Корни и побеги (Изгой). Роман. Книга 1

Он легонько погладил её по волосам, лаская затылок, потом так же ласково ощупал её лицо, почесав нос, уголки губ и подбородок, коснулся поочерёдно плотно закрытых глаз, подержал руку на пылающей щеке, на шее и потом перевёл её на спину и вдоль неё до крупных мягких ягодиц, пока хватило длины руки, осознав заодно, что на ней, кроме сатиновой рубахи, ничего нет. Тело её вздрагивало крупной дрожью, но не от ласк, а от ожидания предстоящего, готовясь отдаться сполна, как только он потребует. Лишь бы скорее! Он слышал её неровное дыхание сквозь стиснутые губы и медленно подвинул свою голову, ища своими губами её губы, и, найдя их, легко поцеловал в уголки, сверху и снизу, заставив партнёршу окончательно отключиться от реальности. Потом взял её лицо обеими руками и крепко и долго целовал в раздвинутые губы, вложив в поцелуй и нежность, и жалость, и благодарность к этой простой русской женщине, не знающей, что опять она оказалась в объятиях немца. Поцеловал так, что она забилась, отталкивая его, чуть не задохнувшись. Срывающимся шёпотом счастливо посетовала:

- Сумасшедший! Ты ж меня задушишь!

Он, соприкоснувшись близко с её горячим сопротивляющимся телом и услышав неистовое колочение её растревоженного сердца, ответно почувствовал непреодолимое желание и, еле сдерживая себя, тоже шепча «хочешь?», сам торопливо сдирал с неё рубаху. Она помогала сидя, тоже с ненавистью сбрасывая с себя разделяющую их материю и, уже не сдерживаясь, ища руками его тела, всех потаённых мест, гладя грудь и живот, прижимаясь и тяня на себя.

Изголодавшиеся от долгого воздержания и мужская, и женская плоти быстро достигли оргазма, и они ещё долго потом лежали рядом, раскрытые и жалевшие, что всё так быстро кончилось. Он даже не успел ощутить по-настоящему её больших грудей. Благодарно погладил их теперь, влажные от смешанного пота, и она в ответ тоже погладила его грудь там, где кустились рыжеватые волосы, легко вздохнула и положила голову на то место. Совсем успокоившись, Владимир легонько поцеловал её и, осторожно высвободившись, поднялся. Привыкший к чистоплотности, он неуютно чувствовал себя без душа и попросил у неё воды, чтобы смыть пот. Они вместе, не одеваясь, пошли в кухню, там она налила ему тёплой воды из чана в печи в большой железный таз, и он вышел с ним во двор. Потное тело почти не ощутило ночной прохлады тёплой летней ночи. Было хорошо стоять так, в чём мать родила, и глядеть на мерцающие меж светлых облаков далёкие звёзды, сливаясь в наготе своей с обнажённой ночной природой. Потом, быстро обмывшись, он прошёлся голыми ногами по прохладной утоптанной земле, впитывая через свои нежные городские подошвы её целительные флюиды, и застыл в полном согласии с затаившимся миром.

Владимир слышал, как сзади скрипнула дверь и подошла Варя, но не обернулся. Она обняла его за шею, навалившись на спину тоже неодетым и тоже прохладным от воды телом, и теперь он явственно ощутил давление её полных грудей и касание плотных бёдер. Голову Варя положила ему на спину и застыла, почти повиснув на нём. Владимир осторожно повернулся в её объятиях, удерживая за полные плечи так, что они всё время касались друг друга, и легонько прижал, теперь уже чувствуя её грудь на своей груди и её живот, вдавленный в свой, и там, ниже, опять стала оживать плоть и требовать своего, но он не хотел спешить, стоять так было хорошо! Варя, закрыв глаза, прижалась щекой к его груди и снова затихла в прострации.

- Эй, Варя, не торопись! – старался расшевелить её Владимир. – Скажи-ка лучше мне, почему ты Любовь Александровну назвала сестрой кукушки?

Варя быстро отняла голову от его груди, взглянула на него внимательно, ничего опасного в упоминании ненавистной красотки для себя не увидела и снова уложилась по-старому, вздохнула выразительно, как могла только она, и ответила поначалу ещё срывающимся голосом:

- Она поняла.

Потом, поёжившись от ночной прохлады, охватившей всё же её нежное женское тело, плотнее вжалась во Владимира, помолчала, повернулась, чтобы согреть спину и предоставить ему приятную возможность ласкать её знаменитые груди, большие и мягкие, мешающие им обняться, рассказала, откинувшись головой ему на плечо:

- Перед самым приходом немцев отвёз Иван Иванович её с малолетками в Полесье к знакомому леснику. Боялся за её красоту, думал уберечь, да не уберёг.

Она поёрзала ягодицами и ухватилась руками за его зад.

- Долго ничего не было известно, а потом через партизан стали доходить слухи, что ребят там трое, а не двое, и один - совсем ещё молочный, мальчик. Иван Иванович тогда совсем потемнел и лицом, и душой, всё молчал, не отвечая на расспросы, и ждал. Дождался. Приехала она, однако, с двумя ихними пацанами, третьего не было. Дня на два Иван Иванович ожил, а потом опять замутнел. Что уж там у них приключилось, не знаю, только однажды прибегает она ко мне уже почти ночью, подняла с постели и призналась. Понесла там, в лесу, от красавца-командира партизанского, что не давал продыху фрицам, а не устоял перед её красотой. Любовь у них вдруг вспыхнула жгучая, не смогла она устоять. А потом он ушёл с отрядом, клялся в любви на всю жизнь, что вернётся обязательно к ней. А она не хочет, любит только Ивана Ивановича.

Варя усмехнулась:

- Гляжу я на неё тогда и всем нутром своим бабьим чувствую, знаю, что ушёл тот, а место рядом пусто не осталось. По глазам её наглым и слезливым вижу, как она взглядывает на меня лживо, соображает: верю или нет, что из разговора передам другим и Ивану Ивановичу.

Владимир спросил:

- А почему она к тебе пришла?

Варя, задумавшись, ответила:

- Я и сама себя спрашивала о том же, пока она байки рассказывала о жизни своей скрытной там, и поняла, кажется.

Зябко передёрнув плечами, ещё больше съёжившись под его руками, стараясь совсем спрятаться в его теле, опять тесно повернулась лицом к Владимиру, обхватила его под мышками, поцеловала несколько раз в волосатую грудь. Он предложил:

- Давай пойдём в дом, замёрзнешь.

Она не согласилась:

- Нет, не мешай. Доскажу, тогда пойдём. А пока слушай, коль напросился на правду о приглянувшейся тебе нашей красотке.

И тут же быстро и легко поцеловала его в губы, как бы попросив прощения за ненужную женскую колкость из ревности.

- Не виниться пришла она ко мне, - продолжала рассказывать о нежданном визите жены председателя, - а вины искать на мужа. Узнала про то, как мы вдвоём с ним с машиной ухайдакивались, измерила на свой лад и решила, что раз я с немцем спала, то уж с Иваном Ивановичем и подавно. Вот и припёрлась, змея, вызнать у меня про это, чтобы уравняться с ним да снова помыкать. Не вышло! Не в чем мне было признаваться. Чист Иван Иванович, как ангел. А эта стерва не постеснялась даже пожаловаться, что не спит он с ней, перестал быть мужиком. И это в оправдание себе зачислила. И не скажет, что ослаб председатель уже после войны и её блядства, и немудрено от такой жизни, только я не верю ей, просто противна она ему стала на время, гордый он. Его ведь дважды расстреливали, тоже не только поседеешь.

- Как так? – удивился Владимир.

- А так, - похоже, Варя уже и забыла, что стоят они голиком, что время заняться любовью. – Сначала немцы, когда пришли, за то, что не сохранил хозяйство, нам раздал да припрятал большую часть. Кто-то из наших его и выдал. Да ещё за невыполнение сельхозпоставок, когда наши партизаны стали мародёрствовать в округе. Стреляли-то немцы поверх головы перед всеми нами в назидание, да он-то не знал, что не в голову или грудь. Конечно, сильно напугался, может и подорвал какой мужской нерв. Потом и наши приговорили к расстрелу за работу на немцев, а куда было деваться нам, когда бросили нас защитнички и удрали да повыжигали всё вокруг, разграбили, разломали. Посадили его в подвал в костёле в ожидании расстрельной команды, но на его счастье приехал какой-то разумный партийный начальник и отменил приказ до времени, пока война и пусто с работниками в колхозе. Так до сих пор того расстрела и не отменили совсем, вроде и живой, и мёртвый в одно и то же время, занервничаешь поневоле.

Варя снова зябко потёрлась об него, почесалась щекой, убирая щёкотный зуд от прикосновения к волосам на его груди, продолжала:

- Когда поняла она, что не найдёт у меня вины на Ивана Ивановича, сразу же перестала рюмить, даже повеселела, стала хвастаться своим партизанским кобелём, как он красив и силён, как все девки на него вешались, а он только к ней ластился, её любил, всё свободное время с ней валандался. Рассказывает и смотрит, гадина, на меня внимательно, караулит, когда я боль свою покажу, слезами зальюсь оттого, что у меня не партизан был, а немец. А мне только жалко её, и боли никакой. Не понять ей, мотылихе, и никому не понять, что у меня с немцем было. То всё во мне затаёно накрепко, моё, никому не уделю ни капли.

Она снова поцеловала Владимира в губы.

- А ей-то так уж хотелось, чтобы защемило меня, раз не стала ей пособницей. Слушаю я, всё понимаю, и возненавидеть не могу, жалко только. Поняла и она, наконец, разревелась, бросилась ко мне на колени, мочит их, и я с ней реву. Заливаемся каждый о своём и от жалости друг к другу.

Варя усмехнулась ему в грудь.

- Недолго, однако, мы жалели друг друга. Оттолкнулась она от меня, стала просить чуть не в крик, чтобы усмирила я мужа, оправдала её перед ним, сама ведь грешна. Не привыкла сама виниться у него, не любит она его, не жалеет, во всём свою выгоду в первую очередь блюдёт. Только не там она просила. Её пожалеть – Ивана Ивановича предать! Сказала ей по-хорошему: бери ноги в руки да мотай к своему партизану, а Ивана Ивановича оставь с детьми, там у тебя ещё есть и ещё будут, а для него дети – всё, после того, как ты скурвилась.

Варя отняла голову от его груди, откинулась слегка, чтобы видеть его лицо, продолжала с силой:

- Как змея она взвилась на меня за те слова, зашипела, брызгая ядовитой слюной, и выскочила из дома, выдав напоследок: «Шлюха немецкая!». Только запах отвратный остался, долго я потом проветривала комнату да хныкала в тряпочку.

Она вздохнула освобождено. Владимир не стал больше ждать, подхватил её на руки, она ойкнула радостно, обхватила за шею, перекатив шары-груди на его волосатую грудь, и он осторожно понёс её большое и тяжёлое тело в дом, слегка задыхаясь от натуги, а она тихо посапывала ему в ухо, смежив глаза и погрузившись в недолгий сказочный бабий сон наяву.

- 7 –

В постели они недолго согревали друг друга: желание вновь овладело обоими, горяча кровь и тело сильнее, чем любой внешний жар. Одеяло снова оказалось на полу, и в сумраке уходящей летней ночи Владимир больше руками, чем глазами, вновь узнавал, уже не торопясь, её большое тело с выдающимися формами, а она, прикрыв глаза и часто дыша, мгновенно повиновалась каждому его движению, открывая все потаённые места, передвигая ноги и руки, и ждала, готовясь к полной самоотдаче. Теперь-то он полностью насладился ощущением её полных грудей с затвердевшими сосками и всё пытался руками сделать из них холмики повыше, чтобы потом лечь на них своей грудью, а они расползались, мягко сваливаясь к бокам, и это вызывало лёгкую досаду, не утишающую, однако, всё увеличивающееся желание, и, не имея больше сил сдерживаться, он лёг на неё между её широко раздвинутых ног, и они, как сговорившись, отдались медленному ритму движения напрягшихся членов, стараясь как можно дольше продлить наслаждение обладания друг другом. Опираясь на локти, он положил её голову себе на ладони и нежно поцеловал в уголки губ, а она жадно ловила его губы своими и чуть ли не кусала их в экстазе, забыв обо всём, кроме жгуче-сладостного прикосновения плоти, что отдавалось во всём её теле то изнеможением, то силой и восторгом.

Потом он снова уходил во двор и обмывался, а она, следуя его примеру, может быть впервые, делала это дома. И опять они лежали, отдыхая, без сна, который не приходил, экономя время. Уже устав, но всё ещё не утолив желания, он уложил её на себя и заставил работать сверху, подталкивая для этого под ягодицы руками и помогая своим телом, и она не отказала ему в этой позе, и он наконец-то с удовлетворением мял и гладил её груди, понуждая её приподнять верхнюю часть тела, чтобы ему было удобнее. Совсем уже опустошённые, они долго лежали рядом на спинах при рождающемся раннем свете утра с открытыми глазами, больше не трогая друг друга. Владимиру было хорошо и спокойно в этом доме с этой женщиной, как было давно и редко, в самом начале встречи с Эммой. Он понял, что надо как можно скорее уходить из этого дома и, ещё лучше, как можно быстрее уезжать из этого поселения, от этой женщины с её обволакивающим покоем, иначе он сам себе станет тормозом в его деле и в возвращении на Родину.

- Варя! Мне пора, - наконец, решился он сказать.

Она глубоко вздохнула, прижалась щекой к его плечу, спросила сонно:

- Зачем? Спи, я уйду, не буду больше мешать.

Он объяснил:

- Боюсь – понравится, совсем останусь. Не боишься?

Она поднялась, накинула рубашку, присела на кровать, испаряя теплоту и уже знакомые запахи.

- Ты не останешься, - сказала утвердительно.

Он удивился её прозорливости.

- Почему ты так думаешь?

Варя ласково погладила ладонью его щеку, а он мимоходом поцеловал эту ладонь, шершавую и пахнущую бензином.

- Потому что ты не любишь меня.

Опять вздохнула выразительно, уже с горечью.

- И никогда не полюбишь. А я вот, кажется, втюрилась не на шутку. Уж больно ты схож с Виктором.

- С кем? – быстро переспросил Владимир, хотя прекрасно расслышал имя. Всё в нём тотчас восстало против того, что она собиралась рассказать ему, будто это было опасно, и чего ещё совсем недавно хотел услышать в дороге. Что-то разом изменилось.

- Такой же чистюля и нежнюля, - вспоминала Варя неизвестного Виктора. – Тоже уважал женщину. С тобой я, как и с ним, чувствую себя любимой, ты душу мою чувствуешь, а не только титьки или ещё что. С Витей это чувство не покидало меня никогда, а с тобой… вот я оделась, и его уже нет. Когда рядом, он был весь со мной, а ты часто куда-то отвлекаешься, сторонишься, как в другую жизнь уходишь, смурнеешь, что-то тревожит тебя, не находишь у меня покоя, вот и не любишь, значит. Я не обижаюсь, ты хороший парень, но не мой.

Она поднялась, предложила:

- Хочешь увидеть Виктора? Никому не показывала, только тебе хочу показать. Пойдём.

А он не хотел, не хотел интуитивно, без каких-нибудь объяснимых причин, будто кто-то невидимый остерегал его, но как об этом скажешь Варе, доверившей ему свою главную тайну.

Одевшись, они вышли из дома и с тыльной стороны его поднялись по шаткой лестнице на чердак, сначала Варя, а потом, подав ей лампу, и он. Предутренний сумеречный свет размывал очертания домов и деревьев, и в этом ему помогал застывший туман, затаившийся в листве и в затенённых местах усадьбы. Поднимавшиеся по лестнице сонного дома на чердак фигуры в размытом свете со стороны казались, наверное, нереальными. Они были бы понятными, если бы спускались. На чердаке было совсем темно и душно. Хорошо, что не пришлось идти далеко внутрь. Почти у самых дверей они остановились. Варя поставила лампу на утрамбованную земляную засыпку, разыскала еле видимые в земле короткие бечёвки, дёрнула за них и высвободила два кольца. Подняв за кольца скрытую деревянную крышку вместе с перекрывающей землёй, она открыла тайник в виде деревянного ящика, на дне которого ничего не было, кроме тускло поблёскивающего в свете лампы вальтера и перевёрнутой фотографии.

- Здесь были ещё золотые серёжки, - говорила Варя, - колечко и тонкий браслет и куча денег в пачках, немецких и наших. Золото я дома перепрятала, немецкие деньги сожгла, мне негде их тратить, а наши отдала Ивану Ивановичу на машину. Они ладили с Виктором.

Она подняла фотографию.

- Тайник этот, - объяснила Варя, - Виктора. Он сделал его перед самым расставанием: показал мне вечером, а утром Виктора забрали.

- Как забрали? Кто? – удивился Владимир.

- Жандармы, - объяснила Варя. – Он своих солдат отправил, а сам ещё остался со мной, да и пробыл четыре дня. Видно, посчитали за дезертира, заждались, вот и нагрянули нежданно. Расцеловал он меня крепко, улыбнулся – так и стоит эта его улыбка до сих пор перед глазами – и ушёл между ними, как между врагами, часто оборачиваясь всё с той же улыбкой. Знал, наверное, что уж больше не увидимся, сдерживал себя, прятал боль в улыбке. А во мне всё как застыло с той поры, пока не почувствовала маленького Витю. Тогда ожила, да напрасно, видать, затюкают мальца, чем я ему помощь? А вырастет и узнает, что скажет? Боюсь, уйдёт.

Присев на корточки, она перевернула фотографию, поднесла её к лампе, произнесла, любуясь сама:

- Вот он.

Владимир чуть не вскрикнул, хорошо, что горло перехватило спазмом, и хорошо, что было темно, а то Варя увидела бы, как побелело его лицо, и застыли широко открытые глаза. И немудрено: с фотографии глядел на него улыбающийся Виктор Кранц в парадной форме пехотного капитана. Варя ещё что-то говорила, но он ничего не слышал. Теперь уже жаром жгло всё лицо, и было горько и до слёз стыдно перед Виктором. За короткое время тот дважды спас ему жизнь и, в конце концов, пожертвовал своей, чтобы Вальтер жил, а этот Вальтер-Владимир залез в постель к его любимой женщине и не потому, что полюбил, а так, походя, совсем не задумываясь: как и что с ней потом будет. Можно ли представить что-либо более гнусное, чем мимолётная связь с женой хорошего друга? Пусть даже мёртвого, но ведь не просто мёртвого, а отдавшего жизнь за тебя? Вольно, конечно, сослаться на неосведомлённость о том, кто она, эта женщина, что отдалась тебе по своей воле, без насилия, но теперь, когда знаешь, что она принадлежала другу, больно и стыдно ещё сильнее. Зачем же он пришёл в этот дом, кто его привёл и заставил надругаться над памятью друга? Всё ОН! ОН, выбравший его, Владимира, для испытания среди таких же песчинок в созданном ИМ злом мире, метящий путь страшными метками и хладнокровно измеряющий терпимую меру боли помеченного. Беспощадна, однако, лаборатория Всевышнего, и бесправны в ней подопытные.

Как только фотография была перевёрнута изображением вверх, он понял, что в ответе за эту женщину, как бы она ни относилась к его навязчивости. И за её сына. Как же он забыл самое главное: у Виктора есть сын, он здесь, и Варя – его мать. Значит, Владимир в ответе за судьбу обоих. Теперь это его сын, первенец.

- Как зовут твоего сына? – спросил он глухо.

- Витей.

Нечто подобное он и предчувствовал. Всё было закономерно и предопределено ещё до того, как они сошли на этой станции, незнакомой для них, и оказались в этом забытом поселении, называемом русскими деревней. За всё нужно расплачиваться, тем более, за сохранённую жизнь. Долги надо отдавать, в этом смысл всей жизни каждого. Владимир бережно взял из рук Вари фотографию, снова перевернул её и аккуратно положил в тайник, навечно запоминая улыбку друга, рядом с пистолетом, возможно, хранившим ещё хотя бы капельку тепла рук Виктора, и предназначения которого для себя Владимир пока не знал.

- Варя! – обратился он к той, что была ещё недавно для него никем, а теперь стала дорогим человеком. – Мы уедем с Марленом сегодня, мне надо устраиваться, но я вернусь за вами, обязательно вернусь и заберу в город. Может, тебе придётся даже выйти за меня замуж, чтобы вырваться отсюда, но потом я не буду тебя неволить: как захочешь, так и будет. А чтобы ты поверила мне как Виктору, разреши воспользоваться этим тайником. У меня есть фронтовые записи, письма, дорогие мне вещи, которые я не хотел бы никому показывать и которые оставлю здесь и обязательно вернусь за ними и за вами. Договорились?

В сумраке чердака, подсвеченная снизу лампой, всё так же на корточках, она внимательно смотрела на него удалённым взглядом, взвешивая на своих женских весах доверчивости его неожиданное предложение, оглушённая и заворожённая вдруг открывшейся перспективой изменить своё поганое существование в деревне с клеймом на себе, а главное – на сыне. Не в силах сдержаться, заплакала, молча роняя свои крупные слёзы в тайник на пистолет и фотографию. Владимир взял её за лицо, отвёл его, чтобы не намокали дорогие реликвии, успокоил:

- Всё будет хорошо, поверь мне, всё. Я буду с вами всегда, пока нужен, пока не прогоните.

Хлопнул её легонько и успокаивающе по широкому натянутому заду, поднялся.

- Пошли, покажи мне сына.

В свете прорывающейся из-за леса оранжево-жёлтой зари, зажёгшей верхушки высоких елей, Варя, взглянув на Владимира, удивилась, как изменилось его лицо. Оно заострилось и затвердело, брови выпрямились, подбородок потяжелел, а глаза смотрели на неё, уже определяя место в их совместной жизни. Она так и не поняла, что с ним случилось и почему вдруг на неё свалилось такое неожиданное счастье, но не спрашивала, боясь спугнуть его, очнуться в отрезвляющем свете от затемнённой чердачной сказки. Она уже вверила свою судьбу в его мужские руки и радостно-успокоенно ждала, что он прикажет делать дальше. Она уже млела в этом женском счастье, что дороже любой другой доли, чувствовала во Владимире не приятного любовника, а мужчину-опору.

- Он ещё спит, - предупредила Варя.

- Ничего, мы потихоньку посмотрим, - настаивал Владимир.

Они тихо прошли в комнату матери. Там на широкой самодельной деревянной кровати спали худая измождённая седая женщина, совсем не напоминавшая дочь, и рядом с ней, разметавшись во сне и запутавшись ногами в одеяле, малыш-беляш с тонкими русыми коротко остриженными волосами и чистым румяным белым лицом, в чертах которого Владимир явственно узнавал черты погибшего друга. Они ещё не вылепились толком, но ему так хотелось, и он видел схожесть и снова мысленно поклялся, что отныне судьба этого малыша, его сына, будет важнее собственной. Он обязательно увезёт его на Родину и расскажет об отце. «А Варя?» - подумалось тут же, но он пока отогнал от себя эту помеху, решив, что она не главная.

Он наклонился над ребёнком и впервые в жизни, чуть вздрагивая от уже заполонившей любви, поцеловал в лоб, ощутив на губах нежную горячую кожицу и сладко-солоноватый лёгкий вкус пота, отложившийся теперь навечно в его вкусовой памяти. Глаза вдруг запеленало влагой, сердце застучало быстро и торжественно, он почувствовал, что преобразился, приобретя разом такое богатство, став не сам по себе, перекати-полем, а с сыном и, может быть, с женой. Украдкой взглянул на Варю. Та опять плакала без всхлипа и улыбаясь, так же, как в дороге. Кристаллики слёз набухали в уголках глаз и стекали как из родников по круглым щекам на большую грудь, скатываясь в ложбинку.

- Пошли, - позвал Владимир, бросив последний долгий взгляд на сына и радуясь, что тот не проснулся, боясь фальши, обычной для неподготовленной первой встречи.

У калитки они молча обнялись, постояли так недолго, ощущая умиротворяющую родственную близость. Потом он поцеловал её в мокрые глаза и припухшие влажные губы, жалея мать своего сына, осторожно освободился из её объятий, которые уже не были в новизну, и пошёл к дому председателя. Не оборачиваясь, он знал, что она смотрит вслед, и будет так стоять, пока он не скроется, а после пойдёт к сыну, будет сидеть и смотреть на него, плача и от горя, и от радости. Ещё совсем недавно он собирался бежать от Вари, и вот на самом деле бежит и чем быстрее, тем ближе к ней, к ним. Как всё изменилось в его жизни за одну ночь, за один миг перевёрнутой фотографии, и он не имеет права жалеть об этом.

- 8 –

Иван Иванович сидел на ступенях своей высокой веранды и курил, исподлобья наблюдая за приближающимся Владимиром. Он был всё в той же праздничной одежде и, по всей вероятности, в эту ночь не ложился. Когда Владимир подошёл, он встретил его коротким вопросом:

- Ты один?

И по тому, как встретил и как спросил, Владимир понял, что он, Владимир, был причиной бессонной ночи председателя, обречённо ожидающего его с собственной женой. Очевидно, тот уловил вечером уличающую тягу Любы к лейтенанту, да не углядел, когда они сбежали, а может и не хотел видеть, смирившись, и замкнуто переживая каждую измену любимой женщины. Отвечать надо было правду, да и не хотелось лгать этому правильному мужику, тянущему крест за всех: и за праведных, и за грешников. Подумалось, что если у русских все коммунисты такие, то они быстро справятся с военной разрухой. У Бога жертвы не бывают зряшными, и не оплаченными. Вот только насчёт оплаты атеистам он не был уверен.

- Я у Вари ночевал, - ответил Владимир и объяснил почему. – Вчера здесь чересчур шумно было, не знал, куда приткнуться, а тут она встретилась на улице, к себе пригласила. Там я и был до сих пор.

Иван Иванович ещё минуту смотрел на него напряжённо, потом обмяк всем телом, отбросил окурок далеко в кусты, предложил:

- Присядь.

Владимир сел рядом, обхватив колени руками. Лучше бы куда-нибудь уединиться и обстоятельно обдумать свою новую непредвиденную диспозицию и скорректировать действия, но он не посмел отказать Ивану Ивановичу, приязнь и уважение к которому накрепко поселились в его душе, сдерживая собственные желания.

- Небось, насказала обо мне невесть что? – спросил Иван Иванович.

И всё же говорить не хотелось даже с ним.

- Да так, в общих чертах, - нехотя ответил Владимир. – Рассказывала, как машину восстанавливали, как её шофёром сделали. – Добавил: - Очень она вас уважает.

Иван Иванович понял не расположенность лейтенанта к разговору, не стал настаивать, может быть, тоже опасаясь бередить собственные раны, да может и не рассказала Варя о его главной беде, лучше бы промолчала.

- Варюха – золото-баба, - похвалил он своего единственного шофёра. – Кому достанется, будет как за каменной стеной.

Пытливо посмотрел на Владимира, стараясь по лицу угадать, что у них было, но расспрашивать не стал, а тот не стал распространяться, боясь разбередить главное. Хозяин поднялся, предложил:

- Пойдём. Я уложу тебя в собственную постель и там, где тебя никто не потревожит. Хочешь – спи, хочешь – думай.

Затаённый уголок Ивана Ивановича располагался в дальнем углу сенника на крыше сарая и вправду не был виден, пока они ползком не добрались до него. Здесь лежали два стареньких одеяла и красно-цветастая подушка.

- Устраивайся.

- А вы?

- А я пойду к своим ребятам. Их сон беречь. Утром ой как спится!

Он зевнул и стал выбираться.

- Иван Иванович! – позвал вслед Владимир.

- Да?

- Мы сегодня, наверное, уедем с Марленом.

Иван Иванович, помолчав, согласился:

- Пожалуй, так и лучше. Варя отвезёт. Поезд должен быть вечером, где-то около семи. Пока отдыхай. Дружок твой какой уже сон видит, ухайдакался вчера со старичками за столом, крепче они оказались, к обеду вряд ли и оклемается. Отливать придётся. Так что к вечеру только и готов будет ехать. Ладно, договорились, пошёл я, тоже спать захотелось. Нынче день нерабочий.

- Спасибо вам, - не мог не поблагодарить Владимир.

- Оставь, ты мне тоже понравился.

Лестница под ним поскрипела недолго, и всё затихло. «Что дальше?» - подумал Владимир и заснул, перегруженный и переутомлённый событиями, сгустившимися в одной ночи.

- 9 –

Спал, однако, недолго. Разбудил узкий луч солнца, настойчиво сверливший висок, пробиваясь в сенник сквозь выпавший сучок в доске крыши. Сначала Владимир в полусне уклонялся от него, но настырный вестник хорошего утра домогался своего настойчиво и, в конце концов, когда добрался до неплотно закрытого глаза, заставил его владельца сесть, ослеплённого и сдавшегося, не сразу сообразившего, где он, и уж совсем не помнящего коренных перемен, происшедших в его жизни накануне. Постепенно включившийся мозг, не желавший сразу расстаться с необходимым отдыхом, стал пропускать в уши жизнерадостную птичью какофонию и особенно громкое и противное однотонное верещание какого-то отвергнутого воробья, а ещё – громкий разговор или спор Марлена с сестрой, что-то не поделивших во вчерашних воспоминаниях. Тогда и Владимир вспомнил всё своё, сон отстал, а организм ожил, готовый к так и не запланированным действиям.

Снулый, позеленевший от муторных позывов отравленного желудка и блевотины, Марлен ничего не хотел: ни ехать, ни оставаться, ни жить, ни вообще что-либо делать или решать. Пришлось подстегнуть его застланное алкоголем воображение неизвестным ему подвисшим приговором зятю, и это немедленно сработало. Марлен привычно засуетился и заторопился с отъездом от опального родственника. Владимир тут же вспомнил об опостылевшем громоздком чемодане, прихваченном у исчезнувшего во тьме открытой вагонной двери капитана, и решил от него избавиться во что бы то ни стало. Да и опасен он был как улика, хорошо видимая и памятная. Пришлось вслух предположить, что их не забыли, ищут по дороге и, вполне вероятно, ждут на той станции, куда они собираются, а это значит, что надо избавиться от всего уличающего, тем более – от хорошо заметного чемодана. Сработало. Слушавший сначала вполуха Марлен при упоминании чемодана встрепенулся и тут же предложил вскрыть его и посмотреть, что же они тащили. Он-то уж до того напрягался, что даже забыл про ношу, к которой не притронулся ни разу. Не медля, со свойственным ему вспыхнувшим азартом, он с трудом выволок чемодан на середину комнаты, нетерпеливо взломал замки перочинным ножом, откинул перевязные ремни и распахнул крышку. Сверху они увидели плотные пачки женских шёлковых чулок, строй сверкающих никелем и жёлтым металлом зажигалок, кожаные перчатки, тонкое женское бельё и ещё невесть что. И это только сверху. А под ними? Марлен даже вспотел, глаза его блуждали, а руки не решались дотронуться до невероятного богатства. Прерывающимся голосом он предложил немедленно всё поделить поровну и только хотел приступить к выкладке добычи по паям, как к Владимиру пришло иное решение. Он опять почему-то вспомнил дорогу сюда, навязчивую колбасу, напряжённо-отсутствующее выражение лица Варвары и предложил Марлену:

- Я отдаю тебе свою долю при двух условиях.

Тот вначале не осознал жертвы, опешил, потом быстро согласился и только тогда поинтересовался:

- Каких таких условий?

- Ты отдаёшь мне взамен всю имеющуюся у тебя колбасу, - предложил Владимир, - и оставляешь чемодан здесь. Вернёшься за ним позже, когда станет ясно, что от нас отстали. Согласен?

Марлену до слёз было жалко расставаться даже на время с вдруг привалившим богатством, он не мог так просто согласиться со вторым условием и попросил с мольбой:

- Можно что-нибудь взять? Я спрячу. В подарок своим.

Но Владимир был неумолим:

- А если тебя обыщут?

Огорчённый друг вынужден был согласиться:

- Ладно, будь по-твоему.

Владимир, не надеясь на быстрое согласие народившегося собственника чужого добра, которое, появившись нежданно, становится дороже собственного, облегчённо вздохнул. Чемодан, таким образом - гора с плеч. Теперь не мешало бы избавиться от того, что он сам присвоил, вытряхнув из маленького чемоданчика капитана к себе в мешок. Для этого вполне сгодится тайник Варвары. Владимир ещё там, на чердаке дома, когда Варя упомянула о деньгах, решил, что и его присвоенным деньгам лучшее место там.

Взяв свой вещмешок целиком, он ушёл к Варваре. Та копошилась в огороде и, уже забыв, наверное, о просьбе воспользоваться тайником, как о маловажной детали их сговора, смотрела на Владимира и приветливо, и пытливо: не передумал ли? Он объяснил свой приход, она махнула рукой в направлении чердака, посмотрела, как он полез наверх, и снова занялась своим делом. У открытого тайника Владимир сложил, не считая, все деньги по неравным пачкам, как пришлось, завернул в бумагу, перевязал шпагатом и тесно уложил на дно ящика. Под них спрятал драгоценности в двух запасных тонких носках. Тщательно укрыл тайник заново и выбрался наружу. Спустившись по лестнице, позвал:

- Варя, иди сюда.

Она разогнулась, придерживая поясницу, медленно, словно оттягивая встречу, подошла к нему, смущённо улыбаясь в ожидании конца сказки. Но нет, сказка продолжалась.

- Закрой глаза и не подглядывай, - приказал Владимир.

Варя с готовностью подчинилась приказу, а он, подвесив оба добытых меной круга колбасы на ладонь, поднёс к её лицу и спросил:

- Отгадай, что я принёс?

Она, не открывая глаз, не сдержавшись, шагнула к нему, обхватила за шею, нечаянно роняя колбасу на землю, и крепко обняла его, уже по-свойски.

- Володя! – всхлипнула от нежности. – Ты принёс мне себя, и больше мне ничего не надо.

Его немножко покоробило от начинающейся мелодрамы, он осторожно освободился от её удушающих собственнических объятий, сразу поймав себя на ощущении, что они стали немного стесняющими, и вся эта громоздкая любвеобильная русская женщина на свету уже не так привлекательна и совсем не в его вкусе. И чем назойливее и навязчивей она становилась, тем больше. Чтобы несколько сгладить собственное впечатление и почувствованную ею его холодность, деланно засмеялся, посетовал:

- Ну вот! Я-то думал – обрадую.

Варя тоже рассмеялась в ответ, хотя и сжала её сердце тревога от сбывающегося ожидания конца сказки.

- Ещё как! – подтвердила она. – Запах-то от неё какой! На всю улицу. Смотри, соседи сбегутся, расхватают на дольки. Спасибо. – Посмотрела пытливо. – Заметил в дороге, да? Всё-то ты примечаешь, как Виктор бывалоча.

Опять резануло по сердцу упоминание здесь, в русской глуши, друга, у которого он всю жизнь в долгу, а потому мелочную привередливость – долой, он необходим Варе Кранц и их сыну.

А вот и он сам, лёгок на помине, с отчаянным криком «Мама!» бежит, смешно заплетаясь неокрепшими босыми ногами, чтобы защитить мать от незнакомого дяди. Подбежал, ухватился за мать и уставился насторожённо ярко-синими васильковыми глазами, ещё не начавшими выцветать от неурядиц жизни, на дядю, подняв головёнку, прижатую щекой к защитительному бедру. Внимательный и остерегающий взгляд так остро напомнил взгляд отца в ту последнюю памятную ночь, что у Владимира опять сжало сердце. Он присел перед мальчуганом.

- Ну, что? Давай знакомиться, сынок, - протянул ему ладонь. – Меня зовут папа Володя.

Вверху судорожно всхлипнула Варя, бережно отстранила сына, мягко подвигая его к названому отцу, но не отнимая рук, как бы не отдавая совсем. Когда же сын перестал сопротивляться её подвижкам, она оставила их друг перед другом, занявшись упавшей колбасой, стряхивая с неё пыль и оттирая от грязи, одновременно жадно и вкусно принюхиваясь.

Малыш, застеснявшись и совсем не воспринимая по молодости чувств и лет свалившегося вдруг на него близкого родства с незнакомым дядей в красивой военной форме с блестящими погонами и наградами на груди, склонил голову набок и боком же протянул свою совсем ещё бескостную ладошку. Она вмиг обожгла ладонь Владимира, искрой отправила тепло в сердце.

- Пойдём на речку, - предложил отец.

У маленького Вити сразу же загорелись глазёнки, и он тут же потянул Владимира за руку, увлекая туда, куда удавалось попадать так редко с вечно занятой мамой. Рядышком они вышли за калитку, провожаемые почему-то тоскливо-слезливым взглядом матери, так и не уверовавшей пока в свалившееся в одночасье семейное счастье. Сердце-вещун замирало от предчувствия беды, охлаждало грёзы, не давало отстраниться от привычного ожидания худших времён.

- 10 –

Выйдя на улицу, Владимир посадил сына на шею, тот обхватил его за голову, и они, не спеша, мерно покачиваясь в такт большим шагам носильщика, пошли закреплять родственные чувства на самом лучшем катализаторе этого – природе. Душевный контакт, как ни странно, они установили быстро. Владимир, никогда ранее даже не подходивший к таким человечкам ближе, чем на сотню шагов, воспринимал Витю как ровню и разговаривал с ним по-товарищески, выбирая лишь понятную тему, в основном, о встречающихся и окружающих их предметах, животных и насекомых на дороге. За ними увязались ещё несколько пацанов, и к речке они пришли уже гурьбой, которая быстро попрыгала в воду, едва успев сбросить штаны и рубахи, под которыми больше ничего не было, снова оставив их вдвоём. Раздевшись и оголив Витю, Владимир с удовольствием присоединился к плавающей и ныряющей голой публике, держа сына на руках, а тот, ухватившись за его шею, визжал и вскрикивал от обнимающей прохладной воды, а больше – от радости, что и он, как все ребята, в реке, да ещё и лучше – с отцом.

Потом долго согревались и высыхали под солнцем, играя в догонялки, борясь и, в конце концов, лёжа на помятой траве, болтая невесть о чём. Одно только и запомнилось - Витя спросил:

- Ты где так долго был?

Владимир серьёзно ответил:

- Тебя искал.

- А я тут нашёлся, да?

- Нашёлся.

Он обнял голенького сына, подхватил под попу, а тот его – за шею, и так держались друг за друга, запоминаясь запахами, теплом и токами. Где-то отдалённо шумел под ветром близкий лес, чуть слышно переливчатыми трелями звенели невидимые птицы, и почти совсем не было слышно орущих в азарте и брызгах воды пацанов. Всё в мире вдруг сосредоточилось в них двоих. И тогда они стали по-настоящему родными.

Боясь расстаться и вновь потерять отца, Витя потянул его от речки и подальше от дома к лесу, на поляны за земляникой. Однажды он уже был там с матерью и хорошо запомнил ароматно-сладкий вкус красных пупырчатых ягодок, прячущихся от солнца на тонких ножках под стелющимися тёмно-зелёными листочками. На счастье, их ещё не все выбрали, и новому восторгу малыша, плавящему сердце Владимира, не было предела. В нетерпении он бегал зигзагами от одной увиденной ягодки к другой и вскоре немного удалился от отца, передвигавшегося на корточках и методично обшаривавшего все низкие кустики подряд, собирая ягоды в ладонь.

- Па-а-а-па!!! – пронзительный вскрик Вити на одном дыхании остро вонзился в голову, заставив оцепенеть. Владимир резко поднял голову, и то, что он увидел, запечатлелось у него в мозгу на всю жизнь. Перед малышом, вскинувшим ручонки к судорожно перекошенному рту, медленно разворачивалась чёрно-серая с какими-то светлыми пометинами змея. Уже были видны её треугольная пасть с пружинисто выскакивающим узким, как лезвие, раздвоенным языком и холодные оценивающие безжалостные стеклянные глаза, направленные на сына. Чтобы атаковать наверняка незащищённые нежные ножки, потревожившие её солнечно-затенённые ванны в решётчатой тени кустиков, ей нужно было развернуться полностью. И тогда исчезнет двухметровое спасительное пространство, разделяющее её и жертву. Боже, не карай так жестоко! Это будет уже сверх терпения. Подсознательно, движимый инстинктом и отчаянием, Владимир резко выпрямился, сильно оттолкнувшись от земли, как стрела от тетивы, и, вытянув левую ногу, полетел по направлению к опасности. Он вложил в толчок всё, что имел и мог, и даже сверх возможного для обычных условий. Это помогло: вытянутая нога его опустилась туда, куда целилась – на слабо пока ещё подвижную змею. На мгновенье закрепившись обеими ногами, в амортизационном полуприсяде он подхватил Витю под мышки и резко поднял себе на грудь. Тот тоже среагировал и крепко обхватил отца за шею так, что стало больно. Теперь можно было и расслабиться. Внизу в сапог часто стукала пастью и хвостом змея, теша в агонии неутолённую злобу, вверху в отцову грудь часто колотилось сердце сына, обрётшее надёжную защиту. Так они и стояли как единое целое, пока удары в сапог не затихли. Тогда Владимир отступил на шаг, и оба увидели полураздавленное и ещё судорожно свивающееся и разворачивающееся, но совсем уже не страшное, а жалкое, длинное тело большой гадюки, неумолимо отправляющейся на своё постоянное место жительства и работы – в ад. На сапоге хорошо были видны мелкие потёки напрасно выброшенного яда.

Ягод больше не хотелось, и они пошли домой. Вернее, пошёл Владимир, а Витя так и не слезал больше с рук, безопасно угнездившись в их тёплых объятиях. По дороге обсуждали проблемы осмотрительного сбора ягод и профилактики встреч со змеями, правила поведения, когда те попадутся, а ещё мерзкий вид их, что они едят, где живут, как кусаются, почему без ног, а ходят, и зачем такие длинные. Темы хватило до самого дома.

Было уже три часа пополудни, пора собираться и ехать. Владимир передал Витю с рук на руки матери, послушал немного его бессвязный возбуждённый рассказ о приключении, коротко пояснил встревоженной Варваре, что было, удостоверился с её слов, что обе Варвары готовы, и, крепко поцеловав сына, который недовольно отталкивался, прерванный на пересказе, собрался уходить.

- А ты ещё придёшь? – остановил его молящий голос Вити. Малыш ещё не знал и не понимал, что родные принуждены жить вместе, а если расстаются, то ненадолго, и если надолго, то на то воля судьбы, и вопрос его праздный, безответный.

- Обязательно приду, - со спазмом в горле ответил Владимир. – Ты меня жди, я скоро, ладно?

Теперь обмануть было невозможно. Нужно было возвращаться, и он обязательно вернётся, хотя бы за сыном.

- Я подожду, - сказал Витя и добавил, по его мнению, весомо, - и мама тоже.

Больше Владимир ничего не смог сказать, грудь сдавило, он повернулся и пошёл торопить Марлена.

Тот был снова пьян. Его возбуждённый громкий голос с невнятным произношением отдельных слов и без законченных фраз сплетался с такими же голосами провожающих где-то в доме, доказывающих друг другу, кто кого больше уважает. Только Иван Иванович с ребятишками пообок опять сидел на ступеньках крыльца, угрюмо и непразднично глядя на Владимира.

- Готов? – глухо спросил он. – Пораньше надо выехать. Кто знает, как они ходят теперь, поезда? Расписания-то почти и нет, можете и запоздать. Да и вообще, хватит уже, - заключил в сердцах.

Он не объяснил, чего хватит, но было и так ясно, что ему надоели до чёртиков безделье, пьяная сутолока, односельчане и родственники в доме, а ещё – тоска, тоска, тоска от замаранной любви и дурно веселящейся женщины, которая никак не хотела оставить его сердце и дом, оскверняя и то, и другое своим неутолимым блудом.

- Я готов, - ответил Владимир.

Из дома выпорхнула раскрасневшаяся и вся какая-то встрёпанная Любовь Александровна.

- О, кого я вижу! Привет, лейтенант!

Она тоже была на взводе.

- Здравствуйте, Любовь Александровна, - поздоровался Владимир.

Охлаждённая его подчёркнутой вежливостью, она постояла, озадаченно глядя на него, фыркнула и опять убежала в дом, откуда послышался её раздражённый голос:

- Марлен! Пришёл твой сопровождающий, собирай манатки!

Ушедший тем временем Иван Иванович через полчаса вернулся на машине с Варей. Владимир с Марленом побросали свои вещи в кузов, отбиваясь от навязчивой помощи провожающей пьяной компании, и стали прощаться. Любовь Александровна обняла и расцеловала Марлена, пригладила его волосы, смахивая ладонью слёзы, подошла к Владимиру.

- Прощайте, Володя. Не сердитесь. Здесь так скучно!

Иван Иванович решил проводить их до станции, не желая, вероятно, оставаться с гостями, которые не прочь были продолжить проводы и без виновников. Варя не выходила из кабины, пряча лицо в её тени. Усадили к ней сопротивлявшегося Марлена с его больной ногой, сами залезли в кузов, умостившись на единственной скамье. Иван Иванович бодро скомандовал «Трогай!», и они покатили, оставляя машущих и орущих вслед колхозников, Любовь Александровну с поднятой рукой, подпрыгивающих детей и всю деревню, в которой Владимир невзначай обзавелся семьёй. Он мысленно прощался с сыном. Хорошо, что Варя не взяла его с собой.

Дорогой молчали, как это часто бывает, когда стыдная тайна одного из двоих становится известной второму, и боль и обида сжимают сердца, замыкают рот, каждый боится сказать первым что-нибудь расстраивающее насторожённую память. Спереди быстро набегали и долго оставались сзади неподвижные и размякшие от дневной духоты деревья и кусты и вяло шевелящиеся под отталкивающей волной воздуха от машины потускневшие цветы, инертно отражаясь в мозгу, занятом перемежающимися близкими воспоминаниями и планами на близкое будущее.

- 11 –

В полуразрушенные Сосняки добрались минут за сорок. Проехали по выбитым колёсами и гусеницами неровным улицам, захламлённым бытовым мусором, шлаком, неубранными ещё развалинами домов и остатками разбитой военной техники, отполированной в отдельных местах штанами ребятни. Многие каменные дома ещё глядели пустыми обожжёнными глазницами, у некоторых остались только неровные гребни стен, а на месте деревянных строений среди пепелища нелепо высились чёрно-белые опавшие трубы печей. Кое-где виднелась новая стройка, но больше царило запустение, выжидание. По-настоящему строить пока было некому.

Железнодорожная станция имела таборный вид. Вся её небольшая пристанционная площадь, вытоптанная и исполосованная тележными и машинными колёсами, с ещё хорошо видными светлыми пятнами земли в засыпанных воронках, была, однако, пустынна. Весь мешочный народ сгрудился под редкими молодыми деревцами порушенной небольшой рощицы, надёжно прикрывая свой товар обмякшими от жары телами, толпился сбоку у длинного базарного прилавка, сколоченного из широких досок, где в пестряди носильных вещей изредка виднелись сельские продукты и чёрствые чёрные буханки хлеба, млел в очереди к грязному пивному ларьку, опоясанному невысохшими пятнами вылитой хмельной или ещё какой влаги и исторгающему кислые запахи на всю округу, или прятался в столовой, изредка выталкивающей в скрипучую дверь очередного несолоно хлебавшего посетителя вместе со смрадом подгоревшей капусты. Справа скопились конные повозки: телеги, две двуколки, что-то вроде пролётки, а также стояли две полуторки и знакомый мотоцикл БМВ. Само станционное здание было скроено из двух одноэтажных брусчатых домов торцами впритык, перекрыто железной некрашеной крышей и украшено широкими окнами, грязными от пыли и потёков, и большой верандой-входом, поднятой на три ступеньки от земли, с решётчатыми ограждениями. Деревянные скамьи под окнами были тесно заняты теми, кто стоически терпел солнечное пекло в обмен на относительные удобства в ожидании поезда. Ожидающих вокруг было так много, что не верилось, что всем удастся выбраться отсюда.

Варвара остановила машину поодаль, у въезда на площадь, приткнувшись к тенистой обочине под развесистыми густыми кустами бузины. Все выбрались и неловко топтались, отдавая инициативу прощания друг другу.

- Ладно, прощевайте пока. Приезжайте ещё когда, всегда рады, - начал старший, Иван Иванович. – Я пойду на базар, посмотрю что ребятам, а вы идите на станцию ждать, мы сразу уедем, работать надо. Ещё раз прощайте. Долгие проводы – лишние слёзы. Так, Варя?

А у неё и так глаза намокли.

- Ну, будь, - кивнул ей Марлен, подхватил свои вещи и заспешил за председателем, только не на базар, а к пивному ларьку. – Володька, догоняй. Я в очередь встану.

Владимир старался не глядеть в глаза Вари. Он всячески задавливал в себе возрастающую антипатию к женщине, с которой совсем недавно был близок и которая почему-то была любима Виктором, а потому теперь навязана судьбой Владимиру в спутницы, возможно даже, в жёны, если, не дай бог, захочет. Но пока всё в будущем, там видно будет, как всё устроится и притрётся, а пока надо как-то завершать эту встречу.

- До свиданья, Варя, - произнёс он как можно мягче и протянул ей руку. – Скоро вернусь, обещаю.

Она ватным движением вложила свою шершавую короткую мозолистую ладонь в его руку и застыла в ожидании, потупив глаза, в которых копились горькие холодные слёзы отвержения.

- Береги сынишку, - он отпустил её руку, повернулся, закинул мешок на плечо и пошёл к Марлену. Не оборачиваясь, он ощущал согнутой спиной её укоряющий, удерживающий взгляд и стыд и неловкость от собственной чёрствости, но ничего не мог с собой поделать, не мог побороть отчуждённости и чувства, что потом им будет трудно вдвоём. Но надо терпеть в память о друге, отдавшем ему жизнь. Когда он подошёл к Марлену и всё же обернулся, Варя была в кабине, к ней скорым шагом подходил Иван Иванович, и вот уже они, прощально посигналив, уехали и, как оказалось, навсегда.

- 12 –

Пиво было чересчур тёплым и водянистым. Марлен жадно осушил две массивные стеклянные кружки, а Владимир пригубил и тут же сплюнул от отвращения, вспомнив баварское.

- Чего плюёшься? Не нравится, что ль? Тогда отдай.

Владимир не сразу и увидел просильца, умостившегося туловищем без ног на маленькой, в обрез телу, деревянной тележке, поставленной на подшипники. Он появился за спиной из-за обрызганного угла будки и весело и нахально глядел снизу вверх, нисколько не смущаясь ни своего уродства, ни попрошайничества, к которому, похоже, привык, облюбовав это надёжное место, где сердобольные мужики никогда не откажут фронтовику-калеке. А что он - фронтовик, было видно по медалям и Красному Знамени на замызганной, в подтёках, расстёгнутой гимнастёрке с зачерневшим от грязи подворотничком, не сменяемом, очевидно, ещё с госпиталя. Мятую штатскую серую кепку он засунул за пояс, а воинскую фуражку не носил, чтобы не мешала, спадая, смотреть на людей вверх.

- Давай, - он протянул грязную руку, и Владимир осторожно отдал ему полную кружку, стараясь ненароком не прикоснуться к его пальцам.

- Будь здоров, браток, - и человеческий обрубок одним махом высосал пиво, а Марлен поспешно потянул Владимира от ларька, брезгливо и с жалостью оглядываясь на калеку.

- Могли бы и ещё пару кружек поставить пострадавшему за Родину! – с сожалением сипло крикнул им вслед уполовиненный солдат, но они, не отвечая, пряча глаза и сжав губы, уходили, чтобы не видеть первую, встреченную на мирной земле, вечную живущую память о военной мясорубке. Потом уже, повстречавши подобных не раз, притерпелись к военному горю и научились отказывать и таким, заботясь, прежде всего, о себе и близких.

Пошли к вокзалу. Только-только поднялись на крыльцо, как входная дверь резко распахнулась от удара ногой, и в её проёме возник совсем нежданный и ненужный лейтенант – тень поездного майора смершника. Он слегка приподнял свои красивые чёрные брови и насмешливо глядел на приятелей, загораживая дверь массивным туловищем, опираясь плечом на один косяк и держась рукой за другой.

- Ба! Кого я вижу! Старые знакомые! С какой стати вы здесь, а не в Минске? Майор-то, видно, беспокоится. Зачем отстали-то, гаврики? Испугались, что ли?

Он был немного старше по возрасту и старше по званию, значительно крупнее, служил в элитарной организации и мог себе позволить снисходительно-ироничный тон с ними, людьми без места, носящими форму только потому, что пока ещё носить было нечего.

- Ничего не испужались! Мы к сестрёнке моей наведывались. Вот и вылезли. Да и соседи-то в поезде наши знают, мы им говорили, - зачастил, как оправдываясь, Марлен, шедший первым, и теперь обнажённо стоявший перед удавливающим взглядом смершника. – Теперь в Минск поедем без вылазки. А что? Нельзя?

Лейтенант-смершник отлип от дверного проёма, и сразу из-за его спины пошли люди, безропотно ожидавшие, пока ему это вздумается, и, очевидно, знавшие, с кем имеют дело, а может просто наученные бояться военных любого ранга. А тот шагнул к друзьям, убрав руки за спину, расставил ноги и закачался вперёд-назад на каблуках-носках, пуская зайчиков ярко начищенными хромовыми сапогами в мягкую гармошку.

- Ладно, поверю тебе, - снисходительно изрёк их обладатель. – От тебя пахнет хорошо, и рожа перекорёжена, как полагается после хорошего выпивона. А что дружок? Он-то чего смурной и трезвый? Не обломилось, что ли, от сестрёнки? Или обломилось, да не так? Друга-то зачем обидели? – наседал смершник на Марлена.

Он позволил себе улыбнуться одними губами, показав в узкой щели рта крупные жёлтые зубы. Владимир уже понял, что он играл с ними в какую-то свою игру, убивая время и тоску в ожидании поезда. Пусть будет так, поможем, решил он.

- Мне контузия не даёт разгуляться, - Владимир указал рукой на голову.

Допрашивающий взглянул на него мельком, будто и не слышал, и нет того, отбросил ответ-ход как непригодный для игры и снова обратился к Марлену. Они играли вдвоём, и Марлен безнадёжно пасовал от незнания сути игры и правил.

- Я на тебя тоже в обиде, - сделал свой следующий ход заводила.

- За что? – обречённо спросил партнёр.

Обиженный повременил с объяснениями, давая возможность Марлену перебрать все свои возможные прегрешения против всемогущего органа, но в голове того вертелось всё быстрее и быстрее, забивая всё остальное и распирая голову от страха, только одно – капитан.

- Ты почему меня не взял к сестрёнке? – тихо рассмеялся старший лейтенант, глядя попеременно на обоих опешивших друзей слегка подобревшими серыми навыкате глазами. Игра достигла кульминации. – Нехорошо забывать друзей.

Он уже стал им другом, а не карающей властью.

- Как теперь оправдаешься? Захватил с собой? Откупаться придётся за забывчивость. Ну?

- Найдётся, найдётся чем, обязательно найдётся, - быстро и обрадованно согласился с шантажистом Марлен.

- Вот и ладненько, - выложил свой козырь смершевец.

Он хлопнул Марлена по плечу тяжёлой рукой так, что того перекосило и телом, и лицом.

- Будем считать, что я вас здесь не видел. Пошли.

И пошёл с крыльца так, что друзьям пришлось, неловко теснясь, уступить дорогу, а потом спешить неведомо куда за его широким ходким шагом, уставясь в широкую, мерно раскачивающуюся, спину, перетянутую плечевыми ремнями, поскрипывающими при каждом шаге. Оказалось, что он вёл их к единственному пассажирскому вагону грязно-зелёного цвета, запрятанному в тупике неподалёку от станции среди раскидистых ракит с зеленеющими обломанными ветвями и вершинами, дающими тень для густой сорной травы почти по колено на бугре с ограждающим шлагбаумом и вдоль ржавых рельсов. Кусты сбегали с пологой насыпи на дорожный тупик с давно не используемыми колеями, поросшими подорожником, одуванчиком и недоразвитыми жёлтыми и синими цветами.

- 13 –

До самого вагона шли молча: смершник – уверенно, подловленные друзья – как на заклание. Вблизи вагона стали видны несколько солдат с нерусскими лицами, равнодушно глядящих на процессию. Один сидел на полу тамбура, выставив ноги в кирзачах на ступени и положив автомат на колени, ещё двое как петухи стояли на корточках друг перед другом, опираясь на автоматы. Поодаль, на солнцепёке, распласталось в дисгармонии с зеленью совсем белое тщедушное тело то ли юноши, то ли подростка с бледными, едва выделяющимися, сосками на впалой груди, одетое в галифе, без сапог и портянок, с гимнастёркой, подстеленной под себя, и с лицом, полуспрятанным под фуражкой так, что виден был только безвольный треугольный подбородок. Никто из присутствующих никак не реагировал на появление старшего лейтенанта с сопровождающими, видно, субординации здесь не придерживались.

- Расплавишься, Кравченко, - обратился офицер к загорающему. – Хочешь выпить? Лейтенанты принесли, угощают.

Вялая тонкая рука, едва обтянутая бледной, пятнами покрасневшей кожей лениво сдвинула фуражку в сторону и открыла совсем ещё мальчишеское лицо, ни разу не тронутое бритвой, с облупленным красным носом и слипшимися на лбу от пота жиденькими белёсо-серыми вихрами.

- Не-е, неохота. Жарко, - ответил тот, кого назвали Кравченко, не поднимаясь и даже не шевелясь разомлевшим телом.

- Как хочешь, - не настаивал лейтенант. – Было б предложено. Нам больше достанется. Где Шакиров?

- Только что в Сосняки укатил, как приказали, - ответил отказавшийся от застолья парень. – Троих с собой взял.

Сердце у Владимира так и скакнуло, лицо обдало холодом. Всеми силами он старался не показать внутреннего напряжения, сковавшего душу от упоминания знакомой деревни. Нехорошо замутилось в голове, сверлила одна мысль: это за ней. Что делать? Марлен тоже насторожился, насупился, но смолчал, ничего не спросил против своего обыкновения, почуяв опасность от вопросов, которые могли бумерангом вернуться к ним, к их ответам и к разоблачению. Незнакомый Шакиров, вероятно, уехал тогда, когда они все недолго стояли на площади, прощаясь, то есть, раньше Варвары или сразу за ней, значит, будет здесь не раньше, чем через час, за час-полтора до поезда. Тогда-то всё и прояснится. А пока надо затаиться, терпеть и ждать, быть приятным собутыльником смершнику, задавливая страх и неприязнь. Они с Марленом переглянулись. Тот смотрел вопросительно, снова отдавая инициативу Владимиру.

- Полезли, мужики, - пригласил навязавшийся хозяин, и они поочерёдно, стуча сапогами о железные ступени, влезли в тамбур, сторонясь так и не вставшего солдата с автоматом, а потом и в вагон, извергающий через открытую дверь концентрированную духоту с каким-то кислым запахом, очень похожим на запах перегретой мочи. Большая часть вагона была отделена поперечной железной дверью с решётчатым верхом. Слева от двери было два или три купе с открытыми дверьми, справа – зарешёченные окна вагона. Они вошли в первое от входа купе с двумя полками с одной стороны, откидным столиком у окна и двумя гнутыми венскими стульями, где-то позаимствованными без отдачи. Здесь окно тоже было в решётке.

- Как в тюрьме, - боязливо заметил Марлен, оглядываясь и задвигаясь в угол на нижней полке, к окну.

- Это и есть тюрьма, - сказал, улыбаясь, смершевец. – «Столыпин», слыхал про такую?

- Нет, - озадаченно ответил Марлен, скривив губы в нерешительной улыбке и всё ещё не совсем веря, что добровольно попал в тюрьму на колёсах.

- Давай, сначала дербалызнем по маленькой, а потом покажу свой музей, - предложил хозяин, с нетерпением глядя на мешок Марлена. – Не томи, всухую ни язык, ни мозги не ворочаются.

Марлен послушно развязал свой «сидор», достал оттуда две подаренные сестрой бутылки первача, завёрнутые в белые тряпки, развернул и поставил на столик. От мутного вида жидкости у Владимира сразу же подступила к горлу тошнота.

- Мне совсем не надо или очень немного, - попросил он, - голова раскалывается.

- Ещё один слабак, слава богу, объявился, - комментировал отказ смершник, сдвигая тем временем три пустых стакана вместе. – Если не возражаете, я разолью, никому не в обиду.

Он налил себе полный стакан, Владимиру – четверть, а Марлену – половину, потому что тот тоже воспротивился, молча отодвигая стакан от булькающего горлышка бутылки. Резко запахло перегретой сивухой.

- Слушайте, парни! Может, у вас и пожрать что есть? А то мы совсем обнищали, пока здесь стоим. Закуся-то совсем нет. Только хлеб, да и тот чёрствый, лук да помидоры.

Заманивший их хозяин теперь нагло требовал закуски под их выпивку, чувствуя свою власть над ними и их имуществом.

- Давай, делитесь, - нахальничал он. – Ради дружбы, - даже ёрничал. – Кто знает, может, когда-нибудь отплачу тем же или ещё как, чем чёрт не шутит.

Пришлось Владимиру доставать банку тушёнки, а Марлену – кусок размякшего сала в чистой тряпочке, видно, из запасов Ивана Ивановича. Жаждущий и голодный верзила быстро вскрыл банку, нарезал хлеб, лук и сало, измазав жиром толстые белые пальцы нерабочего человека, бросил на стол складные ножи с узкими лезвиями и алюминиевые ложки, торопливо поднял стакан.

- Первый, как заведено, за победу! Поехали.

Опять Владимиру приходилось пить за здравие, когда надо бы за упокой.

Выпили, заели, в основном, хозяин старался. Разговор не складывался, общей темы не было, над столом витал дух насторожённости. Лениво жевали, не глядя друг на друга. Компании не получалось. Наконец, Марлен не выдержал.

- Слышь-ка, а кого вы здесь ждёте? Кого собираете-то?

Смершевец, медленно и основательно жуя горбушку хлеба с салом и луком, тяжело и внимательно посмотрел исподлобья на любопытного, соображая, очевидно, как ему поосновательнее и пострашнее ответить, чтобы больший вес придать его, в общем-то, паскудной, работе. Может, потому его и в хмель затягивало постоянно.

- Врагов народа, - ответил, как отрезал. – Всяких там пособников фашистам, что остались ещё нетронутыми из-за недостатка сил, средств и времени. Дометаем ошмётки человеческой мрази, чтобы не радовалась нашей забывчивости. Чтобы все знали: кара предателя всегда найдёт, - добавил угрожающе. – Они у нас на примете ещё с войны, да не дошла очередь до этих. Сначала надо было собрать и устроить в местах отдалённых явных врагов. Теперь и до мелюзги дело дошло.

Снова разлил по стаканам так же, как в первый раз, хотя никто не возражал против другой дозировки, и внушительно продолжал объяснять важность своей сволочной работёнки:

- Нам много надо леса, угля, руды, много чего надо, чтобы строить и восстанавливать, вот и пусть повкалывают для социализма, кляня себя и фрица. За жратву да за нары.

Он усмехнулся, снова внимательно и строго посмотрел на друзей.

- Знаешь, как их просят всюду? Только давай. Платить не надо, в профсоюзе и женсовете не состоят, подохнут, так туда и дорога, ещё доставим. Я здесь их собираю не просто так.

Выжидающе посмотрел на слушателей, но те молчали, прогоняя непрошеные мурашки по позвоночнику, а он объяснил:

- По разнарядке. У нас всё по плану. Дали вагон, охрану, район сбора и приказали привезти полторы сотни врагов. Не привезу, сам в этом же вагоне поеду до самой Колымы. А где их взять столько?

Он, не дожидаясь гостей, раздражённо, одним махом опорожнил свой стакан и тут же наполнил его до краёв.

- В местном отделе всё подсобрали, всех учли мало-мальски замаранных с фрицами, а всё равно не хватает. Что делать? Приказ есть, врагов нет, самому, выходит, светит путь-дорожка?

Вопросительно и хитро посмотрел на лейтенантов. Те не знали, как помочь исполнительному смершевцу.

- Всё просто! – успокоил он их. – Родственников возьмём, хороших знакомых прихватим. За то, что молчали, не донесли, значит, пособничали, скрывали, гады. Да не моё это дело разбираться с дерьмом. Там, куда привезу, лучше это сделают. Может, кто и отмоется, только вряд ли. У нас не ошибаются. Сегодня ты не виноват, ладно, а на завтра даёшь гарантию? То-то и оно-то. Профилактика, мои дорогие.

Весело закончил:

- Выпьем? Чего носы-то повесили? Тут тебе не пиф-паф из окопа по немцу, которого и в лицо-то не разглядеть. Здесь враг рядом, скрытный, хитрый, сам не знает, что он враг, главное – не упустить его. Поэтому не бойся прихватить лишнего. Пусть кто-то и зря пострадает, зато тысячи будут спокойны. Ну, что? Пьём? За что? За здоровье майора?

Он хитро подмигнул друзьям:

- Не боись, братва! Мне он до лампочки, не из нашей епархии – ленинградский, а мы минские, тутошние. В вагоне вашем вместе были потому, что пили вместе. Не то б я вас потряс, голубеньких. До красноты! Ну, давай, махом!

Выпили. Чем больше пил и медленно пьянел смершник, тем больше трезвели и сжимались от его сбивчивого монолога попавшие в капкан приятели. Пугала исходящая он него непредсказуемость, злоба на людей, собственное их бессилие перед ней и абсолютно неясные формы поведения с такими, как он. Да ещё сидя в тюрьме, где он начальник. Раздумчиво, как бы про себя, тот произнёс, искоса поглядывая на офицеров:

- Интересно, что такого ценного вёз его капитан-багажник? Наверное, порядочно, иначе бы майор не взъерепенился так, что зубами искры выметал, сердешный. Не знаете?

- 14 –

Вопрос прозвучал и как неожиданная провокация, и как приглашение к невинному обсуждению. Заходящее солнце наложило решётчатую тень на лицо хозяина, сидящего против окна, и ещё больше устрашило его напряжённые тёмные черты, резко обозначив крупные морщины поперёк лба от носа, горизонтальные – от висков и косоугольные – от носа к уголкам крепко сжатого рта с тонкими змеистыми губами. Марлен уже с открытым испугом глядел на него, безропотно ожидая всего, а Владимиру подумалось, что с такими справиться в одиночку, пожалуй, было бы трудновато. Перед ним сидел явный и сильный враг, уверенный в своей силе и в своём праве вершить расправу. С таким, наверное, придётся встретиться по делу, может, и схватиться, и это будет трудная схватка с совсем не ясным исходом. Пока же он проигрывает: скоро здесь будет Варя – первая потеря в схватке. Что она скажет про Владимира, что из неё выбьют? Сколько на это понадобится времени? Какой у него запас? Возникшая ещё до дела реальная опасность раздражала. Всему же виной его несдержанность, потеря самодисциплины, расхлябанность, и это ещё до начала дела. Как он мог позволить себе так легко забыться, расслабиться, размякнуть от первой поддавшейся здесь женщины, экзотической по формам, но некрасивой по виду, разве что с отменным характером, чем, вероятно, и взяла Виктора. Может, просто у него тогда возникла необходимость в женской любви, в материнской ласке, и она явилась в лице Вари. Ещё совсем недавно мысли Владимира были настроены на то, чтобы как можно скорее заработать откуп и с наслаждением и освободившимся сердцем погрузиться в мирную жизнь своей оживающей страны без оглупляющего постоянного надзора наци и фюреров. Нет и процента гарантии на то, что его не вычислят через Варю. Судя по всему, для таких зверей женщина – не материал. Следовательно, надо уходить. Уйти от Марлена, на которого была сделана начальная ставка, затеряться в стране, сменить легенду и документы, ещё не начав работать. А сын? Найденный и уже потерянный? Зудящая память о Викторе мешала смириться. Вряд ли этот тюремщик станет утруждать себя допросами здесь. Скорее всего, Владимира засветят в Минске. Пока они туда доберутся! За это время можно надёжно укрыться. И зачем его понесло тогда ночью к этой женщине, безвольно и бездумно? Да ещё и дать надежду! Кретин! Господи! Как ты всё перепутал уже в начале и без того неведомого пути, и нет от тебя никакой подсказки. Помоги, если ты всё ещё на моей стороне! Во всяком случае, надо ждать приезда неизвестного Шакирова. Может, не будет с ними Вари? Один Иван Иванович? Смешно! Будут, обязательно будут оба. Смершевец говорит, что заодно, для счёта и для будущей безопасности забирает и родственников. Значит, привезут и Любовь Александровну. Это втройне опаснее, эта выдаст, не задумываясь, от первой же боли. А мать-старуху Вари? А детей? Гадать нечего, надо ждать и увидеть. Тогда и решать. Очень бы не хотелось терять Марлена, и уж куда горше потерять Витю. И всё началось с выпавшего в темноту капитана, с его подлого притязания на чужое место в вагоне. В общем-то, с мелочей. Потом как ком наросло, того и гляди придавит. Багажник! Что за странная кличка у капитана? Спросил, чтобы не затягивать молчание:

- Почему ты назвал капитана багажником?

Смершник рассмеялся.

- Эх, ты, фронтовая простота! – Всё было выпито, и он плюхнулся своим грузным и плотным телом на полку рядом с Марленом, заставив того, вздрогнув, непроизвольно потесниться к окну.

- Едешь ты из Германии, сидор у тебя вон какой тугой, уж, наверное, прихватил кое-что от дойче, так?

- Ну, положим, так, - кое-как понял Владимир, что тот имеет в виду немецкие вещи.

- Вот, - объяснял знающий хозяин. – У тебя - сидор, потому что ты - недотёпа. Младший лейтенант, дружок твой, сноровистее: у него ещё и чемоданы есть, больше отоварился, не сплоховал. Молодец, младший!

Кончив с предисловием, положил ногу на ногу, поиграл блестящим голенищем, продолжил вразумлять:

- Взяли бы вы и больше, да, верно, не попалось, не смогли, да и не на что было. А то бы взяли, не сомневаюсь, все люди – людишки, есть хотят вкусно. – Разъясняя, он больше всего жалел, конечно, что сам мало прихватил в разграбленной побеждённой стране. – А вот у майора была такая возможность, он и набрался. Да так, что в одиночку и не вывезти, а отослать без догляда опасно. Он и загрузил капитана, который, видать, сидел у него на крючке и отрабатывал слабину. Майор зазевался, тот и смылся. Ай да фраер! Было, наверное, с чем рискнуть. Ничего, - успокоил друзей. – Майор его всё равно добудет. Крючок-то остался у того в губе, леска только оборвалась, свяжет. Из-под земли достанет, и там у майора есть свои осведомители. Теперь это стало их личным делом, а личные обиды у нас не забываются. На всю жизнь они повязаны, как волк с зайцем. – Ещё раз подчеркнул строго: - Такого у нас не прощают. Хуже врага стал капитан для майора. Я б его, попадись, не расспрашивая, прикокнул, а потом бы уж разглядывал.

- И правильно сделал бы, - с облегчением искренне согласился Владимир. Выходит, зря они с Марленом бежали от майора, делая большой прыжок в сторону на пути к дому. Но тогда бы не было Вари и сына Виктора. Значит, всё же не зря? И так и этак плохо: есть Варя и сын, а надо бежать от них. Значит, зря всё? Поневоле станешь фаталистом, запутавшись в неразгаданных причинах и непредсказуемых следствиях. Всё было нужно. И капитан, и майор, и трусливый путевой зигзаг, и деревня, и Варя. Потому что в финале всего – сын Виктора, теперь его сын. Судьба привела его намеренно в Сосняки, чтобы отдать живую память-скорбь о несостоявшемся друге, подарившем жизнь и сына. В этом всё дело. И смершевец этот тоже нужен. Не ясно только пока – зачем.

- Вёз бы майор свои вещички сам, ничего бы не уплыло, помаялся бы в дороге, да остался при своих, - лицемерно посоветовал задним числом задавленный в углу Марлен.

- Он бы вёз! – откинулся всем большим телом к стене лейтенант, вытянув толстые ноги поперёк всего купе. – Может, и решился бы потрудиться. Да это ещё не всё, - спьяна рассекречивал он помыслы майора. – Есть ещё люди злые и завистливые. Так и прицеливаются, как бы чужим попользоваться. Ты думаешь, его не ждут на месте, не встретят, не поинтересуются откуда столько цацек для одного? Не многовато ли? Может, даже и ведут всю дорогу. Это же майор, по-вашему - не меньше полковника, не то что мы – плюгавенькие лейтенантишки, - на минуту замолчав, чтобы осознали, что это совсем не так, добавил: - Я вот подумал, что он, наверное, не только для себя вёз. Его ещё кое-кто ждёт-надеется. А уж майор – дока, самое нужненькое и ценненькое явно припрятал на капитане, чтобы не делиться. Если я прав, то жалко мне майора. Трудненько ему будет теперь откупиться. Ей-бо, загремит куда-нибудь в лагеря сукой. Это уж как пить дать. Подвёл багажник-паскуда, ничего не скажешь.

Владимир мысленно почему-то вдруг то ли по доброте душевной, то ли потому, что теперь майор не страшен, пособолезновал пострадавшему, как ни крути, от них с Марленом, но жалости, в отличие от смершника, не почувствовал, вспомнив скотское поведение майора на вокзале в Варшаве и то, как он обращался с Марусиным. Судя по присвоенным Владимиром деньгам и драгоценностям, майор в доле себя не обидел. Несдобровать майору, прав лейтенант. Хорошо бы. Может, нечаянно сработала макиавеллиева заповедь: врага убирай руками врага.

Хозяин резко оттолкнулся от стены, внимательно и насмешливо заскользил взглядом своих серых холодных глаз по лицам гостей.

- Ох, и чую я нутром, что знаете вы что-то, да помалкиваете почему-то. Уж больно затихли, затаились. И сбежали зачем-то. Рассказали бы товарищу. Обещаю: могила! Уж больно хочется подосрать майорчику. Скотина он! Пить и то старается на чужие, своих генеральских жмотится. Крохобор! Ну, выкладывайте! Облегчите душу. Грехи отпущу, обещаю! Не впервой.

- Да ну, что ты! С чего взял-то? Навыдумываешь на пьяную голову! Не видели мы ничего, спали, чего нам смотреть-то было. Играют и играют, нам-то что? Правду мы говорили. Ей богу, спали как сурки. Правда, Володя? – заполошённо запричитал от страха Марлен, и лучше бы он совсем молчал, выдавая их своим жалобным оправдывающимся визгом. Владимир, поморщившись, осторожно ответил:

- В таком деле сомневаешься: то ли наяву, то ли во сне видел, и знаешь, так забудешь.

- 15 –

Довольный собой лейтенант заулыбался, широко растянув тонкие бесцветные губы. Ему достаточно было уже того, что он доказал свою проницательность, и не хотел пока обострять отношений с молодыми офицерами, напоившими и накормившими, хотя это его не очень-то и смущало.

- Молоток, лейтенант, - похвалил он Владимира, почувствовав в нём душевную стойкость и неминуемый отпор силе. – Так и надо! Но, уверяю тебя, на месте майора я б тебе обязательно помог вспомнить что-нибудь, интересное обоим. А уж твоему напарнику – запросто. Сам по себе я добрый, особенно для тех, с кем раздавил бутылёк. А мы даже и не один. Так что живите и помните мою доброту и не попадайтесь майору, не советую. Молчок о том, что знаем. Все молчим.

Послышались шаги по железным ступеням и полу, и в купе вошёл Кравченко. Он всё ещё был без гимнастёрки, но уже в сапогах, пыльных и стоптанных на одну сторону. Вблизи хорошо стали видны на худом теле мальчишеские тонкие рёбра, обтянутые прозрачной болезненной кожицей, так и не поддавшейся солнечному жару. На лице его взгляду не за что было зацепиться. Мягкий, слегка выступающий, заострённый подбородок, чуть припухлые щёки, маленькие, глубоко посаженные карие глаза, причём один явно темнее другого, несколько длинноватый узкий нос, нависающий на верхнюю слегка приподнятую губу, оттопыренные прозрачные уши, - всё как-то слегка и чуть-чуть, ничего запоминающегося. Только голова, пожалуй, многовато вытянута от макушки к подбородку. Про таких в зрелые годы говорят: у него лицо похоже на ослиную морду. Пока она у Кравченко только угадывалась, виделось, что не миновать ему этой приметы. Светлые волосы подстрижены слишком коротко для такого большого лица и головы, оставлена только чёлочка, зачёсываемая, вероятно, набок, а теперь смятая и слипшаяся от пота. Одно, пожалуй, запоминалось внимательному взгляду: зрелая неподвижность, затаённость и угрюмость лица. Они и пугали, и настораживали, и вызывали жалость.

Кравченко молча подошёл к столу, взял один из стаканов, понюхал, сморщившись, зачерпнул в него воды из ведра в углу на лавке, прополоскал и вылил в другой стакан, потом снова зачерпнул и выпил, громко булькая горлом в такт прыгающему на тонкой цыплячьей шее на удивление большому кадыку. Напившись, как-то мрачно посмотрел на старшего лейтенанта и выговорил ему ломающимся баском:

- Всё пьёшь? – и предрёк: - Так и останешься лейтенантом.

- Не твоя забота, - мгновенно отреагировал тот, видно, ожидая нечто подобное и не впервые огрызаясь на обидные недетские замечания мальчишки. – С твоей помощью, точно, останусь.

Кравченко, тоже, очевидно, привыкший к таким ответам, равнодушно посмотрел на пьяницу, повернулся и вышел, снова простучал сапогами о железо, вернувшись на свою лежанку в тщетной попытке уловить своим рефлекторным белым телом хоть несколько пятен солнечного ультрафиолета.

- Только из-за тебя и не стану, - пробормотал вслед с опозданием или скорее намеренно раздражённый лейтенант. – Накропает доносик теперь, что я вас притащил сюда с водкой, недоёбыш.

- Неужели выдаст товарища? – сочувственно спросил Марлен.

- Не выдаст, а сообщит по инстанции, как заведено. Служба такая у нас, всё должно быть высвечено, - веско и мрачно уточнил пострадавший.

- Совсем ещё пацан, - удивился Марлен, немного оживая после страстей, что наслушался от пугающе расхваставшегося под парами смершника.

А тот усмехнулся, как он умел, только одним ртом, да и то плотно сжатым, с глазами неподвижными и пустыми даже после выпивки, взял помидор, надкусил его неудачно, так что сок потёк на ладони, брезгливо обтёр их о грязное полотенце, висевшее над головой, и развеял сочувствие Марлена к пацану, от которого тот сам не больно-то ушёл по возрасту, а уж по телу и подавно. Каждому, кто хотя бы немного повоевал, хотя бы немного понюхал смерти под пулями, все вокруг казались много младше и сопливее, даже если они и были одногодками или старше.

- Между прочим, - заметил смершник, - Кравченко – младший лейтенант, старше тебя по званию, учти. Недавно обмыли звёздочку, а заодно и шестнадцать лет. Из молодых да ранний, стервец. Далеко пойдёт, если кто не остановит по черепушке.

- Стрелять-то он хоть пробовал? – не унимался Марлен, почему-то заинтересовавшийся парнем или просто не находя другой темы для разговора, уводящего от сжимающих душу вопросов смершника.

- Это-то он любит. Мастак, можно сказать, - жёлчно опроверг сомнения Марлена офицер. – Шрам под глазом видел?

- Ну!

- Как-то брали одного старлея, уже в Германии, стишками антинародными баловался, - рассказал смершевец о природе отметки. – Кравченко только-только появился у нас. Ну и по дурости и по младенчеству сунулся первым к нему, решил рвение проявить сразу же, мол, я не такой уж и маленький. Думал, власть дана, так и бояться все должны. Старлей оказался, однако, другого мнения. Он ни в грош не ставил никого, кроме фронтовиков, считал их силой, потому что жизнью рисковали, все страхи опробовали. Да ошибся храбрец.

Лейтенант гаденько хохотнул, вспомнив как было.

- Как звезданул он за наглость Кравченке промеж глаз, тот и шмякнулся под нары кулём, в землянке дело было, да задел, падая, за угол виском. А потом лежал смирнёхонько, пока старшие и опытные вязали рассвирепевшего от унижения старлея. Орденами в нас кидался, срывая с гимнастёрки с мясом, костерил по матушке почём зря, но быстро выдохся, стал шёлковым и безропотным, смирился герой, такой войны он не ожидал. Все они, фронтовики, так. Сначала побузят, остудят пыл окопной вольницы и утихомирятся, делай с ними, что хочешь. Знать надо, как с ними обращаться: не лезь нагло в лоб, свой цел будет. Смиряясь, они думают, что их берут по ошибке, где-нибудь там повыше опомнятся, взвесят их заслуги, простят, если что не так по мелочам, извинятся и отпустят с миром. Как бы ни так! Не понимают, что чем больше заслуг, тем надёжнее у нас застрянут, таких отпускать тем более опасно. А там прямиком на лесоповал, смирять гордыню, затеряются, чёрт не найдёт. У нас не бывает ошибок, - повторил он уже высказанную однажды профессиональную заповедь.

Слегка отвлёкшись, закончил историю Кравченко:

- В общем, оставил старлей на морде Кравченки отметку на всю жизнь. Да, видно, задел какую-то жилу в мозгу, что стал тот жестоким и насторожённым: не лезь вперёд, та жила ему напоминает. Он и не лезет больше. Сначала стреляет, в потом уж подходит посмотреть, кого уложил.

Лейтенант скривил один угол рта в недоброй полуулыбке, выложив то, что беспокоило больше всего, и чего не сказал бы на трезвую голову, тем более незнакомым людям, а может, и сказал потому, что были абсолютно незнакомы, встретились и расстались, и всё забыто, а с души всё же камень вон.

- Год он у нас, даже больше, а мне всё не по себе, когда он сзади молча смотрит в спину, как будто прицеливается. Взгляд ощущаю как сквозь прицел. Повернусь – смотрит и даже не думает отворачиваться, как удав на кролика. Не моргнув, может укокошить и меня, если что не понравится. Ему-то и это скостят, а я-то к чертям в регистратуру ни за понюх. Вот и помалкиваю на наглость ушибленного недоростка, терплю через силу.

- Как же он вообще-то попал в армию, да ещё к вам? По возрасту рановато. И уже офицер. Кто за ним? – спросил Владимир, отвлёкшись, наконец, от своих чёрных мыслей и сообразив, что кто-то протежирует зачем-то парню, иначе бы тому несдобровать от лейтенанта.

- Ты правильно усёк, лейтенант, - похвалил смершник. – Чем больше тебя слышу, а ты говоришь редко, тем больше ты мне нравишься. К нам тебе надо, - так высоко оценил Владимира.

«Может быть, и вправду пойти к ним на работу», - подумалось на миг Владимиру. «Ну, нет. Жить здесь, просвеченным, не в моих интересах. Моя работа требует скрытности и как можно меньше глаз».

А агитатор продолжал тем временем:

- Василёк наш – единственный сынок у одного из комиссаров в нашем республиканском отделе. Владеет папаня кадрами и имеет большую силу. Неплохой мужик, ничего против не скажу. А сынок один, жалко. Жена пилит. Вот и пристроил его к нам заранее, чтобы не попал юнец на фронт. Кто знал, когда война кончится? Там, сам знаешь, пули летят туда и сюда, возьмёт какая-нибудь дура да и шлёпнет ненароком дорогое чадо. А у нас стреляют только в одну сторону, не опасно. Правда, как видишь, и здесь бог нашёл, как отметить шельму, - лейтенант удовлетворённо хмыкнул.

- А я у него как бы опекун. За это комиссар не даёт хода рапортам сыночка, вместе мы улаживаем наши тройственные проблемы, - он щёлкнул себя по горлу, выразительно показывая способ улаживания. – Считается, что я уберегаю Василька от опасных арестантов, так мама велела и мне, и папе. Ты думаешь, он у нас один такой пристроенный недоросль? – задал лейтенант риторический вопрос некомпетентному Марлену и сам же ответил, не ожидая: - В мае я таких сразу пятерых видел в одной команде. У наших начальников команда «делай как все» - любимая и твёрдо усвоенная, - его опять понесло на парах алкоголя к домашним разоблачениям, натерпелся всласть, видно, обид в любимых органах, а может, не вжился характером, мытарился, уйти не решался, скорее всего – не хотел, привык, и глушил тягомотину свою водкой.

Он как-то затвердел лицом, рассматривая своим пустым взглядом что-то поверх голов слушателей, будто видел снова то, что запало в душу и в память, необычное даже для него, повидавшего и поделавшего немало такого, что пахло людской кровушкой.

- Где уж их таких выкопали, не знаю, - разоблачал своих дальше, - но только действовали ребятки до того слаженно, без нытья и срывов, что ясно было, что не впервые. Тогда массами стали возвращать пленных, угнанных и всякую белогвардейскую нечисть, что не успела попрятаться. По границам наделали проверочно-фильтрационных лагерей, куда их и свозили, разбирались, кто есть кто, и отсеивали явных врагов или таких, которых земля и с наказанием не выдержит. Работали до изнеможения. Тех, которых везти дальше было незачем, набиралось много. Они переполняли изоляторы, на работы их не погонишь, мало ли что, удерут или кончат себя, и то и то плохо для нашего брата. Возмездие должно было их настигнуть на виду у всех как показательная мера. Вот пацаны и отправляли их на тот свет пачками. Такую работёнку с утра до вечера да ещё каждый день взрослый не выдержит, чокнется, все же люди, а они ничего, как машины. И без выпивки обходились. Конфеты жрали сколько хотели всяких, а смеха среди них не было, тишком жили, всё больше молча. Мы тоже их сторонились, не знаю почему. Кравченко был с ними. А ты сомневаешься, умеет ли он стрелять, - адресовал он свою иронию Марлену. – Попадёшься – не промажет.

- 16 –

Лейтенант-смершник замолк. Уходящее опьянение тяжелило голову, сменялось злобой ко всему и ко всем, и к этим благополучненьким сопливым офицерикам, не знающим настоящей жизни, кошмарных ночей и вечного нервного взвода, не отпускающего даже в сортире. А он разболтался с ними как шестёрка.

- Хватит травить, - зло остановил сам себя. – Пошли на экскурсию.

Друзья и забыли об экспонатах этого музея на колёсах. То, что рассказывал смершевец, больше бахвалясь, чем сожалея, вызывало у Владимира глубокое чувство омерзения. Не страха, нет, а стойкого душевного отторжения от духа этих людей, замкнувшихся в клане на насилии и жестокости к собственному народу и жестоко готовящих себе смену сызмала, порождая династии палачей. В Германии тоже был гитлерюгенд, но там готовили к борьбе с врагом внешним, и никто никогда не заставлял стрелять по безоружным пленным, тем более, по своим. Это уже предел иезуитства и деморализации тех, кто диктует мораль в здешнем обществе.

Они вышли вслед за лейтенантом в коридор и направились к камерам. Смершевец с лязгом отворил железную дверь, галантно протянул руку в направлении входа.

- Прошу.

Друзья вошли в проход, тянущийся вдоль зарешёченных окон с одной стороны вагона. И тут же дверь за ними с грохотом закрылась, с громким резким стуком там, снаружи, плотно вошёл в пазы засов, и послышались шаги уходящего экскурсовода.

Владимир с Марленом разом повернулись к зарешёченному оконцу двери и ошарашено провожали глазами широкую спину смершевца, не в силах сразу что-либо выговорить, закричать, забузить, запротестовать. Да и к чему это? Как всё выполнено гениально просто и эффективно, чувствуется класс и квалификация. Они всё сделали сами, чтобы оказаться здесь, добровольно, да ещё и поделились водкой и едой. Никто их сюда силой не тянул, а они тут, за решёткой. Теперь-то наверняка узнают, кого привезёт Шакиров из Сосняков.

Владимир взглянул на Марлена. В лице того не было ни кровинки, глаза тускло уставились за решётку на свободу, отвисшая челюсть мелко подрагивала, он редко и со всхлипом втягивал в себя затхлый камерный воздух, уже отделив себя от воли, сдавшись.

- Марлен? – тихо и как можно спокойнее обратился к нему Владимир, хотя самому было не по себе, и в правый висок глухо и равномерно стучало: «Влип! Влип! Влип!», так, что дёргался глаз. – Наше спасение в нашем молчании, - поучал он друга. – Про капитана никто ничего не знает, одни догадки. Нельзя, чтобы они зацепились даже за маленькую ниточку: вытянут весь клубок силой, они мастера. Всё надо отрицать. Молчать. Твёрдо стоять на своём: мы спали. Чуть-чуть изменим себе, мы пропали, не выпустят.

Очень обидно было, что влип через жалость, через жалость к Марлену и Варваре, в общем-то, ничем не заслуживающим его провала. Через собственную необъяснимую жалость он сам отдал свою судьбу в руки двух слабых людей. Не было и капли сомнения, что они предадут, и всё кончено, не начавшись.

- А всё ты! – с каким-то придушенным взвизгом сипло выкрикнул Марлен, брызгая слюной в лицо Владимира. – Зачем надо было спихивать капитана? Дал бы по морде, и всё!

Владимир возмутился:

- У него был нож, ты же видел!

- Ну и что? – без всякой логики истерично возразил Марлен. – Зато теперь сидим за решёткой.

Он был невменяем от страха, надо было как-то успокаивать, приходилось кроить свою судьбу его дрожащими руками.

- Марлен, успокойся, - как мог, увещевал друга, потерявшего от безысходности и страха разум. – Повторяю: никто ничего не узнает, пока мы сами не проговоримся. Прошу тебя: молчи. В этом наше спасение. Попугают и отпустят. Чуть-чуть что-нибудь скажем невзначай, считай, что едем в Сибирь, в лагеря. Кстати, не забывай, - пригрозил Марлену, чтобы тот опомнился, - вещи-то майора у тебя, ты их прибрал, я не советовал. За это - слышал, лейтенант говорил? - майор душу вытряхнет, если узнает.

Марлен дико уставился на Владимира, часто задышал, лицо пошло красными пятнами. Ему никак не хотелось быть главным действующим лицом, когда нельзя будет выкарабкаться, предав недавнего друга. Видно было, что угроза подействовала, встряхнула его слабую виляющую душу, и можно теперь надеяться, что если смершники не будут очень уж сильно наседать, то у него хватит выдержки промолчать, не запаниковать.

Владимир отошёл от двери, заглянул в ближайшую из камер, занимающую целое купе. Она отделялась от прохода массивной решёткой-дверью с засовом и замком и разделялась сплошными деревянными нарами на три части, в которых можно было только лежать или сидеть скрючившись. Изнутри сильно пахло смесью мочи, тряпичной тухлятины, пота, затхлой сырости, блевотины, ещё чем-то не менее экзотическим, замешанным на спёртом разогретом воздухе, скупо затекающем из прохода. Как же тут ехать-то? Без воздуха? В полусознании?

Марлен оторвался, наконец, от оконца, ссутулился в углу, опершись руками о стену и дверь, заскользил вниз, припав головой к двери, и тихо всхлипывал, всё больше и больше смиряясь с положением арестованного. Крепкому человеку не выдержать такой метаморфозы в судьбе, а уж слабому Марлену и подавно: ехал счастливый с фронта, живой, хотя и раненый, совсем недавно веселился в гостях у сестры, и вот – на каторге.

- Марлен! – окликнул тихо и спокойно Владимир.

- Отвяжись ты! – взвизгнул тот со слезами. – Век бы тебя не видел! Знать не знаю! – и он по-мальчишески неутешно зарыдал.

Владимир отошёл, заходил по проходу вдоль клеток, не отличимых друг от друга ни конструкцией, ни запахами, с горькой иронией подначивал себя: выбирай, пока не заняты, в этом у тебя привилегия, дурак жалостливый.

За захлопнувшейся дверью не было слышно никаких движений, лейтенант будто пропал в своём купе, забыл о них, сделав своё чёрное дело, и, вероятно, умиротворённо спит, блаженно переваривая дармовые сало и водку.

Так продолжалось минут двадцать. Владимир ходил, всё ещё не выбрав себе местечка, Марлен хныкал в углу, опустившись на корточки и неестественно вывернув больную ногу, лейтенант затаённо отсутствовал. Потом послышался шум автомобильного мотора, застучали сапоги солдат, освобождающих насиженные ступеньки вагона, какие-то нерусские гортанные выкрики как клёкот известных чёрных птиц, бряцание оружия. Владимир подошёл к окну двери, поняв, что привезли новых арестантов. Из замолкнувшего было купе вышел зевающий лейтенант и ходко направился к ним. Звонко стукнула щеколда, и в такт ей – замершее в ожидании сердце. Дверь отворилась.

- Давай вываливайтесь быстрей. Ноги в руки и чтобы духу вашего рядом не было. Быстро, быстро!

- 17 –

Их не надо было подгонять. Марлен рванул первым, оттолкнув приятеля и лейтенанта от двери, проскочил сгоряча злополучное купе с недавней пьянкой, чуть не забыв о вещах, вернулся, заскочил, схватил, поволок неуклюже чемоданы и мешок в одной руке, с палочкой в другой, к выходу. Следом, непроизвольно подталкивая его, тоже торопился Владимир со своим мешком. «Неужели пронесло? Неужели всё кончилось испугом, простым издевательством? Ну, лейтенант! Шутник, мать твою за ногу!». Впервые Владимир использовал небогатый лексикон мата, усвоенного за недолгое общение с русскими спутниками.

Они почти кубарем скатились на землю, соскальзывая непослушными дрожащими ногами с высоких ступенек, подталкиваемые падающими и волочащимися за ними мешками и чемоданами, и заспешили по железнодорожному полотну, уходя от негостеприимного страшного вагона-тюрьмы, а вслед им нёсся, подстёгивая, издевательский смех смершника.

Не пробежали, однако, и ста шагов, как Владимир остановился, опомнился.

- Стой!

Марлен по инерции пробежал ещё шагов двадцать, пока осознал окрик, тоже остановился, повернулся к Владимиру, часто дыша, и загнанно уставился на него.

- Ну?

- Ты иди на вокзал, - приказал ему Владимир, - сядь там где-нибудь, где больше людей, и подожди меня, я скоро.

И не объясняя, куда и зачем, сошёл с насыпи и пошёл за кустами назад к машине: он должен знать наверняка, кого привезли, если только успеет увидеть, если их уже не увели в вагон.

Студебеккер с полукабиной под брезентовой крышей и с поднятым брезентовым тентом над кузовом, с решётчатыми бортами и откидными сиденьями стоял в дорожном тупике один, утомлённо испуская тонкие струйки пара из открытого перегретого радиатора. Невдалеке слышны были шаги людей, уходящих по шуршащей гальке насыпи в сторону вагона, видневшегося в просветах скрывавших его кустов запылённого орешника с сохранившимися кое-где розетками зелёно-бурых чашечек орехов. От машины до вагона было не более тридцати-сорока шагов, всё было слышно, но ничего не видно. Владимир только собрался было, крадучись, последовать за уходящими, как услышал отчётливый голос лейтенанта:

- Почему только двое? Где остальные?

Ему ответил незнакомый хриплый баритон, подсохший, вероятно, в дорожной пыли и духоте.

- Нету остальных. Жена этого убёгла вместе с детьми, не могли найти, а мать этой – старуха, рассыпается совсем, зачем она?

Опять послышался голос лейтенанта, уже едкий, с сарказмом, на смеси тихой ярости и горечи одновременно оттого, что сделано не так, как надо и как было приказано, и поправить теперь трудно, а надо.

- Слушай, Шакиров! – с угрозой произнёс он. – Ты что, хочешь, чтобы я занял место бабы этого ублюдка, а ты – старухи-развалюхи этой коровы? Ты этого хочешь? Впервые берёшь? Выходит, мне самому надо их собирать, раз ты не можешь толком. Так? Или уже не хочешь, раскис от жалости? Знаешь ведь хорошо, что бывает за такие маленькие недоделки. Знаешь? Чего морду воротишь? По тонкой жёрдочке ходим, того и гляди навернёшься. Упадёшь, сомнут и свои, и эти, не пожалеют, мать твою в жопу.

- Да искали мы, товарищ лейтенант, - утомлённо оправдывался Шакиров. – Нет её в деревне. Говорят, подалась куда-то к родственникам на лошади, не гоняться же за ней на студере? Других будем собирать и её попутно. Куда она денется? Пускай пока попрячется, порадуется, что избавилась. Потом, когда поймаем, враз сломается. Да и опоздать мы боялись.

- Не того боялись, - отрезал лейтенант. – Бояться будешь, когда отвечать придётся, а это уж как пить дать, перебздишь тогда, бояльщик. Всю войну ловим да возим, знаешь прекрасно, что жён и детей таких типов брать надо непременно.

Он помолчал немного, обдумывая ситуацию, потом сказал уже спокойно:

- Бери всех, кроме Кравченко, и дуй назад на всех парах, достань мне сучку со змеёнышами хоть из-под земли. Эй, ты, падла фашистская, где твоя стерва прячется? Говори!

Послышался удар по телу, слабый человеческий стон и глухой голос Ивана Ивановича:

- Не знаю. И знал бы, не сказал.

И снова голос лейтенанта:

- Ладно. Вижу, из него скоро ничего не выбьешь, только время зря потеряем. Да и жарко, - оправдал своё нежелание добывать показания у арестованного силой. – Как ты её профукал, Шакиров? Не стыдно?

- А мы сначала к этой заехали, - объяснил тот. – Может, кто и предупредил, а может сами догадались.

- Ты как впервые замужем, - уже тише отчитывал его лейтенант, - не знаешь, что надо разом. Часового хотя бы поставил на время. Что с тобой, Шакирыч? Мы же никогда не ссорились.

- Виноват, - глухо повинился пересохшим скрипучим голосом Шакиров. – Не тяни душу, лейтенант. На жаре сморило, наверное. Да и тихо было, спокойно, никто не шумел. Я думал, что всё обойдётся мирно, по-семейному, как ты говоришь.

- Сморило! – всё ещё не мог никак успокоиться лейтенант. – Теперь вот ещё погреешься, пока выловишь. Бери и тех, к кому она прятаться побежала, у нас и так недобор будет, не зря хотя бы погоняешься. Разозлись, сержант! – взбадривал он посылаемого в необходимый и нежелательный для того вояж. Потом спохватился:

- Слушай! У этой шлюхи вроде пацан есть? Тоже не стал брать? Тоже пожалел?

И снова забубнил оправдывающийся сиплый баритон:

- Он-то зачем? Видел я его у старухи, ходить ещё толком не умеет, помрёт у нас здесь, плакать будет, маята лишняя.

- Ну, Шакиров! – опять не на шутку возмутился лейтенант, снова заводясь от неудачной облавы, спадающего похмелья, пустой жизни и своего паскудного дела, требующего постоянной осмотрительности, а значит, безжалостного отношения ко всему человеческому от мала до велика. – Загонишь ты меня в Сибирь. Только не сомневайся, - предупредил угрожающе, - вместе покатим, я тебя не оставлю. Русским языком сказал: «всех родственников, что поблизости!». Или тебе надо было на твою татарскую бормотню перевести? Так я не умею. Зато не разучился, - пригрозил ещё, - рапорта писать. И Кравченко поможет, он слышит. – Приказал коротко: - Немчурёнка тоже волоки сюда. Пускай здесь подохнет, не твоё говённое дело! Твоё дело – выполнить приказ! Да стой ты! Не ерепенься! Дело общее делаем, не залупайся, чего куксишься-то? Знаешь ведь, что я прав, - смягчился на своего подручного, решил на всякий случай задобрить: - Иди, пожри чего, достал я тут у одних знакомых. И выпить есть. Десять минут на всё, и в дорогу! И уж давай без размышлений. Приказ есть приказ! Его надо выполнять без всяких там «я думал», «я разомлел», «меня сморило», «я пожалел», тогда не придётся дёргаться зря. Вернёшься, быстренько загрузимся и отчалим восвояси. Тем более что все командировочные пропили, жрать не на что купить. Приедем, гульнём! Что нам, впервые? Иди давай, заправляйся на дорожку. Кравченко?

- Ну? – ответил тот из кустов.

- Когда ты, наконец, научишься отвечать по уставу? – взъярился лейтенант. – Разведи этих по камерам в разные концы, чтобы не сговаривались. Ну и корова! – это он о Варе. – Титьки-то! Погоди, молодка, подоим, не дадим молочку свернуться, дай только стемнеет, прохладнее станет. Тебе же самой хочется, правда, милёнка? – спросил ёрнически. – Посмотри на меня. У меня есть чем, не обижу. – Приказал: - Давай лезь. Ну и жопа! Мать честная! Сколько ею фрицев можно было передавить, а ты с одним не справилась, дура.

Послышался звонкий шлепок и следом мат лейтенанта.

- Ну, погоди, стерва! Я обязательно займусь твоим воспитанием по холодку.

Видно, Варвара врезала в ответ ухажёру, и тому не понравилась такая фамильярность. А вот и её голос, усталый и просящий:

- Займись, делай что хошь, только сына не трожь, пущай с бабкой останется, что тебе от него толку? Богом заклинаю, не надо мальца сюда, что он вам сделал, несмышлёныш? Какая вам от него вражда? Скажи татарину, пущай оставит в деревне. А со мной делай что задумал, прости, что ударила невзначай. Не подумала, ненароком вышло.

Ей ответил злой голос лейтенанта:

- Давай, давай лезь, блядина! Забудь про своего выродка. Эй, волоки её.

Послышались шум, перестукивание каблуков о железо ступенек и глухие тяжкие всхлипывания Варвары, никак не ожидавшей, что её вина ляжет таким же взрослым бременем на её безвинного малого сынишку.

- 18 –

Владимиру можно было уходить. Он узнал всё, что его интересовало и даже больше того. И ничем не мог помочь узникам передвижного каземата. Через 10-15 минут Шакиров тронется за сыном. Судьба учительницы Владимира не трогала. Надо было задержать, отсрочить поездку тюремщика. Но зачем? И как? Последнее проще. Владимир вытащил из-за голенища сапога узкую финку в кожаном чехле, обнажил её и с силой вдавил в переднюю шину чуть повыше обода. Когда высвобожденный воздух благодарно зашипел, он проделал ту же манипуляцию с одним из задних колёс. Теперь у него есть верных полчаса, если Шакирову удастся просто поменять колёса, и не менее часа, если он будет клеить камеры. Бегло осмотрев автомобиль, Владимир не увидел запасных колёс. Значит, скорее всего, у него есть час. Но зачем? Пока не знал.

Пошёл не в сторону вокзала, а по дороге на площадь. Ноги сами несли его туда, пока голова додумывала «зачем и как», переваривая услышанное. Мозг уже дал команду нужным органам на необходимые действия в связи с воспринятой сверхсрочной информацией и только не успел или не захотел вывести её на внешнее сознание, чтобы не было потери времени на лишнее обдумывание и обмусоливание, совсем не исключающие выполнение, а только тормозящие его. Потому и вели теперь Владимира ноги на площадь перед вокзалом, там таится самое прямое и быстрое решение одолевающей всё тело задачи спасения маленького Вити. Мозг-компьютер сам включил необходимую ячейку памяти, в которой запечатлелся стоящий на площади БМВ, дал команду ногам и теперь двигал всё тело, пока Владимир соображал на ходу, зачем он туда идёт, и что будет делать. Он осознал это полностью только тогда, когда оказался совсем рядом с мотоциклом, а перед тем ещё успел непроизвольно подобрать по дороге подходящую проволочку и щепки для самодельного ключа зажигания.

Как и должно быть, БМВ стоял на месте, и рядом никого не было. Не медля, не сомневаясь и не отвлекаясь на оглядки, Владимир со знанием дела изогнул проволочку и вставил её вместе с тонкими щепочками в замок зажигания, и они сработали. Стартёр включил не остывший на жаре двигатель с двух качков педали – хороший, видно, хозяин, следит за техникой. Тем лучше, пусть примет благодарность и простит за вынужденный угон любимца, нельзя без этого, никак нельзя. Не взял бы, если бы понадобилось для собственного спасения, а не для спасения сына. Тут уже все нити совести повязаны, все сдерживающие доводы запечатаны. А может быть, и для себя бы взял, кто знает? Другая ситуация, другие мысли, другие импульсы, другие оправдания. В общем, прости, хозяин!

Владимир уже порядком подзабыл технику вождения тяжёлых мотоциклов с коляской, в седло которых последний раз садился в Берлине более двух лет назад, и потому вначале по площади, из осторожности огибая её, и по улицам города двигался сравнительно медленно. Такая езда, к тому же, не привлекала излишнего внимания встречных, привыкших уже к военным мотоциклам и провожавших его равнодушными взглядами. Хуже пришлось водителю, когда он выбрался из города на знакомую разбитую полевую дорогу и попробовал прибавить скорость. Неровная разъезженная широкая автомобильная колея с попеременными провалами и колдобинами требовала постоянного маневрирования, и машина строптиво вырывала руль, подбрасывала коляску или, взбрыкивая, старалась перевернуться через неё при каждом неосторожном резком крутом повороте на скорости. Пришлось умерить своё нетерпение и приспосабливаться к умной машине, от которой, а не от него, сейчас зависело всё. Но когда забытые навыки вождения окончательно вспомнились, БМВ смирился, и они слаженно рванули, оставляя густой пыльный шлейф, накрывающий под ветром края желтеющих нив.

За рулём и время пролетело незаметно, и мысли прояснились, и настроение улучшилось, и поверилось, что всё будет «о кей», как говорил некстати вспомнившийся капитан-американец, заславший его по воле всевышнего в эти славянские дебри за сыном Виктора, теперь его сыном. Вот и знакомая панорама злополучной и чем-то родной теперь деревеньки, прикрытой синеющими вечерними тенями от быстро падающего за горизонт обессиленного и почти истлевшего от жаркого дневного горения бледно-жёлтого солнца. Чтобы не баламутить жителей, вероятно, и так напуганных нерусской бандой похитителей председателя и Вари, Владимир поехал не так, как ехали с Варей через всю деревню и мимо её центра с конторой, а в объезд, через взгорок за кустами, где сохранились остатки вырытых военных укрытий и могил одновременно. Подумав ещё, он решил вообще оставить мотоцикл на взгорке в кустах, надеясь, что за короткое время, нужное ему, никто на него не наткнётся, а к самому дому Вари идти пешком, по возможности таясь.

Загнав машину в густой орешник, он слегка закидал её сломанными ветками, снял гимнастёрку и фуражку, надел неприметный лёгкий свитер, что был в мешке. Попутно обнаружил, что из того исчезли последняя банка тушёнки и бутылка французского коньяка – «смершевец попользовался, ворюга!» - но пока было не до этого, дьявол с ним, может, потому и отпустил, что сработали остатки совести, взбаламученные виной за это воровство. Бросил мешок в люльку и пошёл, маскируясь, к концу улицы, выходящей из села в поле. Так не придётся идти мимо сельского магистрата и усадьбы председателя да и большей части домов деревни, а значит, будет меньше любопытных и насторожённых глаз, вовсе не нужных ему.

Так оно и оказалось. До самого дома Вари он прошёл вдоль одной стороны улицы близко к заборам почти незамеченным, если не считать двух женщин, промелькнувших в глубине своих дворов и не обративших на него особого внимания. Всё как вымерло. И даже окна многих домов, несмотря на неокончившийся день были запахнуты резными раскрашенными деревянными створками, как у шкафов, маскируя их под нежилые, не желающие иметь ничего общего с тревожным миром, где произвольно правит орда с голубыми петлицами и околышами фуражек.

Калитка с проволочными петлями валялась на земле, ворота были настежь раскрыты, на пыльной земле хорошо сохранились узорчатые следы шин студебеккера, въезжавшего во двор. Эти открытые ворота и сорванная калитка придавали двору зловещие черты запустения, теперь уже неизбежного. Тишина и безлюдье усиливали впечатление. Дверь в дом была приоткрыта. Владимир огляделся, не заметил наблюдающих и быстро вошёл в дом, прикрыв дверь за собой. В доме тоже было пронзительно тихо. Слышалось только назойливое жужжание то ли мухи, то ли пчелы, то ли ещё какой летающей твари, методично ударявшей всем телом по стеклу в стремлении во что бы то ни стало выбраться на волю и не желающей смириться с тем, что стала вечной узницей, хотя воля вот она, видимая, но не осязаемая. Он знакомо прошёл в комнату матери Вари, дверь в которую тоже была растворена. Мать сидела поперёк кровати, скособочившись и неловко привалившись к стене, упираясь затылком в дешёвый, грубо и ярко размалёванный, матерчатый коврик с целующимися лебедями в окружении жёлтых кувшинок на сине-голубой в более светлых разводах воде. Глаза матери смотрели на Владимира спокойно, но не видели его. В них навечно запечатлелся насильственный увод дочери. Больше они уже ничего не видели и не увидят. Мать была мертва. Подойдя и пощупав шейную и височную артерии, ощутив уже холодное тело, Владимир убедился в этом. В любых несчастьях детей больше всех и тяжелее всех страдает мать. А этой довелось настрадаться безмерно: пропажа мужа на войне, постыдная связь дочери с немцем, отчуждение деревенских, ненужное рождение внука-получужака и арест дочери. Бедное сердце не выдержало мук своих, дочерних и будущих внуковых, перетрудилось и заглохло. И, наверное, к лучшему. Получивший взбучку Шакиров забрал бы и её, и внука. Лучше смерть в родном доме, чем на этапе в загаженном тюремном вагоне. Где же Витя? Владимир не стал тревожить упокоившееся тело несостоявшейся тёщи, оставив его на попечение сельчан, справедливо подумав, что они лучше знают, как её собрать в близкую дорогу так, чтобы не перепутать двери в рай и в ад. Он бросил последний взгляд на старую женщину, эгоистично порадовавшись, что забота о ней свалилась с его плеч на божьи, прикрыл дверь и пошёл туда, где он совсем ещё недавно принял любовь её несчастной дочери. И в эту комнату дверь была открыта настежь. Первое, что он увидел, был малыш, недвижно лежащий на знакомой кровати с шишаками, свернувшись клубочком, спрятав голову под руку так, что видна была только нижняя часть грязного лица, вся в разводьях слёз и соплей. Неужели и он? От нестерпимой мысли сердце замерло, пока он осторожно опускался у кровати на колени, стараясь заглянуть в лицо малыша ближе, ощутить его родной живой запах и лёгкое дыхание. Облегчённо увидел, как менялось лёгкими гримасами бледное лицо, отражая сон, в котором продолжалась и разлука с матерью, и неподвижность бабки, и обида на страшных военных, от которых он не ждал её, потому что немыслимо, чтобы военные были злыми, ведь отец у него военный, скоро приедет, и всё будет так, как было с мамой. Лучше бы ему тоже не просыпаться. Владимир тут же прогнал страшную свою мысль, легонько тронул приёмного сына за руку, снимая её с закрытого лица и боясь напугать резким движением. Но тот не хотел просыпаться, сопротивляясь и глубоко забывшись в не отпускающем тяжёлом сне-были. Пришлось потрясти за плечо резче, пока Витя не открыл глаза. Открыл он их не по-детски, разом, будто и не спал, округлившиеся с ужасом, смотревшие со страхом на него, потом узнал и стремительно ухватился за спасительную шею, подавшись всем вздрагивающим от неудержимых рыданий тельцем, тёплым и безмерно родным. Владимир ощутил на щеках, подбородке и шее, куда приткнулся в поисках защиты и утоления горя маленький нос, обильные слёзы, и сам заплакал скупыми редкими слезами впервые в жизни, не сдерживаясь, облегчённо, как будто что-то растворилось в его замкнутой душе и отлетело. Успокоенность, нежность и щемящая боль окутали всё тело, пробегая волнами по груди и спине, расслабили, и он ощутил невообразимое облегчение и безмерную силу. А ещё тихую радость от вновь обретённого сына, маленького человечка, которому он очень нужен, а это немало, если не всё для любого живущего, а не просто удобряющего землю.

- Ну, что ты, маленький! – уговаривал он сына срывающимся голосом. – Успокойся, хватит плакать, ты ж мужчина.

- Ма-а-а-ма уе-е-ха-ла… хочу-у к ма-ме, - рыдал малыш.

Что ответить? И как? Врать нельзя и правды не объяснишь. Малыш не поймёт злых игр взрослых, разнимающих детей и матерей непонарошку.

- Видишь? Я с тобой. И всегда буду, - обнадёжил мальчика Владимир. – Теперь всегда будем вместе. Не плачь. Давай умоемся, оденемся, и я тебя покатаю на машине-мотоцикле, - отвлекал он малыша от горьких воспоминаний. – Хочешь покататься?

- Хо-о-о-чу, - всё ещё всхлипывая, ответил Витя, отодвигающий своё горе перед перспективой прокатиться на машине с отцом. – Мы к маме поедем? – уточнил на всякий случай.

Он недалёк был от истины, не зная и не понимая ещё, что как и названый отец стал отныне изгоем разодранного и запуганного общества, слабо и неохотно колыхающегося от многочисленных выдираний из него живой материи и тут же спешащего заживиться вновь в смирительной неподвижности и равнодушии.

- Кушать хочешь? – не ответил Владимир о маме.

- Нет. Поедем скорее, - торопил Витя, ему тоже не хотелось оставаться в доме, где нанесена была самая глубокая обида.

- Хорошо, хорошо, - согласился Владимир. – Только надо умыться и собраться. Нельзя же ехать грязным и неодетым.

- Почему?

- Потому что над нами ребята смеяться будут. Скажут, на поросят похожи.

- Ладно. Тогда пойдём на кухню.

- Нет. Мы пойдём к колодцу и будем мыться из ведра, как большие.

Владимиру очень хотелось скорее увести сына из дома, где лежала мёртвая бабка, пока тот не вспомнил о ней в счастливом неведении, что люди могут уснуть навсегда.

- Ты знаешь, где лежат твои рубашки и штаны? – спросил он перед тем, как уйти. – Где их мама положила? Покажи мне.

Малыш показал всей рукой на грубо сколоченный сундук в углу, накрытый самодельным лоскутным покрывалом с накиданными сверху на него какими-то вещами.

- Вот молодец! – похвалил Владимир. – Сейчас посмотрим, что у нас есть.

- Когда мы поедем? – торопил Витя.

- Сейчас, сейчас, - успокаивал Владимир. – Я же сказал: умоемся, оденемся и поедем на маленькой быстрой машине. Далеко, далеко, где паровозы ходят. Ты знаешь, что это такое?

- Не-а.

- Скоро узнаешь, - пообещал Владимир.

Он торопливо рылся в сундуке, выбрасывая на кровать рядом с Витей всю его залежалую чистую одежду, среди которой много было ещё не ношеной, пока не выбрал короткие полотняные штаны на лямках – длинных не было вовсе, такую же рубашку с длинными рукавами и вышитым стоячим воротом с одной пуговкой, единственную майку и трусы, сильно пострадавшие от долгого ношения и частой стирки. На самом дне сундука обнаружил совершенно новые твёрдые коричневые сандалии и две пары белых носочков с голубой каёмочкой, явно девчачьих. Подумалось быстро, что ноги сын в новых сандалиях непременно сотрёт, но другой обуви на виду не было, да и ходить-то им много не предстоит, и нет времени для поисков. Настойчиво подгоняла мысль, что Шакиров уже справился с проколами, торопится сюда, и мысль эта, стрелой пронзающая мозг, мешала сосредоточиться. Главное – скорее выбраться отсюда.

- Всё. Это мы возьмём с собой к колодцу, умоемся и наденем. Пойдём?

- Пойдём. Ты меня понеси, - попросил Витя, вспомнив их недавнюю прогулку к речке.

- С большим удовольствием, - согласился Владимир.

Он уже привычно подхватил сына вместе с отобранными вещами в одну охапку и быстро пошёл к колодцу. Там умыл его, а заодно и себя, отобрал в запас кое-что из детской одёжки, облегчённо вздохнул и огляделся, как это бывает, когда покидаешь навсегда или надолго место, где был счастлив хотя бы немного, и попросил Витю: