Глава 13

Мда, дела.

Прям по классике — «отцы и дети», точнее лидочкина мамашка и Лидочка. И всё это под густым соусом из деревенских традиций и «что люди скажут?». И вот как мне теперь со всей этой тургеневщиной бороться? Я что-то там помнила из Конституции о том, что дети обязаны заботиться о своих родителях, но, блин, не настолько же!

Больше всего меня бесило, что «включились» эмоции настоящей Лидочки и я не успела сориентировать и сразу ответить отказом.

Раздраженная, я вернулась в кабинет и зашагала из ушла в угол. Не выдержала, со всей дури пнула корзину с мусором. Та взлетела и, описав небольшую дугу, рухнула на пол, скомканные бумажки веером разлетелись по полу. Чертыхаясь, я принялась сметать все на совок.

Это что же получается?! Лидочкины родители держат огромные плантации под картошку, каждая соток по десять — тридцать (не помню, или два огорода, или три. Один около дома, и два — возле поля) и все засаживают картошкой. Лидочка и её сестра весь сезон пашут на этих гектарах, затем урожай собирается, продаётся, а деньги поступают лидочкиной сестре. Это я сделала такой вывод, так как, судя по убогой обстановке в коммуналке на Механизаторов, материальной помощи молодая семья Горшковых явно не получала ни от Элеоноры Рудольфовны, ни от родителей Лиды.

Вопрос неоднозначный. С одной стороны, лидочкиных родителей жалко — я вспомнила огрубевшие руки матери, осунувшееся лицо её отца, но с другой стороны, получается, я должна отпахать выходные для повышения благосостояния сестры. Той сестры, которая, мягко говоря, к Лидочке относилась просто по-свински, начиная от увода жениха и заканчивая постоянным настраиванием родителей против нее. И это мягко говоря!

Моя логика подсказывает, что такую сестру можно (и нужно) слать лесом. Но есть один нюанс — в эти времена как-то ещё не принято было перечить родителям. Если мать сказала, что выходные нужно потратить за прополкой картошки — значит дети бросают всё, едут и пашут все выходные. Без возмущений и цацки-выпецкивания «зоны комфорта». Поэтому спрыгнуть без последствий будет сложно. А мне ой как не надо привлекать к себе излишнего внимания. И так уже Лидочка дважды успела побывать в психушке — я вспомнила шокирующий разговор с профессором и мысленно поёжилась.

Но и простоять раком на солнцепеке все выходные мне тоже не улыбается. Банально хочу отоспаться, позагорать, накупаться в речке и отдохнуть. Что-то замоталась совсем.

Я сердито плюхнулась в кресло. Решено, не поеду! Потому что не-хо-чу! Считаю, что причина вполне уважительная.

И ничего они мне не сделают. Вот только нужно придумать и донести им такую железобетонную отмазку, чтобы они поверили и отстали, а то, кто их тут знает — вот возьмет и припрется мать к Ивану Аркадьевичу с криком вразумить блудное дитятко. Краснеть на товарищеском собрании совсем не хочется. Ну или что тут у них бывает с нарушителями (я до сих пор конкретно так путалась в сложной системе советских общественных поощрений и наказаний).

И вообще, с этой родней нужно отношения рвать. Теплоты к ним у меня нет, вон та же Римма Марковна, посторонний Лидочке человек, а ведь стала почти матерью. А родная лидочкина мать — чужая. К тому же, насколько я помню (Римма Марковна как-то проболталась), что, когда я полгода лежала в больнице при смерти, никто из родственников не снизошел приехать проведать. Мать пару раз звонила узнать, как дела (не удивлюсь, если виды на квартиру у нее были), а чтоб так — то нет.

Я решительно ткнула в кнопку коммутатора:

— Людмила, зайди-ка на минутку!

Через пару мгновений появилась запыхавшаяся секретарша.

— Людмила, возьми в бухгалтерии свод за предыдущий квартал по командировкам и повышению квалификации. Ты же их предупредила?

— Да, Лидия Степановна, — тщательно записывая в блокнотик, преданно пискнула секретарша.

— И второе задание — сходи на почту и дай телеграмму, — я черканула пару строчек, протянула Людмиле листок и вытащила из кошелька трёшку. — Это моя личная просьба.

— Сделаю, Лидия Степановна! — Людмила сцапала всё и выскочила из кабинета.

Я довольно улыбнулась.

Ха! Представляю лица родственников, когда они получат мой ответ.


На этой оптимистической «волне» я села и махом дописала письмо Ольге. Такого содержания (как и подсказал мне Иван Тимофеевич):

«Ольга! Конечно же, как биологическая мать, ты можешь (и даже должна!) забрать Свету. Тем более, раз ты так хорошо устроилась. Но, как честный человек и твоя бывшая родственница, я должна сказать тебе всю правду (чтобы ты потом на меня не обижалась) — есть одна очень важная проблема. Света пошла по характеру в отца, ты же помнишь, какой он был сложный и жесткий человек?! Она играет в футбол, дерется с мальчишками, ругается, и совершенно не хочет никого слушаться. Две недели назад она разгромила спортивный зал в Доме пионеров. Меня вызывали на педсовет, еле-еле удалось разрулить ситуацию и не ставить её на учёт в детскую комнату милиции (но вопрос пока ещё окончательно не закрыт). Поэтому я с удовольствием отдам её тебе обратно. Надеюсь, что твой муж Томаш, имеет достаточно мужества и силы воли, чтобы взять её в руки и перевоспитать. Да и ты, как артистка, тонкий творческий человек, со временем сможешь найти подход к ней.

Кроме того, сообщаю, что внешностью Света пошла в тебя. И даже лучше. То есть уже буквально через пару лет она будет просто ошеломительной красавицей. А с таким её необузданным характером я боюсь, что справиться с ней тогда вообще не смогу. Но я уверена, что твой муж Томаш и тогда сможет удержать её от необдуманных поступков и будет воспитывать строго и правильно.

Ольга! Я в тебя очень верю. И очень благодарна, что ты решила Свету забрать. У меня прямо гора с плеч. Спасибо тебе большое. Все документы, которые надо, я подготовлю как можно быстрее.

с ув. Лидия Горшкова».

Ну вот! Надеюсь, прочитав это письмо у «демонической» Олечки хватит ума сделать нужные мне выводы. Держать возле себя подрастающую красотку-дочь и рисковать богатым мужем стареющая Олечка явно не захочет.

Ну, а что, Светку я не отдам никому! Но силой запрещать матери пытаться забрать дочь я не могу, могу только вот так, хитростью.


Я сидела и тихо наслаждалась будущей победой, как позвонил Василий Егоров, который отвечал за технику безопасности в депо «Монорельс», и, осипшим от переживаний голосом, сообщил о ЧП у наладчиков.

— Что случилось? — похолодела я.

— Там кому-то руку отрезало! — выпалил Егоров.

— Бегу, — выдохнула я в трубку.

В цеху было шумно: орал пожилой мастер, в ответ матерился какой-то дядька в засаленном комбинезоне, остальные мужики тоже что-то доказывали на повышенных тонах. Понять что-либо было невозможно.

— Что тут случилось? — я увидела в возбуждённой толпе рыжего Севку и дёрнула его за рукав.

— Морозову клешню оттяпало! — буркнул он и попытался свалить обратно в толпу.

— А конкретнее? — я удержала рукав и не пустила уйти.

— Да придурок этот собирал буксу после замены подшипников, набокапорил и получил по пальцам… — рявкнул Севка, — Лида, мне сейчас действительно некогда! Давай потом.

— А где Морозов?

— Лида, потом! — огрызнулся Севка, — не надо тебе на это смотреть. Иди работай.

Он сердито вырвал рукав из моих рук и нырнул в толпу. Я присмотрелась — откуда-то из гущи народа раздавались стоны и жалобные причитания, но рассмотреть не давали люди. Мужики стояли плотно, плечом к плечу. Мне с моим нынешним ростом увидеть хоть что-то было невозможно. Между тем туда уже деловито проталкивались два врача в белых халатах.

Увидев, как в толпе появился милиционер, я решила последовать совету Севки и выскользнула из цеха во двор.

— Лидия Степановна! — в спину толкнул окрик. — Подожди.

Я оглянулась. Меня догонял Иваныч.

— Вот. Тут Гашев тебе передал, — он сунул мне в руки сложенный в четверо мятый листок с запиской от мастера, что вёл у меня вождение.

— Иваныч, поясни, пожалуйста один момент, — торопливо сунув листок в карман решила воспользоваться я ситуацией. — Хоть ты-то можешь мне объяснить, из-за чего конкретно ему отрезало пальцы? В двух словах хотя бы.

— Да буксу он собирал после замены подшипников. — Вздохнул Иваныч, поняв, что я не отстану. — В общем, насколько я понимаю, приложил этот дуралей крышку, вставил болт, вытащил из кармана не тот ключ, потом попытался вытащить нужный из того же кармана, не удержал крышку, в результате чего крышка соскользнула, он пытался её удержать, но не вышло. И вот результат.

— А как…?

— Ох прицепилась же ты ко мне! — чуть не взвыл Иваныч, но таки принялся обстоятельно объяснять, — там же колесо приводное. Оно состоит из собственно колеса, вала, на котором оно сидит на шпонке, а на концах вала с двух сторон подшипники такие… как бы тебе объяснить… на горячей посадке, в общем. Наружные обоймы подшипников сидят уже в буксах, которые расположены с каждой стороны. Понимаешь?

Я не понимала ни слова, но кивнула согласно.

— А буксы крепятся к раме вагона… — исчерпывающе продолжил вдаваться в детали Иваныч, — на них, собственно и имеются крышки, которые крепятся к корпусам букс на болтах. Вот её этот дурик и отвинчивал так косоруко, что теперь не будет даже чем в носу поковыряться.

— То есть, если бы все эти ключи были по разным карманам, он бы его не перепутал и этого всего бы не случилось? — задумалась я.

— Ну так-то ты права, — степенно кивнул Иваныч. — Вот что я тебе скажу, Лида. С этими новыми спецовками ты очень хорошо придумала. Надо в производство для всех вводить.

— Иваныч, а ты меня поддержишь? — спросила я.

— Тебя теперь все поддержат, — серьёзно сказал Иваныч и вздохнул. — Сама подумай, кому охота без рук жить?

Из цехов я возвращалась со смешанными чувствами. Но ясно было одно — нужно срочно менять ГОСТ. И я это должна сделать в ближайшее время.


Из-за всей этой суеты я опоздала на машину к Роговым. До электрички ещё было далеко. Поэтому пришлось добираться на перекладных. Часть пути я шла пешком по грунтовой дороге. В результате к даче подходила уставшая и раздражённая.

Уже на подходе услышала мужские голоса.

Интересно, кто бы это мог быть?

Я толкнула калитку, вошла во двор и сильно удивилась. Солнце отбрасывало последние вечерние лучи, которые весело отсвечивали на начищенном до блеска медном самоваре Риммы Марковны, но ещё ярче лучился самодовольством Петр Иванович Будяк, который вольготно расположился в садовой беседке и что-то обстоятельно вещал проникновенным голосом соседу Рогову.

— Да нет, щука леску в ноль-пять никогда не перекусит, — степенно рассказывал Будяк. — Даже ноль-четыре можно.

— Так это если поводок свежий! — горячился Рогов, размахивая руками, — ты проклянешь все, через каждые две-три пустые поклёвки менять его! Надо сразу ноль-семь брать и всё.

— А я тебе говорю — ноль-пять! — возмущённо рявкнул Будяк. — Главное без двойников и тройников. Тогда «глухих» зацепов почти не будет…

— Здравствуйте, товарищи, — решила прервать я диспут любителей рыбалки, — а что это у нас тут происходит на ночь глядя? Что это за собрание ихтиологов?

— Разговариваем мы, Лидия Степановна, — подхватился Рогов и смущённо добавил, — это я к Римме Марковне на минутку заходил закаточный ключ отдать, а Пётр Иванович сразу спорить начал. Но вы правы, мне уже пора. Хорошего вечера!

— Не спорить, а отстаивать верную точку зрения, — проворчал Будяк и укоризненно добавил, обращаясь ко мне, — и вот зачем вы Сергея Сергеевича прогнали?

Он сидел в беседке за столом и флегматично точил ножи: «вжих — вжих!».

Я поёжилась от зубодробильного скрежета.

— Нехорошо это, Лидия Степановна, — между тем продолжил поучать меня Будяк, — мы здесь мирно сидели, разговаривали. А потом пришли вы и недружелюбно прогнали Сергея Сергеевича. Нехорошо это. Не по-соседски.

— Вообще-то я пришла к себе домой, — отрезала я холодно. — И желаю спокойно отдохнуть, а не слушать болтовню каких-то посторонних людей.

— Всё должно быть в меру, Лидия Степановна. — покачал головой Будяк, — а прогонять соседей — занятие унизительное и жалкое.

— Вам, кстати, тоже давно уж пора, Пётр Иванович, — отрезала я, — и я очень надеюсь, что ваш визит ко мне во двор был в последний раз.

— Не нужно здесь мной командовать, — возразил Будяк, — очень прошу.

— Вы меня не слышите, товарищ Будяк? — психанула я, повышая голос, — до свидания!

— У вас критические дни? — совершенно не обращая внимания на мою ярость, продолжил точить нож Будяк, — Обычно, когда у женщин такое, они всегда норовят сказать гадости. Или кричат. Или плачут. Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо. И терпеть не могу женских истерик. Поэтому если вы не против, давайте будем считать, что я вас просто неудачно подёргал за косички. И вы сейчас же прекратите всё это.

Я стояла и только ошалело хлопала глазами. Ну и наглость.

— И я ведь так и не понял, за что вы на меня обиделись, Лидия Степановна, — как ни в чём не бывало продолжил Будяк спокойным голосом. — Но в любом случае виноват я. Извините!

— Так! — прошипела я, — пошёл вон!

Будяк отложил нож, взглянул на меня исподлобья, встал и молча вышел со двора.

Вот и славненько.

Когда хлопнула калитка, я устремилась в дом. Сейчас у Риммы Марковны будет допрос.

В доме было тихо. Я заглянула в большую комнату, там мерно тикали ходики, пахло сухими травами. На раскладном диване спала Светка, укрытая платком Риммы Марковны.

Тихо-тихо, на цыпочках, стараясь не разбудить её, я прошла дальше. Римма Марковна нашлась в другой комнате, где она сидела и штопала натянутый на лампочку носок.

— Римма Марковна, как это всё понимать? — прошипела я. — Что у нас во дворе делает этот Будяк?

— Тише говори! — укоризненно цыкнула на меня она, — Светочка только уснула. Набегалась за день.

— Так что он здесь забыл?

— Как это что?! Он же занимается футболом с ребятишками! И сегодня тоже, — всплеснула руками она. — А потом, как обычно, поужинать зашел. Начал хлеб резать, а ножи затупились. Вот и решил наточить.

— То есть, он уже не один раз у нас ужинает? — свистящим шепотом уточнила я.

— Ну да, он же три раза в неделю приезжает в Малинки на футбол, вот и кушает, — бесхитростно ответила Римма Марковна, аккуратно обрезая нитку большими портняжными ножницами, а я аж подскочила от злости.

— Римма Марковна, а почему он у нас ужинает?

— Так ему нравится, как я готовлю, — с достоинством похвасталась Римма Марковна и даже слегка зарделась.

— То есть я пашу на работе как лошадь, стараюсь лишнюю копейку наскрести, и всё это для того, чтобы кормить какого-то чужого мужика? — скрипнула зубами я.

— Ну почему сразу чужого? Зачем ты так говоришь, Лида? — пожала плечами Римма Марковна, — Пётр Иванович — тренер Светочки по футболу. Он не чужой. Ты можешь вдеть нитку в иголку, а то я что-то не попаду.

— Ну так давайте всех учителей кормить и содержать будем, — максимально язвительно предложила я, продевая нитку в иглу, — Вон Зинаида Ксенофонтовна сольфеджио ведет у Светы. Давайте тогда и её заодно на обеды звать?

— Нет, нам не нужна эта глуповатая женщина с туннельным мышлением, — категорически не согласилась Римма Марковна.

— А Будяк, значит, нужен? — протянула иголку с ниткой я ей.

— Нужен! — воинственно подбоченилась Римма Марковна.

— Зачем?

— Потому что он — вдовец. И шикарный мужчина. Настоящий! Бывший военный. А ты у нас тоже вдова! — сообщила мне Римма Марковна непреклонным голосом и принялась штопать дальше. — Так что всё просто.

Я аж опешила.

— Римма Марковна, вы опять эти свои дурацкие интриги начинаете? — проворчала я.

— Но, согласись, с Василием Павловичем как всё замечательно получилось, — мечтательно выдохнула Римма Марковна и глаза её затуманились.

А я поняла, что мне предстоят очередные Пунические войны.


Донельзя раздражённая я зашла в сою комнату и принялась раздеваться. Устала как собака. Сейчас переоденусь, поужинаю и затоплю баньку. Я стянула платье и принялась развешивать его на плечики. Из кармана выпала записка, о которой я совсем забыла. От Гашева.

Я подняла и торопливо развернула листок. Неровным почерком мастера-водителя было написано, что для получения водительских прав нужна справка о том, что я не была на учете в психдиспансере.

Я чуть не взвыла от бессилия и злости — ведь Лидочка там была!

И не один раз, кстати…

Загрузка...