Хоть вся теперь природа дремлет,
Одна моя любовь не спит;
Твои движенья, вздохи внемлет
И только на тебя глядит.
Приметь мои ты разговоры,
Помысль о мне наедине;
Брось на меня приятны взоры
И нежностью ответствуй мне.
Единым отвечай воззреньем
И мысль свою мне сообщи:
Что с тем сравнится восхищеньем,
Как две сольются в нас души?
Представь в уме сие блаженство
И ускоряй его вкусить:
Любовь лишь с божеством равенство
Нам может в жизни сей дарить.*
Прекрасная игра на клавесине и красивое пение мужского тенора доносилось из открытого окна небольшого дома в центре Петербурга. На вид дом был невзрачным. Никаких наружных признаков, что здесь живёт какой светский человек. Но судя по адресу, что удалось узнать, именно здесь и проживал барон Карл Герцдорф.
Иона и Пётр недолго постояли, слушая лирическое выступление кого-то в этом доме, и переглянулись с улыбкой. Они заплатили извозчику, доставившего их сюда на своей пролётке, и под руку, не скрывая нежных чувств, прошли к двери дома.
Пётр постучал, и ему тут же отворил пожилой, но аккуратно выглядевший дворецкий. Он вежливо пригласил пройти и обождать в небольшой гостиной. Пение и музыка в ту же минуту прекратились. Будто во всём доме стало сразу известно о прибытии нежданных гостей.
Иону и Петра не заставили ждать долго. Высокий, стройный, плечистый мужчина лет сорока, с выразительными большими глазами и роскошными тёмными с проседью волосами вошёл в гостиную. Вокруг него была некая сильная, заставляющая на мгновение застыть и восхищаться внешней красотой и теплотой аура. Казалось, это даже будто родной человек, которого давно не видели. От его доброжелательности, уважительного отношения и излучения совершенного спокойствия было невероятно уютно.
Когда Пётр рассказал о том, что приехали в поисках графини Габриэлы Врангель, которая непременно хотела прибыть сюда, барон изменился в лице. Он погрузился в некую печаль, воспоминания или мысли. Только сказать не смог пока ничего. Вбежавший в гостиную мальчик, одетый только в панталоны, прильнул к нему в объятия и произнёс со странным акцентом:
— Мама.
— Мой сын. Приёмный пока, — улыбнулся барон, с неловкостью поясняя дальше. — Зовёт меня мамой. Он только это и может сказать. Нет, не удивляйтесь…. я его пока оберегаю. Он совсем дикий. Я должен вернуть его домой. Он бежал и попал ко мне.
— Удивительно, — поразился Пётр. — Он воспитывался не среди людей?!
— Да, увы, рос в лесу. Мой знакомый его обнаружил в лесах Баварии и забрал, надеясь сделать полноценным человеком, а я у него в гостях был. Когда я уехал, малыш тайком залез на уступок позади моей кареты. Я долго не подозревал об этом. Теперь вот, в Петербурге. Я недавно вернулся только, и снова в путь. Но как же я уеду теперь? Где же Габриэла? — переживал он сильнее.
— Выходит, её нет пока, — пожал плечами Пётр. — Будет со дня на день, полагаю.
— Надеюсь, она не пропала, — переживала Иона, а смотрела на мальчика, прижавшегося, вцепившегося руками в барона и уткнувшемуся ему в грудь так, словно боялся потерять.
— Где же её искать? — переживал не меньше и сам барон, поглаживая в своих объятиях этого безобидного, нежного и ещё далёкого от реального мира ребёнка.
Взгляд каждого в этот момент обратился к вошедшему в гостиную слуге. Тот остановился у порога, выполнил поклон и, строго выпрямившись, объявил:
— Граф Врангель просит принять!
— Граф кто? — сглотнул барон и взглянул на своих не менее удивлённых такому повороту гостей.
Как оказался в Петербурге сам Врангель, следил ли, уехал ли за супругой, прибыл сюда, зная, что она где-то здесь?! Множество вопросов, шок и опасение, как бы ни было какого скандала…
— Пропустите, — кивнул барон слуге.
Воцарилась тишина. Иона с Петром переглядывались с бароном, а мальчик так и стоял в его объятиях, закрыв глаза и будто выжидая, когда все уйдут, а он останется с ним вновь наедине и в покое…
* — Г. Р. Державин