Он снял танковый шлем, пригладил ладонью взмокшие волосы, распахнул воротник гимнастерки и сидит, навалившись спиной на обрубок березы. Может, еще утром она была стройная, высокая, радовала глаз белоснежной корой и шелестела зубчатыми зелеными листьями, а сейчас — только иссеченный осколками и продырявленный пулями обрубок. Белая кора — грязные лохмотья.　

От моторов танков струится жар, они еще не отдохнули после беспощадной отрады этого бесконечно длинного летнего дня. Пахнет горячим металлом, сгоревшей взрывчаткой и… землей.　

Запах земли…　

Да, земля пахнет. Везде и всегда пахнет, но не каждому человеку дано чувствовать это. Вот и Алексей Петрович Бушмакин долго не мог уловить этого запаха. Уже в армии после длительных учений он вылез однажды из дышащего жаром танка, прижался щекой к родной земле и вдруг сразу почувствовал ее аромат. Манящий, ни с чем не сравнимый. Его знают все те, кто подолгу живут среди железа и всевозможных нагретых масел. Уловил однажды и с тех пор неизменно вдыхает его на каждом привале.　

Любая земля пахнет хорошо, но лучше всех — та, где ты родился, где живешь.　

Интересно, что сейчас делают семейщики? Ребята, конечно, уже спят, а жена, скорее всего, сидит у репродуктора и ждет сообщения Совинформбюро. Или перечитывает письма. Те немногие, что он прислал с фронта…　

А старший сын, поди, под потолок вымахал… Эх, взглянуть бы на них, хоть одним глазком…　

— Товарищ майор, вас просит к телефону комбриг, — тихо, чтобы не разбудить спящих, говорит связист, неожиданно вынырнувший из темноты.　

«Комбриг просит», — значит, дело не очень спешное, значит, можно отдохнуть еще с минуту и Бушмакин идет неторопливо, осторожно перешагивая через танкистов.　

— Бушмакин слушает, — говорит он, скатившись в глубокую воронку и приняв от связиста теплую телефонную трубку.　

— Привет, Алексей Петрович! — рокочет трубка. — Как спалось на новом месте?　

— Не до сна.　

— Вот и хорошо, что не спишь. Помни: твой батальон один далеко вклинился в расположение врага. Хорошо, толково вклинился! Мы используем это, но фашисты тоже не дураки, и ты будь ко всему готов. Как рассветет, наверняка полезут, попытаются уничтожить или отбросить. Из кожи лезть будут, но попытаются! Понимаешь?　

— А чего тут понимать? — притворно зевает Бушмакин.　

— Может, прислать к тебе своего заместителя? Для надежности?　

— Сам справлюсь.　

— Так и думал! Желаю успеха!　

Бушмакин, чтобы скрыть нахлынувшую злость и обиду на комбрига, подчеркнуто медленно кладет телефонную трубку и уже вовсе не сонным голосом:　

— Карту и свет!　

Через несколько минут воронку прикрыли брезентом и тотчас сноп яркого света ударил в карту, разостланную прямо на земле. На карте свистопляска красных и синих стрел, замысловатый узор, который не каждая вышивальщица осилит. Бушмакин всматривается в него. Вот это та самая стрела, острием которой является его батальон. Она длиннее и тоньше других… Здесь он форсировал речку Орс… А теперь притаился в этой лощине…　

Впереди речка Нугрь. За ней — фашисты, из-за нее на рассвете могут ударить их главные силы. Сколько? Батальон? Полк? Дивизия? Или еще больше?…　

Удара врага можно ждать не только с того берега речки Нугрь: слева и справа на батальон нацелились синие вражеские стрелы. Много их и каждая — загадка…　

Что предпринять, чтобы утром выдержать неизбежный массированный удар врага?..　

Бушмакин решал задачи завтрашнего боя и за себя, и за врага.　

Не спал в ту ночь и командир бригады. Он тоже сидел над картой, всматривался в сплетения синих и красных стрел. Чем помочь Бушмакину? В резерве — ни одного танка, кроме его личной машины.　

— Ну как Бушмакин? — спросил начальник политотдела, протискиваясь в узкую дверь блиндажа.　

Командир бригады сначала удивленно посмотрел на него, потом понял вопрос и ответил весело:　

— Опять попался на крючок! И голос стал сонным, и зевает прямо в микрофон!　

— Раз сонным прикидывается — не отступит; разозлился и что-то наверняка придумает, — улыбнулся и начальник политотдела.　

— Характер у него, прямо скажем, стоящий… Только чем мы поможем его батальону?　

Оба они — и командир бригады, и начальник политотдела — с самого начала войны с Бушмакиным, до мелочей изучили его характер. Они прекрасно знали, что Бушмакин упрям и терпеть не может, когда кто-то сомневается в силах его людей. Моментально начинает злиться. Но и злость у него особенная. Хорошая злость. Она не слепит, а заставляет думать, искать. Уже не раз бывало, что Бушмакин находил выход там, где его, казалось, не было вообще. Вот поэтому и вели с ним разговор в таком тоне, поэтому и радовались, что он разозлился.　

Да, злость кипела в душе Бушмакина. Злость теперь уже на себя и за то, что ничего не может придумать. Он ерошил волосы, тер подбородок, но ничего путного не смог найти. Ведь, если верить карте, с любой стороны фашисты могут навалиться. А это чепуха! Уже не тот фашист стал, чтобы сразу со всех сторон наваливаться, есть какое-то решение, которого он, Бушмакин, не видит.　

Разные есть командиры. Одни все схватывают играючи, словно предугадывают вопросы посредников на учениях или действия врага в бою. Другим все дается с трудом, другие даже талантливое решение, которое, как правило, оказывается самым простым, рожают в муках. Нет, не от неверия в свои силы: этим людям вариант кажется не самым лучшим, они готовы искать нужное до бесконечности. А посредники это не любят, им подавай решение мгновенно, будто школяр таблицу умножения. Поэтому в мирной жизни Бушмакину не везло, поэтому к началу войны он только и дослужился до командира взвода. В войну дело пошло лучше. И, что тоже странно, решения стали приходить как-то неожиданно и такие, что ни за одно разноса от начальства не было.　

А сегодня нет ничего…　

Бушмакин погасил электрический фонарик, откинул брезент и вылез из воронки. После яркого света электрической лампочки темнота ночи казалась и вовсе непроглядной, она будто приобрела плотность, стала осязаема. Слева и справа ее прорезают хвостатые ракеты. Зеленые, красные, желтые. Там враг. Он боится ночи, нервничает.　

За речкой Нугрь на небе только отблески пожаров. Почему так? Почему там, за речкой Нугрь, враг не психует, не освещает истерзанную землю неровным дрожащим светом ракет?　

Ответ приходит неожиданно: фашисты считают, что мы выдохлись и не рискнем форсировать вторую речку, пока полностью не овладели берегами первой. Враг предполагает, что мы завтра будем стремиться только расширить плацдарм здесь, в междуречье.　

Захотелось кричать от радости, но он только погромил ночи кулаком, сел и стал тщательно проверять свои выводы: в бою одна ошибка может многих жизней стоить.　

Да, все правильно: враг измотан нисколько не меньше, чем советские солдаты… Даже больше измотан. Ведь это ему пришлось удирать, ведь это ему в спину строчили автоматы и пулеметы. Значит… А то и значит, что нужно самому ударить по фашистам! Не ждать их утренней атаки, а ударить сейчас, ночью, ударить как можно скорее!　

Чуть начало светлеть небо, чуть стала видна земля, изрытая бомбами и снарядами, танковый батальон Бушмакина рванулся вперед. Не пошел, а именно рванулся: комбат приказал с предельной скоростью двигаться к речке Нугрь, форсировать ее и овладеть деревней Озерки.　

Утреннюю тишину разметал рокот многих моторов, и первые капельки росы сразу же погасли в клубах серой пыли. Над немецкими окопами торопливо стали карабкаться к розовеющим облакам сигнальные ракеты — призыв о помощи; потом из-за речки Нугрь истерично рявкнула несколько раз пушка и замолкла под гусеницами танка, неожиданно обрушившегося на нее сбоку.　

Батальон ворвался в деревню Озерки. Только нет деревни. Не улица — пыльная проселочная дорога. На обочинах хмуро стоят полуразрушенные печи. Лишь на западной окраине уцелело несколько сараев, бань и два дома-развалюхи. Между ними и мечутся фашисты. Их, кажется, сейчас только и преследовать, гнать и уничтожать, а Бушмакин приказывает:　

— Занять оборону!　

Танкисты чертыхаются, они недовольны, но ослушаться не смеют: строг командир. Да и верят они ему.　

Вот и прячут танки за уцелевшими развалинами, прикрывают соломой или расширяют и углубляют воронки от бомб и снарядов и осторожно заводят туда танки так, чтобы из земли торчали только башни, нацелившиеся на околицу длинными стволами.　

Давно ли кажется ворвался сюда танковый батальон, давно ли здесь гремели выстрелы и сновали солдаты, а теперь обезлюдели улицы деревни. Будто нет никого живого. Только какой-то ошалелый петух иступленно орет с обгоревшего кола палисадника.　

Бушмакин у радиостанции, он разговаривает с командиром бригады.　

— Занял оборону в деревне Озерки, — скупо докладывает майор.　

— Держаться до нашего прихода.　

Окончен разговор, и немедленно подходит механик-водитель Головачев. У него в руках котелок с кашей. Она пахнет так, что сосет под ложечкой.　

— Подзаправься, Алексей Петрович, — говорит Головачев.　

Комбат и Головачев одногодки, оба начали служить в одной части и оба — в тридцать втором году. Но Головачев демобилизовался, когда срок пришел, а Алеша Бушмакин остался в армии и вот стал командиром. Когда началась война, снова встретились, во многих боях вместе побывали, всякого хлебнули. Даже в госпиталь комбата, когда он был ранен в боях под Москвой, доставил Головачев. На своей спине доставил. Почти пять километров по снежной целине прошагал, но доставил. Вот поэтому в короткие минуты затишья он и позволяет себе вольные разговоры с комбатом, обращается к нему запросто.　

— Чего тебе? — будто проснулся Бушмакин.　

— Подзаправься, говорю, — повышает голос Головачев,　

Бушмакин тянется за ложкой, но в это время кричит наблюдатель:　

— Десять танков! Расстояние — тысяча!　

Бушмакин протискивается в люк танка. Исчезает в танке и Головачев. Котелок с кашей остается на вытоптанной полянке. К нему осторожно подходит петух, косясь глазом на людей.　

Фашисты наступают по всем правилам: впереди танки, за ними — крадутся автоматчики. Пока они наступают молча, даже не стреляют. На испуг хотят взять, что ли?　

Но зато сзади, справа и слева непрерывно нарастает грохот. Там пошла в наступление родная бригада. Бушмакин уверен, что она обязательно придет сюда, чтобы выручить. Нужно только продержаться, любым способом тянуть время. И батальон затаился.　

Рокот вражеских моторов все ближе, мощнее. Он глушит все другие звуки и поэтому разрывы первых мин не услышали, а увидели. Они яркими огненными вспышками вдруг замелькали на пустынной деревенской улице. А вскоре и первые осколки ударились о бронзу. Беззвучно ударились.　

Восьмерка желтобрюхих «мессеров» нагрянула неожиданно. Фашистские летчики знали, что у танкистов нет зениток и поэтому шли на бреющем, безбоязненно хлестали из пушек и пулеметов. Хлестали по танкам и просто по всему, что попадалось на глаза. От длинных очередей клубилась пыль на дороге и вспыхнул один из уцелевших домиков, за которым спрятался танк. Чтобы не загореться, танку пришлось попятиться. И на него сразу спикировал самолет, швырнул малые бомбы. Танк　подбросило взрывом, он развернулся, и упала на землю блестящая, как чешуя, гусеница.　

Бушмакин с болью покосился на этот танк: ему дорог любой свой человек, а здесь механиком-водителем Вася Головачев. Ощупывает глазами Бушмакин танк и светлеет лицом: горящую солому скинуло взрывом и теперь хорошо видно весь борт машины. На ее броне полосы копоти, краска кое-где облезла, но нет нигде, нигде не чернеет рваными краями пробоина.　

— До головного — пятьсот! — докладывает наблюдатель.　

Теперь, пора. И Бушмакин командует:　

— Огонь!　

С этого момента начался бой, о котором еще долго говорили танкисты всей бригады:　

— Такую драку — поискать.　

Дважды фашисты атаковали батальон Бушмакина, наваливались на него самоходками, танками, штурмовали с воздуха и… дважды, побитые, откатывались назад. Многие танки батальона застыли обгоревшими коробками или были разворочены снарядами, но и фашистских только три еле уплелись от деревни с таким мягким лирическим названием — Озерки. Остальные вражеские танки и около двух сотен солдат остались на ее околице.　

Начали откатываться фашисты — Бушмакин скомандовал:　

— Вперед!　

Командирское чутье подсказало ему, что сейчас самое время для преследования врага. Да и родная бригада уже входила с востока в Озерки. Пропустить ее вперед, а самому залечивать раны? Нет, что угодно, но только не быть последним!　

Танк Бушмакина разворотил стену сарая, в котором　притаился, и выскочил вперед, понесся за отступающим врагом. Проскочил околицу и тут жаркое пламя вспыхнуло на лобовой броне. Танк встал, мотор его заглох. Надо бы узнать, что с мотором, но во время атаки командир не имеет права отсиживаться в неподвижном танке, он, пока жив, обязан управлять боем. Таков закон войны, Бушмакин прекрасно знает его и поэтому вылез из люка, спрыгнул на землю. Голова кружилась, уши словно ватой набиты и чуть подташнивало. «Контузия», — пронеслось в сознании и забылось: некогда собой заниматься, бой еще не кончен.　

Выскочил майор Бушмакин из неподвижного танка, только несколько секунд простоял во весь рост среди поля, а к нему уже подошел другой танк, резко остановился так, чтобы прикрыть собой командира. В его башне и скрылся комбат.　

Под вечер бой стих, батальон Бушмакина отошел в лесочек и скрылся под кронами деревьев. Бушмакин вылез из танка, погладил ладонью ствол серебристого тополя и сказал:　

— Благодать-то какая… Красотища, что у нас на Урале.　

Нет таких тополей на Урале. И местность вовсе не похожа на родные зеленые горы. Но Бушмакин сейчас всем доволен, вот и хвалит, что видит. К самому дорогому приравнивает.　

Потом Бушмакин опустился на землю, казалось, только на мгновение прикрыл глаза веками и вдруг уснул. Он не слышал, не чувствовал, как танкисты осторожно перетащили его на подстилку из веток, уложили там и даже разули. Он спал спокойно, как спит человек, выполнивший очень трудную, но крайне нужную работу.　

Спящим его и увидел комбриг. Постоял и спросил:　

— Давно?　

— Минут двадцать, — торопливо ответил Головачев. Бушмакин спал уже больше часа, но Головачев не стыдился этой своей лжи: должен ведь когда-то и Петрович отдыхать?　

Командир бригады помолчал и опять вопрос:　

— Трофеи есть?　

— Три орудия, пять станковых пулеметов, две автомашины, продовольственный и вещевой склад захватили, — доложил командир первой роты старший лейтенант Вотинов. На его щеке багровый рубец, след недавнего ранения. Он перекашивает лицо и поэтому кажется, что старший лейтенант все время усмехается недобро.　

— Хорошо… Очень хорошо, — сказал командир бригады, глядя на спящего Бушмакина и думая о чем-то своем. — Сколько врага побили — уже знаем… Бушмакина разбудить через тридцать минут. И пусть немедленно свяжется со мной.　

И его разбудили через полчаса. Чертыхнувшись, он потянулся к телефонной трубке.　

В это время в Перми, придя домой с работы, его жена увидела треугольник воинского письма и, не раздеваясь, только спустив на плечи головной платок, развернула и прочла:　

«Дорогие мои!　

Жизнь моя идет нормально, как и полагается на фронте. За меня не беспокойтесь: машина надежная, броня у нее подходящая, да и начальство бережет нас, в бой редко бросает. Больше постреливаем с закрытых позиций. Это когда ни ты врага, ни он тебя не видит.　

А как дела у вас? Главное — себя и ребят береги…»

В маленькой комнате, бревенчатые стены которой потемнели от времени, сидят командиры батальонов танковой бригады и пехотной дивизии. На простом обеденном столе — карта. Постукивая по ней пальцем, говорит командир дивизии:　

— Как видите, на подступах ко Львову фашисты здорово укрепились и все наши атаки пока бесплодны. Львов, буквально, опоясан дотами, дзотами и прочей гадостью… А взять Львов надо! Иначе…　

Он не договорил, что иначе. Но его поняли. Иначе — враг еще больше укрепится, подтянет силы и тогда взять город удастся лишь после очень упорных боев. Может, даже и не город, а то, что останется от него. Иначе — потери времени и темпа наступления, иначе — многие павшие советские солдаты, которые могут уцелеть, если в город ворваться сейчас.　

— Ваше мнение, товарищи? — заметно нервничает полковник.　

Офицеры молчат. Они видят лишь один путь овладения городом — немедленно и с еще большим упорством штурмовать укрепления.　

— Я думаю, что надо обойти укрепленный район и ударить по городу с тыла.　

Все повернули голову в сторону говорившего, старались рассмотреть его. Он понял общее желание и вышел к свету.　

Прошел только год со времени Курской битвы, а виски Бушмакина уже основательно подернулись сединой, на лице добавилось морщин. Только глаза также молодо и задорно светились из-под кустистых бровей, словно заверяли, что все прочее — мелочи.　

— Я за то, чтобы танки обошли укрепления и ударили по ним с тыла. Всем остальным именно в этот момент атаковать с фронта.　

Минута тишины, и вдруг сразу заговорило несколько человек:　

— А как ты его обойдешь, как?　

— Через эти чертовы леса пехоте не продраться, а он хочет с танками пройти!　

— Это тебе, Алексей Петрович, не по степи ветром носиться!　

Командир дивизии постучал карандашом по столу.　

Разговоров будто не бывало.　

— Кто просит слова?　

— Разрешите мне? — поднялся один из офицеров, привычным движением расправил гимнастерку и начал: — Мы уважаем майора Бушмакина. За боевые дела он награжден орденами Кутузова, Красного Знамени и Красной Звезды. Да, он мастер походов по вражеским тылам. У нас еще свежо в памяти, как он со своим батальоном прошел по вражеским тылам около восьмидесяти километров, разгромил танковое училище, оседлал перекресток дорог и продержался там до тех пор, пока мы не подошли. Целый эсесовский полк с самоходками и танками атаковал его, но не смог осилить!.. К чему это говорю? Храбрости и умения воевать — Бушмакину хватает. Но сегодня он зарвался…　

— Что вас пугает в моем плане? — насупился Бушмакин. — Леса непроходимые?.. Правда, есть в них дубы, что взводом не обхватишь. Но есть ведь и потоньше? Так кто же тебя толкает на тот дубище?　

— Короче говоря, майор Бушмакин, вы беретесь зайти в тыл укреплений? Со своим батальоном зайти? — спросил командир бригады.　

— Так точно, берусь.　

Ответ весомо лег в настороженную тишину. Стало слышно потрескивание фитиля в гильзе снаряда, чадившей на столе.　

— Сколько времени нужно на подготовку к рейду?　

— Батальон готов.　

— Добро.　

Офицеры разошлись. Многие из них с сожалением поглядывали на Бушмакина, размашисто шагавшего к своим машинам: им казалось, что непосильную ношу взвалил на себя майор. Зачем на трудности напрашивается, если их и так хватает?　

Вечером следующего дня все свободные от службы потянулись к месту стоянки батальона Бушмакина. Там заканчивались последние приготовления, экипажи машин в последний раз осматривали, проверяли крепление всех винтов и гаек. Тут же были и командир бригады со своими штабными офицерами. Они выискивали недоделки, но придраться ни к чему не смогли.　

Под днищем танка лежит старшина Головачев и ворчит:　

— Другие жир нагуливать будут, а нам опять кишки трясти по вражеским тылам.　

Ворчал старшина Головачев, но в голосе его улавливались нотки одобрения. И даже гордости за решение командира.　

Башня танка развернута орудием назад. Он медленно движется вперед, упирается в ствол дуба. Влажная земля черными комьями летит из-под гусениц.　

Дуб дрожит, покачивается, но еще держится.　

Надсаднее взвывает мотор танка.　

И дуб, словно нехотя, клонится, клонится, клонится…　

Упал дуб! Танк переполз через него.　

— Сменить головной танк, — приказывает Бушмакин. Он все время идет рядом с головной машиной. Он не замечает нежной зелени листвы, его не привлекает пение птиц, слышное в короткие минуты передышки. Ему не жаль и дубов, ложащихся под гусеницы. Он сейчас даже ненавидит их за мощь, за ту силищу, с которой они вцепились корнями в землю. Ему сейчас милее всего мелкий осинник: батальон ходом проскочил бы по нему!　

Очередной танк выходит вперед. Из его люка выглядывает Головачев, подмигивает и спрашивает:　

— Сколько еще осталось, товарищ комбат?　

— Километров семь.　

Значит, за пять часов хода одолели только один…　

— Не дрейфь, комбат! Все дубы в щепки сокрушим, но пробьемся!　

Валятся деревья, валятся. Часто меняются танки, прокладывающие дорогу. Просека остается там, где прошел батальон.　

— Здравствуй, Алексей Петрович, здравствуй, — говорит командир бригады, крепко жмет руку и заглядывает в глаза. Они у Бушмакина по-прежнему молоды. Только, вроде бы, усталость в них заметна. И он спрашивает: — Очень трудно было? Вымотался?　

— Другим больше досталось.　

— Ну, расскажи, как провел рейд. Подробнее рассказывай, время есть. Где и с кем встретился? Что от того осталось? Рожки да ножки?　

— Рейд прошел обыкновенно. Вышли, значит, из леса и понеслись по шоссе. А остальное — написано, — и Бушмакин протягивает отчет о рейде.　

Командир бригады почти выхватывает его и прячет в карман:　

— Ты своими словами, с подробностями расскажи.　

— А чего рассказывать? Задание выполнили и все…. Будут какие приказания или разрешите идти?　

Командир бригады нахмурился, но ответил спокойно:　

— Скупой ты на слова, Алексей Петрович… Что ж, иди.　

Бушмакин вышел и за дверью тайком облегченно вздохнул: пронесло! Уж очень неприятно рассказывать о том, как воевал твой батальон. Когда его хвалишь, то вроде и самому себе славу поешь. А отчет — документ официальный, там все сказано точным языком цифр. Вот его начальство пусть и штудирует. И Наградные листы — тоже. В них о подвигах лучше говорится. И только чистая правда.　

Командир бригады внимательно прочел отчет, некоторые места подчеркнул. Потом долго сидел, о чем-то думая. Наконец взял Наградной лист и стал заполнять его. Он написал, что «батальон под командованием майора Бушмакина проложил себе дорогу через лес, считавшийся непроходимым для танков, и прошел по вражеским тылам более пятидесяти километров. Во время этого дерзкого и умело организованного рейда уничтожено несколько автоколонн противника, минометных и артиллерийских батарей, порвана связь, посеяна паника во вражеском тылу и главное — рейд дал возможность покончить со Львовской группировкой противника.　

Считаю, что майор Бушмакин Алексей Петрович достоин награждения орденом Богдана Хмельницкого».　

И расписался: «Командир 16 гвардейской механизированной Львовской Краснознаменной бригады…».　

Подписал Наградной лист, еще раз прочел все написанное, остался доволен и спросил у заместителя:　

— Как думаешь, что сейчас Петрович делает: спит или опять по танкам лазит, слабину выбирает?　

— Спит. Как убитый, спит, — убежденно ответил заместитель и пояснил, словно оправдывая Бушмакина: — Такой рейд по вражеским тылам хоть кого, будь он даже трижды железный, вымотает.　

А Бушмакин не спал. И по танкам не лазил, отыскивая то, чего не заметили экипажи. Он мучительно думал как ответить сыну на письмо, которое пришло еще до рейда. В нем сын прямо спрашивал: «…и еще напиши, за что тебе дали ордена. Всем отцы подробно описывают, один ты молчишь…».　

Большая детская обида кроется в этих словах. Парнишка гордится отцом, хочет поделиться своей гордостью с товарищами, а что расскажешь, если в самом конце письма, да и то не всегда находишь будто мелочную приписку: «…а недавно мне вручили орден». Парню этого мало: ему надо знать, какой орден, за что и даже кто вручал.　

И на лист бумаги ложатся строчки: «Что тебе сказать о подвигах, за которые мне дали ордена? Солдату легче, сынок: он взял «языка», ну и получил награду. Вот об этом и рассказывает. А мне говорить так конкретно нет возможности: я — командир, сам за «языками» не хожу. Даже из пушки стрелять не приходится, значит, не могу написать тебе и того, что это я метким выстрелом подбил вражеский танк или дот разворотил. У меня другие обязанности. Одно знай, сынок: твой отец верно служит Родине и все ордена его — заслуженные. Это тебе любой из нашей части подтвердит».　

Солдатское письмо-треугольник повезли в Пермь медленные поезда. И привезли. А вот рассказов сослуживцев они не доставили. И жаль: из них дети Алексея Петровича узнали бы и о том, что их отец еще осенью 1941 года самовольно ходил за «языком», за что он от командира бригады получил сначала нагоняй, а чуть попозже — и медаль; не догадывались дети и о том, что их отец сам и не раз стрелял из пушки танка, что на его личном счету пять уничтоженных пулеметных точек врага, три танка и более десятка автомашин. Ничего этого и много другого не знали дети Бушмакина в то время.　

Январь 1945 года. Разгар зимы. Но как эта немецкая зима не похожа на русскую! Дома, на Урале, сейчас потрескивают от мороза деревья, дым свечой поднимается из труб к побелевшему небу, снег хрустит под ногами. Красотища!　

А здесь… Здесь тоже снег. Сероватый и влажный. Прошли по нему несколько человек — готова черная тропинка, под ногами чавкает грязь.　

И река не замерзла. Вода кажется смолисто-черной в белой окантовке берегов, на которых лежит нетронутый снег. Этот снег никто не топчет: по реке проходит фронт, только высунься к берегу — сразу разрежет очередь или накроет минометный залп. Наш или фашистский. Но обязательно накроет.　

За четыре года войны много разных рек бывало на пути батальона Бушмакина. И широких, и узких. Глубоких и таких мелких, что переходили, не зачерпнув воды за голенища сапог. Но эта река особенная. Называется она — Одер.　

Дошли советские солдаты до Германии! От берегов Волги дошли!　

Стоит форсировать Одер и перед тобой дорога на Берлин, в ту самую берлогу, где прячутся фашистские главари. Ворваться туда, сокрушить фашизм — и будут　завоеваны мир, труд, о которых так стосковались солдатские сердца.　

Только трудно форсировать Одер: весь его левый берег доты, дзоты, волчьи ямы, минные поля и окопы, окопы и колючая проволока на рядах кольев и просто спиралью валяющаяся на берегу. Кроме того, фашисты пристреляли не только каждый метр реки, но и все подходы к ней.　

Уже пятый день лежит майор Бушмакин в окопе на правом берегу Одера, изучает вражескую оборону. Только начнет рассветать — он вползает в окопчик и находится в нем, пока день не отступит, пока темнота не скроет противоположный берег. Все высматривает, наносит на карту.　

Лежать холодно, от долгой неподвижности тело немеет так, что вечером первые шаги сделать очень трудно и даже больно, но Бушмакин никому не доверяет наблюдения: вести батальон на приступ придется ему, а не какому-то дяде.　

Пять дней отыскивал майор Бушмакин свой путь через Одер. Широка и глубока река, ее по дну не пройдешь, как Орс и Нугрь.　

Пехота — та на лодках и бревнах переправится, а ему с танками как быть? Ждать, пока саперы наведут переправу?　

Хотя и подвезено, и подготовлено все для постройки переправы, но Головачев правильно сказал:　

— Через такую реку за час переправу не воздвигнешь.　

Он так и сказал: «…за час переправу не воздвигнешь».　

Что же тогда делать батальону? Ждать, пока саперы наведут переправу? Или все же попытаться проскочить по мосту, который цел у поселка Радшуц? Мост, конечно, заминирован и оставлен фашистами для приманки. Дескать, позарятся на него советские танкисты, заведут машины на мост, а мы его тут и взорвем!　

Бушмакин (уже в который раз!) осматривает мост и Радшуц. Мост самый обыкновенный, на две машины в ряд. Как сойдешь с него — прямо перед тобой будет одноэтажный дом с крутой черепичной крышей. Крыша — черт с ней, а вот в фундаменте дома что-то уж очень много продухов. Скорее всего, тут засада с фаустпатронами и пулеметами. Возможно, и пушки тут же.　

Хорошо укрепились фашисты…　

А почему они должны обязательно взорвать мост в тот момент, когда по нему будут проходить наши танки? Разве не выгоднее им, имея такую оборону, пропустить через мост часть танков и лишь после этого взорвать его? Ведь, если фашистам такое удастся, наши потери будут значительнее, ощутимее…　

Да, именно так они намерены поступить!　

В этот вечер Алексей Петрович прямо со своего наблюдательного пункта прошел к командиру бригады. Они почти до утра колдовали над картой. А в ночь с 25 на 26 января, без единого выстрела, батальон Бушмакина ринулся на мост. Танки шли на предельной скорости, шли так, будто их нисколечко не волновало — выдержит ли мост. Когда фашисты опомнились, когда пламя взрыва озарило дом с крутой черепичной крышей, почти весь батальон уже проскочил по мосту на левый берег Одера.　

Запоздало засверкали вспышками отверстия в фундаменте дома. Но теперь его огонь танкам не был страшен: они обошли засаду.　

Весь левый берег Одера освещен ракетами, которые взвиваются в небо из домов Радшуца, окопов и дотов. В их свете видны многие лодки, на которых переправляются через реку молчаливые и поэтому особенно страшные советские солдаты. Пулеметные очереди прошивают лодки, мины разбивают в щепки, но солдаты, даже оказавшись в леденящей воде, упрямо плывут только к левому берегу. Держат над головой автомат или винтовку, и плывут: всем ясно, что близок конец осточертевшей войны, только дружнее на врага навалиться надо.　

У правого берега в воде среди белых то поднимающихся, то падающих столбов воды копошатся саперы.　

Ночной бой да еще в незнакомом населенном пункте рождает множество вопросов, которые нужно решить мгновенно и только самому. Вот танк Бушмакина, рассыпав гусеницами искры, вылетел на перекресток. Куда теперь? Справа захлебываются от ярости вражеские пулеметы, а слева — тишина. Бушмакин поворачивает налево. И только потому, что знает — пулеметы строчат с берега, а слева — окраина поселка. Оттуда, только оттуда может прийти подкрепление к врагам. С пулеметами же, которые ярятся на берегу, расправятся артиллеристы. Ведь уже и сейчас небо на востоке порозовело не от ранней зари, а от вспышек дружных орудийных залпов.　

Три танка сменил к утру Бушмакин: два подорвались на минах, а в мотор третьего угодил снаряд и все разворотил. Рассвет застал комбата в танке старшего лейтенанта Вотинова.　

Прямо перед танком — шоссе, стрелой убегающее вдаль. Может, к Берлину? По обочинам — прямоугольники пашен и аккуратные рощицы. До тошноты аккуратные.　

— Окапываться! — приказывает Бушмакин.　

Танкисты вылезают из машин и лихорадочно быстро работают лопатами. Их подгонять не надо, они сами понимают, что нужно успеть вкопать танки за те считанные минуты, которые остались до появления врага. Вместе со всеми орудует лопатой и комбат: нужные приказания давно отданы и сейчас дорога каждая пара рабочих рук. А они у него самые настоящие рабочие: с детства привыкли к земле и лопате — руки колхозника. Рядом с ним — Вотинов и Головачев. Земля шлепается с их лопат на влажный снег.　

А враг уже идет, он спешит, разрывы его снарядов сжимаются вокруг танков.　

— Давай, давай! — цедит комбат. И еще быстрее мелькают лопаты.　

Старший лейтенант Вотинов как-то неуклюже валится. Его пальцы выпускают отполированный многими рунами черенок лопаты, сгребают грязный и мокрый снег. Будто в снежки играть намеревается старший лейтенант.　

Головачев подскакивает к Вотинову, приподнимает его голову, секунду всматривается в глаза, видит в них стекленеющую муть и опять хватается за лопату.　

— Скорее! Скорее!..　

С каждой минутой все ближе и гуще становятся разрывы, но еще быстрее углубляются ямы. Вот уже первый танк вошел в свое убежище… Второй… Третий… Последний!　

— Принимай, — говорит Бушмакин и через люк передает Головачеву невероятно отяжелевшее тело Вотинова. Потом залезает сам. Вотинов уже мертвый, тоже будет участвовать в этом бою.　

Прошло еще с полчаса. Закружились наши и фашистские самолеты, начался бой. Дрались лучшие асы, и то и дело дымными факелами самолеты перечеркивали голубую чашу, вонзались в землю, раздирали ее грохочущими взрывами.　

Фашистские автоматчики почти рядом с танками. Они не перли во весь рост, как это бывало в прошлые годы, а подкрадывались по канавам, рытвинам, прятались за чуть приметные холмики, бугорки и кочки. С каждой минутой они все ближе и ближе.　

Вот один из них вскочил на танк Нефедова и в слепой ярости выпустил длинную очередь. Он целился в смотровую щель. Бушмакин из своего танка видел, как некоторые пули рикошетировали от брони. Он повел пулеметом, срезал фашиста. После этого окончательно утвердился в мнении, что больше медлить нельзя, что еще несколько минут и фашисты забросают танки гранатами.　

В эфире раздается спокойный и даже вроде бы чуть сонный голос комбата. Он просит немедленно открыть беглый огонь из орудий и минометов по квадрату. Он вызывает огонь на себя.　

Командир бригады взглянул на карту еще раз. Все точно: именно в этом квадрате занимает оборону батальон Бушмакина…　

Что ж, Бушмакин опытный офицер да и жить очень хочет, любит жизнь. Но раз вызывает огонь на себя — ему виднее. Зря не станет шутить со смертью.　

Короткий и властный приказ, минутная пауза и десятки снарядов устремились в названный квадрат.　

Скоро снег там стал черный от копоти многих взрывов и вывороченной земли.　

В ушах непрерывный гул и колокольный звон. Будто все моторы и колокола мира заработали враз. Алексей Петрович видит шевелящиеся губы Головачева, но ничего не слышит, мотает головой. Тогда Головачев протискивается к люку, приоткрывает его. Над светлым пятном люка, из которого расползаются пороховые газы, склоняется мокрое от пота лицо какого-то лейтенанта. Он возбужденно кричит что-то, потом царапает на броне танка: «Спасибо, братцы! Сейчас мы займем оборону, пусть тогда сунутся!»　

Нежная зеленая травка пробилась сквозь корку земли и блаженствует на солнце. Хлопотливые птицы непрерывно щебечут в вершинах кленов, с веточками и перьями в клювах снуют через поляну. И не может быть иначе: конец апреля, самая пора горячей любви.　

Сегодня 16-я гвардейская механизированная Львовская Краснознаменная бригада отдыхает, у заместителя командира бригады выдался свободный часок и он лежит на траве, растирает пальцами комочки влажной земли.　

Пахнет земля… Вот прошел он, Алексей Бушмакин, много земель — служил на Дальнем Востоке, дрался с врагами под Москвой, Курском, на Украине, в Польше, а теперь под Берлином — и везде один аромат. Тонкий, нежный, зовущий не к бою, а к труду.　

А приходится воевать…　

— Разрешите обратиться, товарищ заместитель командира бригады?　

Это, конечно, Головачев. Бушмакин только после форсирования Одера назначен заместителем комбрига. Больше всех горд за своего бывшего однокашника Головачев и поэтому теперь всегда обращается к нему не по званию, а по должности.　

— Разрешаю, Вася, — лениво отвечает Бушмакин и садится.　

Только сел — увидел, что Вася пришел не один, что за ним толпится много танкистов из его бывшего батальона и просто знакомых. У всех лица радостные, даже торжественные. А Головачев — тот просто цветет улыбкой. В руке у него газета.　

Что случилось? Союзники прекратили поиски патрулей и начали воевать по-настоящему? Вряд ли. Да и не обрадуются от этого солдаты, которые всю тяжесть войны уже вынесли на своих плечах; ведь фашистская Германия вот-вот рухнет.　

Наши ворвались в Берлин? На войне всякое бывает, но сейчас на взятие Берлина не похоже. Во-первых, он, Бушмакин, как заместитель командира бригады, знал бы об этом раньше других. Во-вторых, враг упорно не хочет сдаваться, он грозится превратить Берлин в крепость, о которую разобьются советские армии.　

Последнее, разумеется, липа: советские армии стянулись к Берлину для победы, а не для гибели своей; еще день, от силы — несколько, и начнется штурм фашистской столицы. Первый и последний решительный штурм Берлина!　

— Разрешите, товарищ заместитель… Алеша, Алексей Петрович… от имени… от всего сердца, — начал Головачев и вдруг замолчал, сунул Бушмакину газету и тихонько заплакал.　

Алексей Петрович торопливо развернул газету. Это была «Правда». В ней н а первой странице несколько статей, сообщение Совинформбюро и еще Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении звания Героя Советского Союза.　

Он хотел поискать на других страницах то, что так взволновало друга, но несколько пальцев потянулись к Указу.　

— Это читай!　

— С Героем поздравляем! — зашумели танкисты.　

А Вася Головачев шуметь не мог. Он прошептал:　

— Эх, Алеша… Радость-то какая!　

Руки дрожат. В глазах почему-то рябит и строчки Указа прыгают, дымкой подергиваются. Но он все же прочел: «…майору Бушмакину Алексею Петровичу».　

Он, Алешка Бушмакин — Герой Советского Союза…　

Трудно поверить… Слезы радости подозрительно близко у глаз. Он хочет достать носовой платок, и вдруг замечает, что в кулаке зажата горстка немецкой земли. И он говорит, показывая ее товарищам и будто думая вслух:　

— Сеять скоро… Успеть бы…　

Вот и все, что я хотел рассказать о человеке, чье имя носит улица. А если вам показалось, что скупо рассказал, то поймите меня: жизнь Алексея Петровича Бушмакина так богата, что я предпочитаю лучше что-то не досказать, чем где-то хоть чуть-чуть погрешить против истины.