- Ты посиди здесь ещё немного, я на чердак сарая слажу. Там мои вещи остались. Возьму их и быстро вернусь, хорошо? Только не уходи никуда. Смотри за мной, я быстро.
- Я тоже хочу с тобой на чердак, - попросился Витя, боясь снова потерять отца.
- Лучше посиди, - уговаривал Владимир. – Один я скоро, и тогда мы поедем. Посидишь?
- Ага, - вынужден был согласиться Витя. – Я смотреть буду, чтобы ты не упал.
- Смотри, маленький. Это так трудно – лазить по лестнице.
Владимир, спеша, вскарабкался на чердак, вскрыл тайник, не пряча больше его тайны, побросал в вещмешок всё, что там было, и так же торопливо спустился вниз, опасаясь, что мальчуган расплачется или, ещё хуже, убежит в дом к мёртвой бабке. Но тот сидел смирно на скамеечке рядом с ведром, болтал короткими ножками, обутыми в новые носочки и сандалии и внимательно наблюдал за отцом. Не потерять его для Владимира было самое главное, и ради этого он согласен на всё.
- Видишь, как я быстро. Правда? – подошёл он к мальчику.
- Да, - ответил тот и похвастал: - Я тебя всё время видел, даже не моргал.
Владимир понял его опасения, слегка задохнулся от недоверия мальчугана, сглотнул подступивший ком, снова подхватил Витю на руки и пошёл от дома в огород.
- Теперь мы пойдём к нашей маленькой машине, которая нас уже заждалась в кустах, - говорил он, стараясь отвлечь малыша от оставляемого дома. – Ты знаешь дорогу через огород к лесу? Ходил когда-нибудь с мамой или бабушкой?
- Нет. Там нет дороги, - предупредил маленький хозяин, теряющий свою усадьбу.
- А мы всё равно пойдём, - заверил его старший.
Держа мешок в одной руке, а сына в другой, он пошёл прямиком через увядшую ботву ещё неубранной картошки, придерживаясь ближе к разделяющему пьяному плетёному забору, вдоль которого буйствовали высокие заросли одичавших малины и смородины, почти скрывавшие двор от соседей. Тропы на зады и в самом деле не было. Пришлось в ограничивающем огород сзади ещё более ветхом плетёном заборе выломать дыру. Он не жалел, что рушит сильно и неряшливо, всё равно дом и усадьба никогда больше не увидят ни хозяйки, ни молодого наследника, а уж тем более его приёмного отца. Сюда дорога заказана.
Выбравшись на взгорок, они оказались почти у спрятанного мотоцикла, и если бы Владимир не знал, как близко от двора Варвары он его оставил, то пришёл бы туда этим же путём.
- Смотри, вот и наша маленькая машина, в кустах ждёт, - показал он Вите. – Видишь?
- Ой, какая маленькая, - удивился и обрадовался тот. – И кабинки нет. Как мы поедем? И руля нет.
- Сейчас всё найдётся, - успокоил Владимир. – И поедем. Ты такой не видел ещё?
- Нет, - подтвердил малыш. – Я только «варвару» видел, с мамой ездил. – И сразу же осведомился: - Мы к ней поедем? Да?
Владимир не стал уточнять, куда они поедут, не хотел обманывать малыша, хотя, в принципе, никакого обмана не было бы и в утверждении, ведь поедут-то они точно туда, где мать. Но не к ней. Малыш тонкостей таких не понимает. Лучше бы им её не видеть, да и ей их тоже.
Он вывел мотоцикл на дорогу, уложил мешок в коляску и усадил туда же сына, подхватив под мышки.
- Оп-ля! Вот твоя кабина. Ну, как? Удобно?
- Ага. А ты где? – заинтересованно спросил Витя, всё ещё боясь снова остаться один.
- А я вот тут рядом, - он сел в седло. – Видишь моё сиденье? А вот и руль. Сейчас мы её заведём. Раз, два, зарабо-отала-а!
Он укрыл сына по грудь брезентовым чехлом, оказавшимся в коляске, и тихо стронул мотоцикл с места, стараясь выбраться из поля зрения деревни на малых оборотах, чтобы не привлечь чьего-либо внимания рокотом мотора. Удалось ли это – неизвестно, только быстро перестало волновать. Хотелось скорее добраться до станции. Вскоре они выехали на основную дорогу, уже знакомую до мелочей, и поехали резвее, однако, не очень. Владимир боялся за мальчика: могло продуть или нечаянно выбросить из коляски на какой-нибудь колдобине. Витя сидел напряжённый, вцепившись в борта побелевшими руками, ещё не освоившись с новым транспортом, так близко и скоро набегающей дорогой и мелькающими рядом тёмными кустами, нередко цепляющимися за коляску.
- 19 –
Всю обратную дорогу Владимира мучила одна мысль. Она обволакивала мозг, сбивая внимание и отвлекая и от сына, и от дороги: как объяснить появление Вити Марлену, а при случае – и смершевцу. Последнему, пожалуй, потруднее. Сопоставив факты исчезновения мотоцикла, если хозяин достаточно быстро и активно всполошится, а одновременно с ним – Владимира и мальчика, можно, не особенно напрягаясь, вычислить двойного вора, если установить к тому же, что все трое были вместе. Значит, они обязательно должны вернуться на вокзал порознь. Скорее всего - во всяком случае, это надо предполагать - его всё же видели в деревне. Однако видели военного и, вероятнее всего, не узнали издали, но при интенсивной подсказке узнают точно, даже если не видели, и если лейтенанту очень захочется. С сыном показываться смершевцу ни в коем случае нельзя. Не хотелось бы и Марлену, но как? Особенно теперь, когда тот напуган коротким заключением или злоключением, как ни называй, что загнало в него страх. Рубец остался в трусливой душе приятеля надолго, может, на всю жизнь. От него тоже нужно ждать опасности, если он вдруг догадается, чей это сын. Предаст, чтобы обезопаситься от повторного жуткого приключения. А он может догадаться, если узнает, что сын Вари пропал, и сопоставит отлучку Владимира и его недавнюю ночёвку у опальной матери.
Так и не решив, что делать, Владимир свернул у пригородных густых кустов бузины на еле заметную дорогу, закамуфлированную старыми листьями и сухими обломанными ветками, и, проехав метров 100, остановился у большой приметной берёзы, обезображенной чуть выше человеческого роста густо-коричневым целебным наростом. Увидев его, подумал: «Вот как случается в живой природе: одному – боль, другому эта боль – исцеление. Как же не быть злу?»
- Посиди, - попросил Владимир сына, - я сейчас спрячу свои игрушки, чтобы не отняли злые дяди, и мы опять поедем.
- А они там, куда мы едем? – обеспокоенно спросил малыш, напуганный такими дядями.
- Там тоже есть, - честно ответил Владимир, - везде есть. Но ты не бойся – я с тобой.
Вытащив нож-финку, он выкопал в лёгкой почве под берёзой, замершей над ним от доверенной тайны, яму, снёс к ней закатанные в бельё и бумагу экспроприированные ценности, «вальтер» и фото Виктора, хотел было закопать, но побоялся сырости, хотя и не думал оставлять их в земле надолго. Вернулся к мотоциклу в поисках чего-либо гидроизолирующего, нашёл свёрнутую и перевязанную камеру, которую и использовал, разрезав ножом, для клади, снова мысленно попросив прощения у хозяина мотоцикла.
Въехав в город, он, не доезжая двух кварталов до вокзала, свернул в глухую разрушенную улочку, проехал немного и завернул в какой-то двор, отгороженный от улицы полуразрушенным каменным забором. Дом во дворе зиял пустыми глазницами и был завален почти до окна первого этажа обломками кирпичей. То, что надо.
- Приехали, - сообщил Владимир пассажиру, высадил его и протянул свою надёжную руку отца.
- Теперь мы пойдём с тобой на вокзал, - объяснил дальнейший план действий, - там подождём немного и поедем на поезде, когда он приедет к нам. Ты не ездил на поезде? Посмотрим рельсы. Пойдём, малыш, - увлёк его за собой, впервые стараясь соразмерять свой мужской шаг с его детским ковылянием.
- Куда поедем на поезде? – добивался конкретного ответа Витя. – А где мама? – не забывал он главного для себя.
Эти парные вопросы больно ударяли в сердце и в голову, а он мог ответить только на один. Надолго ли хватит такой недетской игры?
- Ты видел паровоз? – спросил, отвлекая.
- Нет.
- Это такая большая-большая машина…
- Больше «Варвары»?
Опять кольнуло, опять он натыкался на главный для мальчугана вопрос, на который взрослый знает ответ, но ответить не в состоянии.
- Больше, - всё старался Владимир уйти от главного ответа. – А к ней прицеплено много-много домиков на колёсах, и все тянет машина. А колёса у неё бегут по двум железным длинным-длинным… - он никак не мог найти сравнения, понятного сельскому мальчику, - …тонким железным брёвнам, которые называются рельсами. Машину топят дровами…
- Как «варвару»?
Опять. Короткая память малыша, не изувеченная ещё облегчающими увиливаниями, опиралась на два главных события в его начавшейся жизни: на Варвару-мать и «Варвару»-машину, и бесполезно было заговаривать ему зубы, отвлекая память, она всё равно возвращала к основному, жизненно важному.
- …а из трубы у неё идёт дым, - продолжал гнуть своё Владимир, - и она гудит. Мы сядем с тобой в один из домиков и поедем. Хочешь?
- А мама? – настойчиво загонял сказочника в угол малыш.
Как ни крути, а с мамой надо как-то договариваться. Иначе покоя и доверия не будет. В конце концов, легко сорваться, устав уклоняться от ответа, и ответить грубо, создав в дружбе трещину, которая не залечивается: детские обиды, как и собачьи, помнятся долго, рефлексивно. От недостатка опыта им ещё нет меры, каждая – тяжкая, потому и вспоминаются, не оцененные вовремя, даже в глубокой старости. Неверно, что детская память коротка. А что может быть обиднее отлучения от матери? Владимир же невольно стал последним в ряду обидчиков, никак не желавшим почему-то попасть с Витей к маме. Всё другое для малыша пока непонятно и не имеет значения. По-честному с ним не объяснишься, рано, завязнешь в его «почему». Надо пока врать. Когда-нибудь обо всём, что случилось сегодня, они поговорят как надо, а пока следует вскрыть нарыв, пусть болячка рубцуется временем, и чем раньше, тем лучше для обоих.
Они остановились. Владимир, собравшись с духом, начал операцию:
- Витя, ты видел, как мама уехала?
- Ви-и-и-иде-е-е-л…
Витя как будто ждал этой минуты и горько громко разрыдался, сотрясаясь всем своим хрупким тельцем, отстранённо стоя рядом и не поднимая головы. Владимир взял его на руки, поставив мешок у ног, и осторожно поглаживая сына по голове и спине, слегка прижал его к груди, не мешая целительным слезам. Сын не сопротивлялся, но и не отвечал на ласку, в одиночку ещё раз переживая свою разлуку с самым дорогим для него человеком. Зарёванное лицо оставалось скованным, отстранялось от груди отца, а мокрые глаза стали угловатыми и ничего не воспринимали вокруг, не замечая любопытных взглядов прохожих. Стресс был несоразмерно велик для маленькой души. Но что делать? Нельзя, чтобы она закаменела. И потому Владимир продолжал резать по живому, освобождая неокрепшую душу от непомерной тяжести и затаённости.
- Что ты видел? Расскажи мне, - требовал он.
Сквозь спазматические рыдания и судорожные всхлипы малыш бессвязно выдавливал из себя отдельные слова и недоделанные фразы.
- На маши-и-не… Закры-ы-тая…сверху-у-у… С дядя-я-ми… С ружьями-и… все-е-е… Они держали-и-и… ма-а-а-му-у-у… Пла-а-а-кала… и… и я-я-я…
- Она что-нибудь говорила? Вспомни! – не отставал палач-хирург.
- Она крича-а-ла… Жди папу…
Владимир крепче прижал Витю. Молодчина всё же Варвара! Хотя, может быть и скорее всего – наверняка, кричала она так, чтобы как-то успокоить сына, а не потому, что верила во Владимира, не могла не помнить «чёрной кошки», пробежавшей между ними при расставании. Может, всё же верила? Верила в обещание честного человека, каким он ей показался. Не зря же сравнивала со старшим Виктором. Конечно, кричала, чтобы успокоить сына, и всё же озарённо в трудную минуту свою знала, что названый отец не оставит сына. В точку попала. Стало легче объясняться с Витей. Есть зацепка, оставленная Варей, несостоявшейся, слава богу, что там скрывать, женой. Хорошо, что не по его вине, совесть чиста, а на душе всё же тяжело и гадко, будто он виноват во всём, что случилось. Виноват за старшего Виктора. Виноват, что не стал ей мужем как обещал. Виноват перед маленьким Виктором, что не уберёг матери. Очень хотелось, чтобы не было Шакирова, не было всего, что случилось, а он бы жил с ними, двоими, в их доме, в их нелепом селении с какими-то непонятными заскорузлыми людьми с печатью надломленности на скорбных лицах, боязни и безысходности в согнутых фигурах. Обвыкся бы и с Варей, и с ними, и с их жизнью. Только бы не плакал малыш у него на груди, смачивая жгучими слезами пыльную гимнастёрку. А как же Германия? Задание? Неутолимое желание вернуться на Родину? Нормальная жизнь в любимом навеки Берлине? Он забыл обо всём этом, стал вдруг забывать. Сердце защемило от неожиданного предвидения, что не сохранит он при себе Витю, сына Виктора и своего сына, потеряет. Только бы не смерть! Зачем эта мысль, зачем это предчувствие теперь? Опять Всевышний напоминает ему о неведомом предназначении, не велит испытывать судьбу, уготованную им давно и навечно. Надо собраться, а то мозги полезли набекрень, размягчённые жалостью. Он слегка отстранил сына и внимательно посмотрел в его заплаканные, но уже оживающие глаза, пытаясь разгадать в них их общую судьбу. Опять сердце пронзила неодолимая нежность и любовь к мальчику, и он знал, что не расстанется с ним ни за что и никогда, чего бы это ему ни стоило.
- Вот видишь? – подтвердил он слова матери. – Я и вернулся, как она сказала. И мне она тоже сказала: поезжай и забери Витю, он ждёт, пока я буду далеко-далеко работать в командировке, в другой далёкой деревне, там надо помочь убрать урожай. Как кончится там работа, так её и отпустят к нам, а мы её будем вместе ждать. Будем?
- Да-а, - недоверчиво согласился малыш.
Он уже только редко всхлипывал, устав от обессилившего его плача. Владимир поставил его на землю, достал платок и тщательно вытер слёзы и сопли, обильно смочившие лицо сына так, что оно после основательной утирки заблестело и порозовело.
- Мы теперь с тобой всегда вместе будем, - пообещал он ещё раз. – Как мама велела. Так?
- Так, - легко и успокоенно согласился сын, почти освободившийся от выплеснутого наружу недетского горя.
- Ну, тогда пойдём дальше, - предложил отец, и они снова пошли рядом, широко шагая и семеня в свою общую жизнь, двое мужчин. Один - уже достаточно взрослый, познавший всё, кроме главного – любви, и обретающий её в этом мальчугане. Другой – только зарождающийся и рано познавший людскую жестокость, с неизгладимым ранним шрамом на мягком детском сердце, укоренившим вечное недоверие к людям, кем бы они ни были. Два сумрачных нерадостных мужика, спаянных: один – долгом, другой – горем. Взаимная приязнь и любовь ждали их ещё впереди, если им удастся всё же преодолеть недосказанность сегодняшнего дня. Пока шли вместе, держась за руку и в то же время порознь, каждый со своими мыслями. Владимир думал, что с вопросами «где?» вроде бы покончено, настала череда «почему?», и к ним надо готовиться загодя, они посложнее. Малыша же ещё не отпустила обида на названого отца, затаившаяся, может быть, надолго, до всех ответов на «почему?», и он вяло брёл, зеркально отражая промытыми глазами никогда не виданные большие дома и пробегающие мимо грузовики.
- 20 –
Так, молча, вместе и порознь, они вышли на привокзальную площадь, которая с накрывающей вечерней прохладой и близким прибытием поезда несколько оживилась. Особенно вблизи пивного ларька и у входа в столовую. Больше народу стало и у здания вокзала. Надо было, наверное, покормить малыша, да и самому подкрепиться, мешок-то пуст стараниями смершевца, в дороге нечего будет есть. С собой тоже надо что-то взять, вряд ли что осталось и у Марлена.
- Витя, ты хочешь кушать?
- Не знаю, - неопределённый ответ означал, что мальчик всё ещё не готов был идти на мировую, сопротивляясь соблазнам.
- Значит, хочешь! – решил за него всё всегда знающий старший. – Пойдём вон в тот домик, там нас покормят.
В тесном зале столовой было душно и людно. Преобладали мужчины разного калибра. Кое-где на столах виднелись бутылки с водкой. Слышны были громкие вскрики и потуги на пение. Одолевали мухи, обильно усеявшие потолок и когда-то белые отдёрнутые занавески на белых шнурках, почерневших посередине. На их счастье шумная компания, с грохотом отодвигая тяжёлые табуреты и опрокидывая пустые бутылки под столом, довольная, направилась к выходу. Володя и Витя присели к освободившемуся столу. Было очень грязно и на столе, и под столом. Подошла пожилая равнодушная женщина неопределённых лет в белой косынке и с выпирающим животом, прикрытым грязным фартуком, казалось, что и под фартуком так же грязно. В замедленном темпе унесла грязную посуду в распахнутую дверь кухни, откуда несло перегорелым жиром и подгорелой картошкой, доносились шипение и шкварчание с бульканьем. Потом вернулась, без предупреждения привычно сдёрнула тоже бывшую когда-то белой скатерть, стряхнула с неё остатки на пол, перевернула уж в который раз, наверное, другой стороной и вновь накрыла стол. Касаться скатерти руками не хотелось. Управившись с нехитрой подготовкой, официантка спросила:
- Чего вам? – Скороговоркой добавила: - Есть борщ, котлеты, картошка жареная, салат из капусты, компот, чай, блины.
Владимир не знал, что он сможет съесть в таких условиях, опасаясь, что еда будет под стать обстановке, хотя выбирать-то было не из чего.
- Дайте нам картошку, - решил, поколебавшись, - по две котлеты, по два стакана компота и блины. Они с чем?
- Блины как блины. С маслом, - сердито ответила официантка.
- Давайте.
- Водки дать?
- Нет, что вы! Я же с сыном.
- Как хочешь. Я ж тебе предлагаю, а не сыну. Будешь? – настаивала искусительница со смазанным животом.
- Нет-нет, не надо, - решительно отказался Владимир.
Она, недовольная, ушла на кухню и довольно быстро вернулась с заказом. Как ни странно, еда оказалась вкусной и чистой. Если бы не мухи, было бы совсем терпимо. Ели алюминиевыми ложками из алюминиевых мисок. Витя съел котлету, поковырялся в картошке и выпил оба стакана компота, оставив на дне нетронутыми чёрные сухофрукты. «И то хорошо!» - решил Владимир.
- Поел? Ещё хочешь? – спросил он у сына.
- Да. Нет, - коротко ответил тот в последовательности заданных вопросов.
- Тогда пойдём к поезду.
Владимир расплатился с официанткой, оставив ей сдачу на чай и не получив благодарности, и они вышли на свежий воздух. В привокзалье ожидающих стало ещё больше. Сгрудившись, они занимали всю околовокзальную часть площади, готовые при первом гудке ринуться на штурм вагонов. Сидели на чём можно: и на чемоданах, и на мешках, и прямо на земле, подстелив тряпки и мешки, а то и так. Сухая, пересушенная земля не приставала к одежде. Владимир с Виктором шли по краю сидящих по направлению ко входу в вокзал. Оставалось всего-то с сотню метров, а подходящей версии появления с малышом так и не находилось.
Занятый нерешённой проблемой Владимир и не заметил, как и откуда перед ними вдруг появилась девчушка, примерно однолетка с Витей, с белокурыми локонами чуть ниже плечиков и такими ясными и сияющими голубыми глазами под пушистыми ресницами, что показалось, будто ангел спустился к ним. Впечатление усиливала большая жёлтая груша с крохотными капельками холодной воды или божьей росы на глянцевитой кожуре. Девочка протягивала грушу Вите, а тот, насупившись, смотрел на оба чуда недоверчиво, не решаясь дотронуться до неожиданного дара. Владимир подивился неземной красоте девочки, одетой, как нарочно, в голубое платьице с крупными белыми горохами и в жёлтые туфельки с белыми носочками, и, уже ища, откуда она взялась, невольно произнёс вслух запоздало:
- Красавица!
Запоздало потому, что сказал это, когда глаза его ушли от девочки и встретились со встречным взглядом матери, сидящей невдалеке на краю большого чемодана и очень похожей на свою дочь и локонами, и глазами, и приветливостью, что излучали обе, даря людям радость своей внешностью. Молодая женщина, возможно чуть старше Владимира, услышав его восклицание, нечаянно направленное к ней, лукаво переспросила:
- Это вы обо мне?
Он смутился на миг, не поняв ещё, кто же красивее, мать или дочь, и как это все вокруг не замечают этого, занятые суетой.
- Нет… то есть, извините… Я, собственно, о дочери… Но и вы…
Он нащупал, наконец, выход:
- … похожи очень на дочь.
Она засмеялась, оценив его приятную сообразительность. Голос у неё оказался неожиданно глуховатым, грудным и мягким, о таком часто говорят «бархатистый».
- Спасибо, - поблагодарила и объяснила поступок дочери, а вернее свой: А мы видим с дочкой: идут двое чем-то сильно расстроенных мужчин, может быть, даже поссорившихся, вот и решили поправить маленькому настроение. День-то сегодня какой хороший, правда?
- Я бы этого не сказал, - признался Владимир. Для него день был одним из самых ужасных, и он ещё не кончился. Неужели конец дня будет другим? Должен же Бог сменить свой гнев на милость, он же ведь Бог.
- А где же ваша… - начала было женщина, но Владимир быстро приложил палец вертикально к губам, призывая и жестом, и глазами к молчанию, к табу на её невысказанный, но угаданный вопрос. И она поняла и изменила окончание вопроса: -…ваши вещи?
Он поблагодарил её глазами, кивнул на плечевой мешок, ответил, выводя из неудачного любопытства:
- Вот всё. По-солдатски. Вы тоже едете?
Ясно было, что тоже ждут поезда, не на прогулке же с чемоданами ради хорошего настроения в хороший для них день. А спросил, невольно продолжая несуразно начатый разговор.
- Попытаемся, - услышал неуверенный ответ. – Народу столько собралось, что не знаю, удастся ли нам с Алёнушкой втиснуться в какой-нибудь тамбур. И вещей у нас много не по-солдатски.
Она снова мягко рассмеялась, обозначив на слегка продолговатом лице чуть видимые и притягивающие взгляд ямочки, потом обратилась к мальчику:
- Тебя как зовут, солдат?
Тот наклонил, набычил голову и глухо ответил:
- Витя.
- Славное имя! Возьми, Витя, грушу у Алёны, кушай на здоровье. – Она по-женски взяла инициативу в свои руки. – Иди сюда, садись рядом на чемодан. И Алёнушка тоже.
Тут же обратилась к Владимиру, объясняя своё вмешательство:
- Пусть посидит, отдохнёт, да и неудобно есть на ходу. Не возражаете?
Владимир был только рад:
- Да нет, конечно. Пусть. Вы так добры к нам.
И снова она чуть слышно удовлетворённо засмеялась, усаживая детей.
- Ну, что вы! Погодите, - пригрозила. – Быть может, я что-нибудь выгадываю от доброты своей, а вам и невдомёк. – Добавила, повернувшись: - А вам сидеть не на чем.
- Я постою рядом, - быстро ответил Владимир, и без того стеснённый её неожиданным вниманием.
- И я с вами, а то неудобно как-то, - поднялась мама-красавица.
- Сидите, сидите, - возражал Владимир.
Но она уже встала рядом и будто обдала жаром своего крупного настоящего женского тела с высокой грудью, широкими бёдрами и полными загорелыми ногами и руками. Да и ростом её бог не обидел: была всего-то на полголовы ниже Владимира. Они и не подозревали, что их ауры уже объединились, найдя гармонию, да и не могло быть иначе между двумя такими красивыми и цельными людьми. Сопротивлялся разум, не видя ещё никаких путей к объединению, сопротивлялся невольно, натыкаясь на обстоятельства, отвлечённый в обыденное, удерживающее обоих, хотя они этого и не подозревали.
- А я ведь и вправду стараюсь выгадать, - раскрывала секрет внимания женщина. – И про вещи спросила не зря.
Чуть помолчала и решительно выложила свою выгоду:
- Вы нам не поможете сесть в поезд? А то у меня два чемодана, один – совсем громадный, сумка да ещё Алёнушка. Поможете?
Оказывается, ангел с грушей был подделкой. После её признания сразу стало легче, проще в общении. Он почувствовал обычную женщину, а не богиню, женщину себе на уме, с целенаправленной волей и потаённым земным обаянием, которому приятно подчиниться. В ней была не только красота оболочки, но и обычная бабья немощь перед обстоятельствами, которые она привычно, как все, преодолевала через навязывание своей слабости выбранному для этого мужчине. Теперь с ней можно было говорить на равных. И сразу как озарило! Вот выход! Всё же они обе – божьи посланницы!
- Конечно, - сразу же согласился он. – Что за вопрос! Я буду только рад.
Она благодарно мимолётным прикосновением сжала его руку, а он продолжал:
- Но и мне понадобится ваша помощь. Сразу же предупреждаю: при любом вашем ответе моё согласие – в силе.
Она несколько насторожённо и медленно спросила:
- Что я могу сделать?
Владимир посмотрел на сына. Она опять мгновенно поняла его и обратилась к дочери:
- Алёнушка! Погуляйте с Витей, поезда ещё долго ждать. Только далеко не уходите, ладно?
Та послушно взяла Витю за руку и повела к вокзалу, где какая-то компания под прерывистые и задыхающиеся вскрикивания и всхлипывания гармошки выделывала замысловатые коленца, изобретённые здесь же, очевидно, провожая кого-то и гоня прочь печаль расставания.
Владимир проводил глазами детей и не знал толком, что ей можно сказать и как, чтобы она согласилась на его план и не расспрашивала бы больше, чем он хотел ответить.
- Дело в том, что Витя не мой сын, - начал он с главного.
- Я так и подумала, когда увидела вас рядом.
Она смотрела на него с любопытством, не торопя с разъяснениями. Ему это понравилось. Он уже поверил в удачу.
- Вчера он лишился матери.
- Умерла? – тихо вскрикнула женщина, и глаза её заволокло тёмно-синей печалью.
Нет, он совсем её не знал, чтобы сразу сказать правду и не отпугнуть этой правдой. Поэтому не стал уточнять причин сиротства Вити, а продолжал:
- Я нашёл мальчика одного, в глубоком шоке, и не мог оставить, хотя и был знаком с ним и матерью всего сутки.
А, ведь, правда: прошли только сутки, а сколько же всего снова взгромоздил на него Всевышний, продолжая свои непонятные и довольно болезненные эксперименты. Всего сутки, а он почти женился, сидел в тюрьме, нашёл сына Виктора и стал вдруг отцом этому сыну. Всё, зачем он приехал сюда – побоку. Сейчас он обязан спасти мальчика – сына своего единственного мёртвого друга. Всё остальное – потом.
- Мальчику сейчас нужны особые отношения, - медленно подкрадывался он к своей просьбе, - ласка, чтобы он успокоился, хотя бы на время забыл о матери, а у меня ни опыта, ни характера.
Она быстро и внимательно вгляделась в него, как впитала, верно оценила возраст и потенциальные возможности и отвела глаза, подумав о чём-то своём, мимолётном. Владимир же продолжал с натугой, стараясь неуклюжими от сдержанности словами добиться своего.
- Ему нужен кто-то, кто мог бы заменить мать хотя бы на время, пока не затупится острота потери. Я не могу, - отстранил себя от замены, - не сумею, чувствую, что не получится.
Теперь самое время сказать то, самое главное, для чего он плёл свою жидкую словесную паутину, и да поможет ему Бог!
- Не возьмёте ли вы мальчика под свою опёку? – И тут же смягчил свою наглую просьбу: - Пока. В поезде. Вас он полюбит.
Хотел сказать, что её нельзя не полюбить, но побоялся пошлости, побоялся спугнуть настрой на доверие, возникший между ними.
- Он зовёт меня отцом, так уж получилось, - предупредил дополнительные вопросы. – Настоящего отца он не знает, а я не возражаю. Получается вроде бы и в шутку, а в то же время и всерьёз. Ну, какой из меня отец? – оценил себя низко, облегчённый трудно высказанной просьбой, ожидая ответной реакции.
И опять чуть не добавил, что ему самому ещё нужны ласка и родительская опёка. Но вовремя прикусил язык. Говорить с этой женщиной нужно только о деле. Она повернулась к нему со своей мягкой неотразимой улыбкой и бездонными глазами русской мадонны, не то дарящими, не то забирающими, и согласилась, правда, с поправкой, не имеющей большого значения.
- В отцы-то вы уже годитесь, - и подковырнула подбадривающе, - в какие только – неясно. Есть всякие: и любящие, и равнодушные, и прощающие, и наказывающие, а ещё – убегающие. Вы каким будете? – спросила в шутку. – Ладно. Договорились. Поедем вместе, а там уж как получится. – Забеспокоилась как о решённом: - Не знаю, сумею ли я заменить ему мать даже на это короткое время. Попробую, а вы мне должны помогать, раз назвались отцом. Причём, - уточнила, - отцом должны быть любящим и ни в коем случае не убегающим. Вы куда направляетесь?
- В Минск.
- Вот и хорошо, мы туда же. Поскольку договор мы заключили, то давайте и знакомиться, чтобы он имел силу. Меня зовут Ольгой, Ольгой Сергеевной. Зовите, как вам будет удобно, разрешаю.
- А я Владимир, Володя. Возвращаюсь…
Куда он возвращается? Не скажешь же, что на Родину. Вот язык! Всё ещё норовит впереди мысли.
- …из Германии. С другом. Его зовут Марлен.
- Ну и имечко! – невольно поразилась спасительница.
- Познакомились в поезде. Позвал к себе в гости, я согласился, - объяснил Владимир. – Родных у меня нет, не осталось, дома тоже нет, всё равно, куда возвращаться.
- Э, да у вас с Витей союз сирот. Обоим нужна опёка. А вы – молодец! – искренне похвалила она. – Не каждый на такое отважится. Тем более, в вашем положении. – Уверенно объяснила: - Вот увидите, мальчик вас полюбит. И мать ему найдётся хорошая, добрая и любящая вас обоих. Не может быть у вас другой, не должно.
Владимира стремительно отпускал спазм напряжения и затаённости в деле, которое он сымпровизировал. Стало легко и радостно, захотелось расцеловать эту чудесную молодую женщину в её полные некрашеные губы чуть большеватого рта, так хорошо передающего приятельскую улыбку. Она могла бы быть настоящей фройляйн там, куда ему надо во что бы то ни стало вернуться, и там, может быть, они бы подружились всерьёз. На большее он не рассчитывал, не верил в себя в её присутствии. Интересно, кто её муж? Наверное, представительный мужчина. Как они живут? Всё же обидно, что она замужем. Нет, нет! Хватит ему одной Варвары. Дело и только дело. И ещё – Витя. Ничего больше. А всё же жалко. Эта женщина нравилась ему по-особому, не так, как другие, он даже немножко боялся возникшей между ними симпатии, а что это так, он чувствовал. Было хорошо и немного страшно. И больно оттого, что это преходящее, недозволенное, запрещённое. Хватит травить самого себя, тем более что он добился только половины задуманного.
- И я бы не отказался от вашей опёки, - смущаясь, сознался Владимир, - но не смею настаивать. Вы замужем?
Она не ответила на вопрос. Обычно это бывает, когда не хочется вмешивать того, третьего, он на время отодвинут в мыслях. Наконец, сказала, но не о муже, а об опёке:
- Какой вы быстрый. Не знаю, хватит ли меня даже на одного, - уклонилась от утвердительного ответа. – К тому же мы ещё не в поезде, договор не начал действовать. Опёку ещё надо заработать, - нашлась, наконец, как хорошо для обоих ответить.
Она стала посуше и построже в разговоре, видно было, что навязанная ей роль заботит уже теперь и немного неприятна, как и любому, кому приходится нянчить чужих детей: больше ответственности и меньше радости, чем от своих. Хотя это, пожалуй, больше относится к мужчинам, а женщины чаще всего равнодушны к чужим детям в присутствии своих, неповторимых, и принимают их как обузу, с трудом находя верные контакты. Владимиру же надо было доводить, додавить свой план до конца, пока её настроение не изменилось к худшему.
- К сожалению, Марлен ещё больше, чем я, мальчишка, - начал он опять издалека. – Очень несдержанный. Боюсь, что узнав про мальчика, он и поведением своим, и словами, неосторожными замечаниями снова разбередит в нём душевную травму. И неоднократно за длинную дорогу. Мальчик станет снова замкнутым и напуганным. Нельзя ли Вите побыть для Марлена вашим сыном? – выговорил, наконец, то, к чему готовился. – Только в дороге. Малыш и не поймёт ничего в заговоре взрослых. Да и заснёт, наверное, скоро, намаялся уже достаточно, так что недолго вам придётся нести дополнительную родительскую нагрузку. И только для Марлена. Тот уж точно быстро заснёт.
Владимир с затаённой тревогой ждал наиглавнейшего для него во всей затее решения. И не ошибся в ней. Она ответила просто и серьёзно:
- Пусть будет так. Тем более что мальчик мне понравился.
Неясно было, то ли она смирилась с его настойчивостью и наглостью, то ли на самом деле прониклась жалостью к ним обоим, то ли согласна была на всё, лишь бы помогли сесть в поезд. Так или иначе, Владимир навязал ей свой план, возникший разом, как только они заговорили. Стало совсем легко. Он верил, что у них с Витей вообще всё уладится, и тот не будет помехой ему в деле.
- Я так вам благодарен, что вы даже и представить не можете, - искренне поблагодарил он временную мать Вити. – Не знаю, чем и расплатиться. Как мальчишке хочется запеть, запрыгать… - мгновение помолчав, тихо и неуверенно добавил, - …расцеловать вас… - и ещё помолчав и не дав ей ничего возразить, закончил, - …как сестру, за доброту вашу.
Она снова украсилась своими ямочками на лице и сияющими понимающими глазами, притворно возмутилась, так что оба поняли, что это именно притворство и именно в шутку, а всерьёз можно было бы сказать и совсем другое.
- Ну, вот ещё! Сестру из меня сделали! И потом: из благодарности – не разрешаю никому.
Потом добавила тоже тихо, задумчиво и серьёзно, так, как она умела, мгновенно переходя от мягкости и лёгкости к серьёзности и требовательности:
- Я рада нашей встрече. Хорошие вы ребятки. Буду вам хорошей мамой, если заберёмся в поезд.
Он заверил:
- Непременно заберёмся, даже по трупам. Ради нашей мамы мы на всё способны, - ликующе успокоил её.
Она снова приятно засмеялась его мальчишескому фанфаронству.
- Ладно, ладно. Посмотрим ещё, на что вы способны на деле, - пригрозила, - тогда и оценку дадим.
Таким образом, договор между ними был заключён, и осталось только его реализовать, чему помехой было опоздание поезда. Она забеспокоилась:
- Где же наши дети? – Исправилась с улыбкой: - То есть, мои?
Засмеялась, мгновенно утопив его в своих голубых или синих заговорщицких глазах.
- Однако, вы – отец, так побеспокойтесь тоже. Какая-то путаница у нас, - посетовала на их союз. – Вы – отец одного, я – мать обоих, ещё и ваша сестра, хотя вы – всего лишь дорожный знакомый, а дети, впервые увидевшие друг друга – родня. Я вам не жена, вы мне – не муж, а дети общие и разные.
Всё отметая, он заверил:
- В Минске разберёмся, кто кому есть, пока же побудем одной дружной семьёй?
- Ваш друг тоже назовётся нашим братом?
- Вряд ли. А дети наши, смотрите, вот они, всё там же. Смотрят бесплатный спектакль, похоже, подружились, им весело, и нет никаких проблем с родством.
Надо было найти Марлена.
Владимир виновато попросил:
- Можно мне ненадолго отлучиться, поискать друга, он должен быть в вокзале? Я быстро.
Она согласилась. Просто счастье, что встретился этот ангел женского рода да ещё в такой прекрасной плоти. Только попросила:
- Не задерживайтесь, пожалуйста. Скоро должен быть поезд.
- Нет, нет, что вы! – уверил он её. – Обязательно скоро вернусь. А вот и мой залог.
Он прислонил свой мешок к её чемодану. Она улыбнулась, поняв шутку.
Эта женщина не могла быть без улыбки, и всё больше и больше нравилась Владимиру, но он как-то до сих пор, пока мозги были заняты осуществлением хитрой комбинации с Витей, не видел в ней объекта для флирта. И не похоже, что она согласилась бы на флирт. Несмотря на улыбчивость, в ней угадывалась строгость, чувство собственного достоинства и осознанность своей красоты, и эта осознанность охраняла умную женщину от незначащих претензий мужиков.
- Невелик залог, да ладно уж, идите. Поезд на самом деле вот-вот должен быть. Ведите друга сюда, вместе будем ждать, всё равно надо знакомиться, раз уж мы решили объединиться в одну команду. Кстати, - переложила всю ответственность на него, - вы – командиры, вы и в ответе за всё, в первую очередь – за нашу посадку. Так что действуйте, мой командир, как находите нужным.
- Слушаю, мой комиссар, - ответил совершенно оттаявший Владимир.
Они дружелюбно рассмеялись, и он ушёл в вокзал, приятно ощущая на себе её провожающий взгляд.
- 21 –
В душном, прокуренном и задымлённом от табака зале или, вернее, в большой ожидальной комнате с очень грязным замусоренным полом были как попало расставлены деревянные некрашеные скамьи, на которых сидели, а кое-где умудрялись и лежать будущие пассажиры. Марлена он обнаружил с трудом, забившимся в самый дальний угол и сидящим спиной к двери. При этом тот часто оглядывался на дверь и наклонялся так, будто взглядывал из-под руки. Владимир поднял руку, показывая, что видит Марлена, но тот никак не прореагировал, оставаясь сидеть на месте, только повернулся немного всем туловищем, одновременно пригнувшись, ожидая и не понимая, что всё равно контрастно выделяется в стиснутой серо-белой штатской массе своей военной формой, высокой фуражкой и блестящими погонами, напоминая всем своим сторожким поведением страуса. Пройти к нему из-за плотно стоящих, сидящих и лежащих человеческих тел, одуревших от духоты собственных испарений и дешёвого табака, было нелегко. Владимир долго пробирался, осторожно протискиваясь между толпящимися и переступая через лежащих, почему-то не желавших дышать свежим воздухом улицы и кучкующихся в подозрении, что соседу что-то достанется помимо него, или он узнает что-то такое, что даст преимущество при посадке, или здесь кто-то из начальства скажет что-то такое, что облегчит эту посадку, если вовремя услышать это «что-то». Каждый в апатии духоты сторожил движения каждого. Толпой всё легче, в том числе – ждать.
Невдалеке от Марлена у стены на широком табурете стоял оцинкованный бачок с крышкой и краном, рядом – кружка, такая же оцинкованная и довольно вместительная, пожалуй, на все пол-литра. Захотелось пить. Владимир подошёл, взял кружку, а она, вырвавшись из руки, покатилась на пол, привязанная к табурету цепью. Владимир поднял пленницу, обтёр её рукавом и осторожно поставил на место. Пить расхотелось. Подобного сочетания бака и кружки он не мог предположить и не сразу понял, что, не будь этого, кружку давно бы уже умыкнули. Что ж, русские, оказывается, тоже практичные люди, во всяком случае, хорошо знают и учитывают особенности русского характера.
- Ну, что там? – встретил его вопросом Марлен, пытливо вглядываясь в лицо друга. В его срывающемся тихом задушенном голосе слышались одновременно и тревога, и любопытство, а ещё – испуг, такой же, как был за решёткой вагона-тюрьмы. Он поминутно оглядывался и отстранялся, сколько возможно, от сидящих рядом, почему-то боясь быть ими услышанным.
- Где там? – ответил вопросом на вопрос Владимир, не понимая тревоги Марлена, а тот всё смотрел на него, не отрываясь, неподвижными округлившимися глазами с расширенными зрачками. Лицо его было неестественно серым, без кровинки, будто он один видел надвигающуюся опасность, и только на тонкой мальчишеской шее сбоку хорошо видна была чётко пульсирующая вспухшая синяя вена, старательно проталкивающая кровь к застывшему от страха мозгу.
- У вагонов тех, где ещё? – почти прошептал Марлен и снова уставился филином в глаза Владимира, пытаясь больше угадать, чем услышать. Что-то случилось здесь, пока Владимир спасал сына, что-то такое, что привело Марлена в то же состояние, что и за решёткой. Что же?
- Ты что? Не знаешь? – недоверчиво спросил Марлен.
- Нет, - подтвердил Владимир. – Я ходил в город, только что вернулся, - соврал он. – А что же случилось?
Незаметно для себя встревоженный Владимир тоже перешёл на шёпот и переадресовал вопрос обратно:
- Ты ходил туда, что ли?
Поверив Владимиру, Марлен несколько ожил, приятно сознавая, что он владеет информацией, которая не будет безразлична попутчику. И страх немного отступил, потому что не подогрет чем-то новым, не расшевелён, затаившийся в ожидании. Пусть дружок попереживает в незнании, в неведении. Марлен ещё раз огляделся, теперь уже пошире, потом поднялся.
- Пойдём наружу, там расскажу.
Подхватив меньший из своих чемоданов, мешок и тросточку, он, не церемонясь, расталкивая стоящих и наступая на сидящих и лежащих, резво пошёл к выходу. Владимиру ничего не оставалось, как привычно взять оставшийся большой чемодан и поспешить в образовавшийся проход, не отвечая на матерщину и проклятия, несущиеся вслед и достающиеся, как всегда, последнему. Как-то ненароком подумалось, что не слишком ли много скопилось у него чемоданов перед посадкой, и как же он с ними справится, имея всего две руки. Что-то надо придумывать, чтобы вещи попали в вагон вместе с ними, не оставшись и не затерявшись. Помощи от Ольги и Марлена ждать не приходилось. Ладно, как-нибудь. Все мысли у него здесь, в России, стали какие-то недодуманные, оборванные, никогда он себе этого не позволил бы там, в своём Берлине. Как можно без заранее обмозгованного плана?
На выходе Марлен опять огляделся, только потом перешагнул порог и сразу же устремился за угол, закрывающий их от и так не видимых страшных вагонов. Спрятавшись, таким образом, от тех, о ком он хотел рассказать, Марлен резко остановился и, как обессилев, бросил свой чемодан на землю и так же резко повернулся к идущему вслед другу.
- Варьке – каюк! – выкрикнул он как пролаял.
- Что? – не понял Владимир. – Какой каюк?
Слово ему было совершенно незнакомым, но в резкости и краткости его он отчётливо услышал безысходность и угрозу, клёкот ворона.
- Убили Варьку! Ты что? Не понимаешь? – не говорил, а кричал Марлен.
Горло перехватило спазмом, резким и удушающим, поднявшимся откуда-то от живота и не отпускающим так, что остановилось дыхание, в глазах замелькали точки, а ладони вспотели, ручка чемодана стала влажной и неприятной. Он осторожно поставил чемодан рядом с маленьким, легонько вытер ладонь о галифе, забыв о платке, спросил глухим голосом, с трудом ворочая языком в сухом от спазма горле.
- Ты откуда знаешь?
Марлен зло ответил:
- Все знают, кроме тебя!
Он, не жалея, рассказал такое, а тот ещё сомневается. Обидно!
- Шофёр ихний рассказывал, - снизошёл он, наконец, до источника страшной новости. – За пивом пришёл, там ему дали ерша, он и раскололся.
Что такое «дать ерша» Владимир не знал, но важно, что источник информации вполне надёжный. Значит, нет Вари, матери Вити и несостоявшейся жены Владимира? Марлен продолжал рассказывать тихим голосом, часто переходя на шёпот, хотя вокруг них никого не было.
- Как ты ушёл, сначала всё бегал и кричал майор-интендант. Говорили, что у него мотоцикл спёрли. А потом выстрелы забабахали очередями из «калашника». Все поприжались, затихли, войной напуганные. Хотя она и кончилась, а помнятся нежданные выстрелы. Но недолго они были. Затихло снова. Я ещё тогда подумал, что неспроста, верно, наши, деревенские, там прикокнуты. Как в воду глядел. Пришёл мужик с улицы, сел недалече, еле лыко вяжет, нажрался и язык не может попридержать, рассказывает, что девку толстую убили НКВД-шники у вагонов своих. Я сразу и понял, что Варька это. А он дальше рассказывает. Поволокли её янычары лейтенантские…
- Кто? – не понял Владимир.
- Ну, эти, нерусские, волосатые и чёрные, которые у лейтенанта в вагоне сидели. Так вот. Поволокли они её за вагон, сам понимаешь зачем, видно, отдал им её паскудник, сам, небось, тоже испохабил бабу. Хоть и не любил я её, а всё ж жалко, наша. Шофёр говорит, похоже, сделали они её втроём, зверюги. Только и она их сделала. Извернулась как-то, ухватила автомат, силища-то у бабы была, сам знаешь, и полоснула по всем троим, уложила рядышком за милую душу. Полосовала, пока диск не кончился. Тут пацан прибежал этот, что загорал тогда, забыл, как его…
- Кравченко, - подсказал Владимир.
- Во, во. На пацана, видать, у неё не поднялась рука, а он её и укокошил. – Примолкнув ненадолго, Марлен, сам себя убеждая, сказал ещё: - Кроме Варьки у них там, вроде, никого не было из баб. Да она это, печёнкой чувствую, кроме неё никто так не смог бы, не стал бы. Только эта дура, знаю, а всё равно как-то боязно. А вдруг не она? Пускай бы она. А то накапает на нас со страху, не уйдём. Ты как думаешь?
Иудский вопрос из уст перепуганного младенца в офицерской форме, только нюхнувшего запаха войны и не успевшего научиться подавлять страх. И всё же: что лучше? Если правду, то прав Марлен. Лучше быть Варваре убитой так, быстро, почти без боли и вовремя для себя и для них. Только не для Вити. А может и для него. Неизвестно, как бы он отнёсся потом к матери, падшей хоть и не по своей воле и упрятанной за решётку на долгие годы как враг народа. Стыдился бы, наверное, чурался, прятался от неё, он-то ведь будет нормальным членом русского общества с узаконенными и привычными нравственными правилами, если они возможны вообще для славян хоть в каких-то выражениях.
- Вероятно, она, - согласился Владимир с большим желанием, чтобы они с Марленом оказались правы в догадке.
- Я и не сомневаюсь, - вопреки себе же быстро согласился Марлен, - а всё же: вдруг не она? Когда взяли их, я и не страдал больно об этом. Взяли и взяли, не меня же! А теперь, когда узнал, что её чпокнули, что-то во мне зашевелилось, пугаться стал. И не узнаешь сразу, а то перестал бы маяться.
Он не добавлял, что ему очень хочется, чтобы Варя была убита там, за вагонами, и опасность, которая вдруг стала темнить его мозг, ушла. Не добавлял, но и так всё было ясно.
- Мучайся вот теперь: её или не её, - с досадой сказал он.
- Не мучайся: её, - успокоил Владимир.
Он-то точно знал, что Варвару, потому что был уверен, что только она не пожалеет жизни на отмщение за поругание и не сможет жить нормально после унижающего насилия. Владимир взял ненавистный чемодан и позвал:
- Пошли. Я тут с женщиной познакомился на площади. У неё двое детей, и я обещал помочь ей сесть в поезд. Так что со своими чемоданами тебе придётся управляться самому.
Марлен недовольно сморщился, хотел что-то возразить, но Владимир не дал.
- Пошли. Познакомлю. Тебе она понравится. Дети у неё – мальчик и девочка, почти одногодки, - подчеркнул, стараясь, чтобы эта мысль сразу же плотно засела в слабой памяти дружка, и пошёл, не оглядываясь, к Ольге, которая возилась с ребятишками, усаживая на чемодан и что-то вкладывая в ладошки.
- Вот, привёл, - сообщил он, подходя к ним и коротко указывая свободной рукой на подошедшего следом своего неудачливого попутчика. Другом его считать уже не хотелось: слишком разными они оказались. И если Марлен не видел и не чувствовал пока отчуждения своего будущего гостя, то это объяснялось неустойчивостью и лёгкостью его характера, позволявшего быть в обществе всё равно с кем, когда и сколько и расставаться так же легко, как и встречаться. В душе его не закреплялись встречи и не саднили расставания. Для Марлена жизнь была открытой книгой без постскриптумов и сносок. Он и читать-то её не успевал, только переворачивал страницы да смотрел интересные картинки. Такой уж в него вложили характер отец с матерью да бог, если успел сделать это. Многие же ходят недоделанными Всевышним, он всё чаще не успевает, иначе не было бы таких, как Фюрер, Гевисман, Шварценберг. Владимир почему-то сейчас, когда они оказались втроём, осознал, что Марлен ему не только не нужен, но и опасен. Надо уходить от него, ошибка, что они вместе. А куда? Потом. Пока они едут в Минск. Опять оказаться на распутье в чужой стране с чужими людьми? Надо использовать хотя бы минимум из сложившейся ситуации. Уйти можно и нужно, но – в Минске, когда удастся оглядеться и адаптироваться к обстановке.
- Здравствуйте, - произнесла Ольга Сергеевна со своей мягкой улыбкой навстречу Марлену. Тот плюхнул свой чемодан, посмотрел на неё исподлобья и неохотно буркнул:
- Здравствуй.
Между ними как стена встала. Бывает любовь с первого взгляда, но, вероятно, возможна и нелюбовь такая же. Здесь был этот случай. Души Ольги и Марлена оказались до того разными, что их невозможно было примирить никаким разумом, никакими обстоятельствами, всё сопротивлялось альянсу трёх, а не двух, поскольку каждый ревновал к Владимиру, найдя в нём незаменимого помощника себе и опасаясь конкуренции. Тем более, что Марлен имел первые права и свыкся с ними, а Ольга была сильной женщиной и не умела и не хотела уступить своих, только что завоёванных.
Дети ели пироги. Захотелось тоже. Да и надо было запастись чем-нибудь на дорогу, особенно для Вити.
- Я пойду, куплю чего-нибудь?
- Не надо, - остановила его Ольга, - мне столько надавали всего, что хватит на целый вагон. Да и не успеете уже.
- 22 –
Где-то вдали длинно загудел паровоз, стал слышен слитный шум надвигающегося поезда. Вся площадь разом пришла в хаотическое движение, собирая и заново упаковывая свои вещи, поднимаясь и загружаясь ими. Так же разом вся масса встречающих и ожидающих, не желавших уступать друг другу первенства, двинулась на земляной перрон, обтекая с двух сторон здание вокзала и вбирая в себя тех, кто ринулся на долгожданные звуки из вокзала, ломая дверь, надсадно скрипевшую под напором и рухнувшую на крыльцо, соскальзывая по плечам тех, кто уходил не через крыльцо, а напрямую, через перила. Вмиг железнодорожное полотно оказалось зажатым в плотно шевелящихся людских лентах. Ожидающие разместились и с другой стороны полотна, видно, зная, что обычных правил посадки не предвидится.
Поезда всё ещё не было. Он только слышался по усиливающемуся тяжёлому пыхтению паровоза да по частым и длинным гудкам его, будоражащим и без того взвинченную толпу, в которой вспыхивали пока ещё редкие потасовки и ругань за место у полотна. Наконец, паровоз вырвался из-за деревьев и, замедляя ход, поезд втиснулся в людскую толчею, обдавая стоящих густыми струями пара из-под высоких крашеных красной краской колёс. Он медленно продвигался, затягивая вслед за собой наиболее нетерпеливых, надеющихся уже на ходу вцепиться в поручни вагона и втащиться в заранее открытые двери тамбуров, где стояли что-то орущие проводники и проводницы, размахивая сложенными сигнальными флажками, а один из них так просто палкой. Они-то знали, как надо встречать этих, с позволения сказать, пассажиров, и двери открыли, не стараясь услужить, а чтобы их не выломали одним напором.
Как только поезд окончательно встал, казалось, заторможённый обвисшими на нём телами, у каждой двери образовались такие плотные пробки из сдавленных хрипящих, стонущих, матерящихся, орущих и плачущих человекоподобных особей, не имеющих возможности ни подняться в вагон, ни отойти от него, что стало жутко. С другой стороны каждого вагона – то же. Вот-вот поднимут на воздух или сбросят с рельсов. Редкий удалец, вздымаемый людской волной, мощным толчковым приливом поднимался против своей воли даже на верхнюю, самую вожделенную ступеньку и там застревал под нещадными ударами проводников и из-за цепляющихся за ноги рук тех, которые тоже не по своей воле подсадили его и теперь не пускали дальше. В первые минуты не было видно, чтобы в вагоны кто-нибудь попал. Осаждающие толпы осуществляли скрытую дифференциацию, и как только в голове окажутся самые ловкие, наглые и сильные, посадка пойдёт всё убыстряясь. Некоторые, не надеясь и не заботясь о приличиях и удобствах, заблаговременно занимали места на крышах, цепляясь за вентиляционные трубы, и даже насмехались над толпой в дверях. Всё было как в кино о диких нравах американского запада, но нельзя было представить, что такое возможно в Европе. Оцепенение сняла Ольга.
- Что будем делать, командир? – спросила она, беря в одну руку сумку, а в другую – руку дочери. – Алёна, возьми Витю за руку.
Марлен тоже ухватился за свой маленький чемодан и клюку. Владимиру осталось малое: посадить на раздираемый озверевшей толпой поезд четверых немощных попутчиков и втащить туда же три чемодана и свой мешок. Боже мой! Где же вы, родные и вечно проклинаемые за минутные задержки берлинские носильщики, где же вы, кстати и некстати оказывающиеся рядом ненавистные и надёжные полицейские, где же ты, часто тихо осуждаемый и желанный немецкий «орднунг»? Впрочем, он сам виноват. Откуда в нём, немецком парне – немецком ли? – халатность к собственным планам? Задумал, осмыслил и вдруг – не выполнил. Не было с ним такого раньше. Неужели и впрямь пробудилась здесь, в родном мареве, славянская кровь? Не хочется верить. Не может этого быть! Просто он излишне расслабился в текучей и неуправляемой русской атмосфере, слегка растерялся в незнакомой обстановке с непонятными людьми. Но как, всё же, выкарабкаться из бахвальства, с которым он уверил Ольгу в своей способности посадить их в поезд? Посадить надо обязательно, и он сделает это, потому что очень надо. Надо срочно уезжать отсюда, от смершевца, от Сосняков, от Шакирова, срочно спасать Витю от не закрепившейся памяти, использовать счастливо подвернувшуюся Ольгу.
- Будем пробиваться, - неуверенно произнёс он. – Подходим ближе, складываем вещи, вы – ждёте, а я – прорываюсь в вагон налегке, занимаю там места, Марлен бросает вещи через головы, а потом, когда народу в дверях станет меньше, я втащу вас. Ясно?
Ему самому ничего не было ясно. Сказать – не сделать. Как он сумеет пробиться сквозь живой дверной монолит, спрессованный до такой степени, что если бы кто и захотел из него выбраться, то не сумел бы? Кто возьмёт вещи под сталкивающим напором карабкающейся массы, отпихивающей всё, что не своё? Как удержит места в вагоне, даже если и удастся их заполучить, ведь придётся уйти за вещами и попутчиками? Как втащить детей и Ольгу сквозь ничего не желающую понимать толпу? Как? Краска бессилия и бешенства залила лицо. Он ещё раз оценивающе посмотрел на ближайший вагон. Гроздья ободранных зверолюдей, обвешанных мешками и сумками, начисто закрыли амбразуру дверей, трудно, со скрежетом меняя внутреннюю структуру толпы. Одни, оттесняемые, срывались назад, другие протискивались к дверям и там застревали, безвольно ожидая, когда их как пробку протолкнут внутрь бутылки вагона. По головам елозили фанерные чемоданы, мешки и корзины, часто срываясь на сторону под жалобные крики владельцев, не имеющих сил выбраться за своими потерянными вещами. Что же делать? Думай, думай, времени нет.
Прыгнуть и проползти по головам в раскрытую дверь вагона? Вполне возможно при такой плотности стиснутых тел. Забраться на крышу вагона, где уже густо сидели и лежали любители поездок на свежем воздухе с ветерком, и оттуда упасть на головы, а потом скатиться всё в ту же заветную дверь вагона? Тоже можно. Забраться между вагонами на крышу не составит труда, он видел, как это делают русские мешочники-десантники. Или высадить окно и влезть в вагон через него? Это сложнее. Можно спровоцировать толпу, и она ринется за ним и может разодрать на части, выдирая из окна счастливчика, нарушившего привычный трудный путь. Что же делать? В ожесточённом гневном бессилии Владимир оглядел все вагоны вдоль недлинного состава – одно и то же. Мельком посмотрел на вокзал, откуда всё ещё выбегали безнадёжно отставшие, заспавшиеся горе-пассажиры и хватались за плечи последних, запирающих человеческие пробки, как-то пытаясь тоже участвовать в этом массовом омерзительном психозе. И тут увидел выходящих из-за угла вокзала и направляющихся куда-то через площадь лейтенанта-смершника, рядом с ним какого-то военного в новенькой форме с блестящей в закатных лучах солнца портупеей и сопровождающих их двух нерусских смуглых охранников из того вагона с автоматами за спинами. Сзади буркнул Марлен, он тоже увидел патруль:
- Тот майор, у которого мотоцикл стибрили. Всё ещё ищут. Помощника нашёл.
К голове прилила и гулко запульсировала кровь. Вот шанс попасть на поезд! И надо использовать его, чем чёрт не шутит! Владимир бросил своим отрывисто:
- Я сейчас.
И скорым шагом пошёл наперерез четвёрке. Смершевец увидел его, приостановился, выжидая. Лицо его было злым и жёстким, глаза почти налились кровью, и казалось, раскалились. Он был пьян и сильно. Видно, майор уже внёс задаток за поиски своей бесследно исчезнувшей машины. Не соблюдая субординации и не тратя времени на лишние вступления, Владимир обратился прямо к тому, кто ему был нужен:
- Посади на поезд. Не в службу, а в дружбу, - кстати вдруг вспомнились слова понравившейся когда-то русской присказки.
Смершевец тоже не медлил. Он как будто ждал этой просьбы, лицо его даже прояснилось, ожило. Толпы осаждающих поезд лучше всяких слов разъясняли суть просьбы. Выполнение её обещало приличную встряску, не то, что какие-то муторные поиски мотто-воров с мото-телегой.
- Пошли, - коротко бросил он всем и даже не оглянулся на рыхлого жирного майора-интенданта, завопившего тонким фальцетом о принятых и уже обмытых обязательствах, что он, в конце концов, старший по званию и приказывает вернуться и заняться поисками необходимой ему для важных поездок военной машины, что распустились тут все после войны, и он будет жаловаться, куда и кому следует, и ещё что-то. Но они уже споро уходили к поезду, оставив никому не нужного и никому не страшного военно-продуктового паяца в середине площади с единственным искренне сочувствующим и сочувственно внимающим мыльному громовержцу калекой на тележке, прикатившим от пивного ларька в надежде получить компенсацию и за сочувствие, и за свои потери на войне.
- Говно тыловое. Чем дальше от фронта, тем больше вони, мудак фаршированный! – выругался в сердцах смершевец. – Хорошо, что ты увёл меня от него. И хорошо, - похвалил, - что зла не держишь. Ты мне сразу понравился, силён мужик! А кто мне раз понравился, тому я всё сделаю. Посажу по первому классу, как генерала. Будем квиты. Может, ещё встретимся когда, вспомним за бутыльком.
Около поезда за эти две-три минуты ничего не изменилось. Лейтенант подошёл сбоку к толпе, запиравшей вход в вагон, и громко натужно закричал, стараясь пересилить несвязные отчаянные вопли и мат рвущихся в вагон:
- Отойди от вагона! Всем отойти от вагона! Приказываю освободить проход!
Не тут-то было! Крайние ещё ошарашено оглядывались на него ошалевшими бессмысленными глазами, не понимая, как это и зачем отойти, когда надо в вагон и надо усторожить любую малую щель или слабину между тел, куда можно вклиниться, расшатать и протиснуться дальше, смачно отругиваясь от оттиснутых и матерясь с теми, кто рядом. Никто, конечно, команды не выполнил и, судя по всему, не собирался выполнять. Да и с какой стати? Кто он такой, этот незваный лейтенант? Поняв настроение толпы, тот выхватил из кобуры пистолет и выстрелил два раза в воздух. Мат и крики прекратились, но шевеление и непроизвольное протискивание по инерции вперёд продолжалось, и казалось, что убей их всех, они всё равно в последних конвульсиях будут ползти в вагон. Однако некоторые, более разумные, стали оглядываться на стрелка, пытающегося отодвинуть их от заветной двери, не осознавая всё же, что это всерьёз.
- Ещё раз приказываю всем отойти от вагона! Быстро! Марш!!! Давай, топай отсюда! Кому говорят?! Мать вашу за ногу!
Те, кому говорил, хотя и притихли, но, всё же, не думали никуда топать, вяло отмахиваясь от навязчивого офицера, и по-прежнему захвачены были одной мыслью: пробиться ближе к двери вагона, в дверь, а потом и в вагон. Поняв вязкую неуступчивость толпы, спаянной пространством и целью, смершевец взмахом руки подозвал своих охранников, что-то крикнул им, и они, приблизившись, дали по автоматной очереди над головами, чтобы всё же отвлечь болезненное внимание осаждающих от двери, разрыхлить их сплочённость, снять нервную спайку. И помогло! Теперь все повернули головы к стрелявшим, пытаясь понять, чего от них хотят, и даже начали шевелить сплюснутыми телами, высвобождая затвердевшие мышцы. Заметив это, лейтенант ещё что-то приказал, и его помощники с чёрно-сизыми лицами стали прикладами отталкивать народ, разрушая дверной монолит. Делали они это вначале вяло, неохотно, и мужики и бабы отстраняли от себя приклады, незлобиво выкрикивая что-то обидное охранникам, и продолжали стоять, лишь слегка уступая занятые позиции перед вагоном. Лейтенант ещё что-то крикнул своим архаровцам, и тогда те взялись за свои полицейские функции всерьёз, с силой круша прикладами всех без разбора и выбора, мужик ты или баба, не церемонясь. В толпе заорали не на шутку, заголосили от боли и страха женщины. Разъярённая от неудавшейся посадки и насилия толпа повернулась к нападавшим, не собираясь без боя уходить неизвестно по какой причине и по абсурдному приказу неизвестно откуда взявшегося мелкого военного. Мужики и бабы, защищаясь, полезли в драку с нерусскими вояками, но зря. Из-за вокзала вдоль состава на помощь самовольным экзекуторам, услышав, вероятно, выстрелы, бегом спешили Кравченко и ещё четверо охранников. Приблизившись, все – и те, что с лейтенантом, и те, что с Кравченко, оцепили толпу дугой, выставив вперёд оружие. Толпа замерла. Страшила не драка, а вот это стояние под дулами и неизвестность как при немцах. Нервный встрёп проходил, уступая место страху.
И тогда снова услышался громкий и чеканный голос лейтенанта:
- Последний раз приказываю: всем отойти от вагона! Зачинщики невыполнения будут арестованы. Быстро!
Зачинщиком мог оказаться каждый, а не все вместе, а одному уже страшно всё. Потому, ещё не дослушав приказания напастного НКВД-шника и наконец-то поняв, что их дело «швах», от толпы стали отделяться наиболее сообразительные и убегать к соседним вагонам, спеша, пока не поздно, занять там наиболее выгодное место, и вовлекая тем самым в разбег остальных, так что конец приказа застал в дверях вагона всего нескольких наиболее упорных и вредных. Есть всегда такие настырные в толпе, для которых и жизнь не дорога, лишь бы настоять на своём, про таких говорят в народе: хоть кол на голове теши. У других народов таких нет, только у русских, у восточных славян рождаются фанатики упорства и потом превращаются в народных атаманов, которых сам народ и вешает или сдаёт правительству. Вот и здесь, у вагона, остались двое молодых мужиков в расстёгнутых, порванных, застиранных гимнастёрках и с объёмистыми мешочными сидорами на верёвочных лямках за плечами. Не уходили, намертво вцепившись в стёртые до блеска поручни и намереваясь во что бы то ни стало проскочить в вагон. Обидно же быть в дверях и не попасть! Обидно, стыдно и зло. Одного всё же оттащили и, дав хорошего тумака так, что он заелозил животом по утоптанной земле вслед разбежавшимся, оставили лежать и обдумывать своё неразумное упорство. А второй в это время уже почти успел влезть в вагон и отбивался с порога от цепляющихся за него охранников ногами в разбитых серых кирзачах.
- Не трогай! – орал он безумно. – Я Берлин брал, сволочи, ранен трижды. Не имеете права, суки!
Ему бы тоже не уйти со своими правами, но лейтенант вдруг скомандовал:
- Отставить! – и пояснил своё решение: - Далеко не уйдёт. Потом разберёмся без шума.
И разъярённый счастливец во взмокшей на спине от шеи до пояса выцветшей гимнастёрке, не медля, исчез в вагоне, успев ещё презрительно бросить победный взгляд на оставленных с носом солдат.
Дверь вагона была свободна. Смершевец подошёл к Владимиру. Военная операция почти не отразилась на его лице. Оно было таким же сумрачным, застывшим и затемнённым от съедавшей его какой-то внутренней язвы, не дававшей ему расслабиться, а алкоголь только усиливал душевную боль. Его ум, сердце и дело были явно не в ладах между собой.
- Давай садись быстрей, а то снова сбегутся.
Недобро усмехнулся одними уголками губ.
- Жалко, что так быстро и безропотно уступили, не дали потешиться, размять нервишки. Давай двигай, лейтенант. До встречи.
- Спасибо, - поблагодарил Владимир.
Он оглянулся на Ольгу, добавил:
- Извини, что не успел сказать: она со мной, не возражаешь?
Смершевец сумрачно мельком взглянул на женщину, которую, конечно, заметил давно и, конечно, понял, зачем она стоит рядом с понравившимся ему дембелем, но не подал виду, только равнодушно кивнул головой с ещё больше закаменевшим лицом, заторопил глухой скороговоркой:
- Ладно, давай садись, не медли. – И тут же распорядился своим: - Кравченко! Возьми четверых, освободи купе, да посмотри, как устроился там этот. Понял?
Не отвечая, Кравченко с солдатами исчез в вагоне.
Владимир протянул смершевцу руку.
- Ещё раз большое спасибо тебе.
Тот, видно, не ожидал. Лицо его вдруг как-то оттаяло, размякло, глаза прояснились, и он пристально и беззащитно посмотрел на Владимира, оценивая искренность поступка, а потом крепко сжал протянутую руку, поверив в дружеское расположение и благодарность молодого лейтенанта. Даже засмущавшись, он снова заторопил уже совсем другим голосом, в котором не стало злости и металла, а отчётливо слышались нотки неуверенности:
- Давай, давай, лейтенант! Не трави душу! Уматывай!
Потом резко развернулся и пошёл к своим оставшимся воякам, охранявшим вход в вагон от изредка набегавших пассажиров.
- Ну, что ж, пошли, - предложил своим попутчикам Владимир.
Было почему-то немного стыдно. Марлен, обычно несдержанный на язык, за всё время расчистки входной двери вагона удерживался от комментариев, а Ольга с бледным и строгим лицом вообще выглядела чужой и незнакомой. Даже дети притихли. Что ж такого произошло, чего следовало бы стыдиться? Обычная полицейская помощь женщине с детьми и инвалиду войны, чего они куксятся? Не для себя, для них старался Владимир со смершевцем, надо бы благодарить, а они молчали и делали вид, что ни при чём. Не одобряют такой помощи? Надо было бы сказать вслух, а не осуждать обидно молча. Осуждают, но от посадки не отказались. Особенно обидна эта двойственность, когда грязное дело предпочитают отдать другому, а плодами попользоваться сообща. Ладно. Сейчас не до разбирательства обид, надо садиться в вагон. Главное, что они в поезде и уедут отсюда, где Владимира уже припекает.
Нагрузившись своими чемоданами и мешками, они без помощи безучастно глядящих на них солдат и отвернувшегося смершевца с трудом влезли в вагон по высоким неудобным ступеням.
- Стой, лейтенант! – вдруг остановил шедшего последним Владимира смершевец. Тот поставил чемоданы Ольги в проходе и снова спустился на землю, выжидающе глядя на непредсказуемого и навязанного судьбой всесильного знакомца из русского гестапо, который так и не удосужился ни разу ни сам назваться, ни спросить, как зовут понравившегося ни с того, ни с сего лейтенанта. Что значит специфика работы! Все люди становятся безымянными, и всем в равной степени нельзя доверять.
- Слушай, лейтенант! Ты хорошо знаешь эту красотку?
Владимир вовсе не ожидал такого вопроса и вообще интереса к Ольге со стороны смершевца. Стало совсем неуютно.
- Совсем не знаю, - ответил, решив быть очень сдержанным. Неужели и здесь прокол? Не везёт ему на женщин в России. Неужели опять вляпался? – Здесь познакомились. Ты же видишь: она с детьми маленькими.
Может быть, и зря он заострил последними словами внимание смершевца на детях. Что стоит проверить, и окажется, что у Ольги только один ребёнок, а мальчик – чужой. Но для этого надо знать, что проверять. Владимир рисковал, он надеялся, что эта маленькая недосказанная неправда только отведёт опасность от Вити и не перерастёт в улику против Ольги, невольно утаившей врага режима. Конечно, нехорошо было, что Ольга вслепую играла навязанную ей роль прикрытия его сына, с неизвестным вознаграждением. Пока смершевец вполне удовлетворился ответом Владимира, он ещё не знал, с чем приедет Шакиров, а то не преминул бы более пристально вглядеться в детей чем-то подозрительной для него женщины.
- Отлынь от неё, - посоветовал он. – Она опасна. Я не должен тебе этого говорить, и не говорил, ясно? Не надо, чтобы тебя видели с ней, особенно в Минске. – Усмехнулся: - Ты теперь мой должник. Запомни.
Как изменчива судьба. Ещё совсем недавно Владимир по капризу этого предостерегателя сидел в каземате на колёсах и совсем не надеялся на быстрое освобождение, готовясь к худшему. И вдруг стал почти другом своему недавнему тюремщику, пусть и временно, по прихоти и внутреннему надлому того, которого бросало из крайности в крайность, болезненно стирая, словно при остеохондрозе, наросты на когда-то здоровом духовном костяке.
- Ладно. Я учту, - согласился Владимир.
Не мог он так сразу отказаться от Ольги даже на словах, но уже чувствовал, что тот прав, и что только до Минска они могут быть рядом. Сердце защемило. Зачем Создатель снова даёт и тут же снова отбирает, причём не то что отбирает, а отрывает с мясом. Когда эта проверка терпением кончится и кончится ли, выдержит ли Владимир?
Они со смершевцем ещё раз пожали друг другу руки, уже по-свойски, с дружелюбием. Доволен был смершевец, что нашлась в нём вдруг человечность, и он помог полюбившемуся лейтенанту, доволен и Владимир, что всё устроилось и неожиданно с помощью русской контрразведки в лице этого алкоголика с не совсем ещё изъязвлённой грязной работой душой. Не оглядываясь больше и мысленно вычёркивая из памяти не нужного теперь помощника, Владимир пружинисто вскочил в вагон, легко касаясь ногами неудобных металлических ступенек, поспешил вдогонку за своими, которые уже устраивались в освобождённом для них третьем от входа купе под ставшую привычной ругань, доносящуюся из конца вагона, куда ушли Кравченко с охранниками и где столпились глазеющие на что-то мужики, неподвижно и безучастно внимая остервенелым крикам и какому-то движению внутри стоящих.
- Как устроились? – спросил Владимир сразу у всех.
- Я уже на своей привычной полке, как и не вылазил, - весело ответил Марлен, забыв все перипетии посадки и удовлетворённый тем, что имеет сейчас, не умея думать, что будет потом.
Ольга устраивала ребятишек на нижних полках, выкладывая какие-то вещи из большого чемодана, громоздящегося тут же.
- Ваше место – рядом с Марленом, - сообщила она, присвоив по-женски, не спрашивая, инициативу в благоустройстве их временного общежития.
- Где ты был? – тревожно спросил Витя. – Я боялся: тебя нет.
- С дядей разговаривал, - Владимир успокаивающе погладил сына по голове. – Скоро поедем. Ты слушайся тётю Олю, - шёпотом попросил он Витю, чтобы не расслышал Марлен. – Она – хорошая.
- Я слушаюсь, - согласно ответил сын, прижавшись к боку присевшего рядом Владимира, и затих, наблюдая за хлопотами Ольги и Алёны, весело пересмеивающихся и пререкающихся и никак не могущих соорудить постель, удовлетворяющую обеих, а больше потому, что игра эта им нравилась и кончать не хотелось. Страхи и беспокойство – позади, они едут, всё забыто, впереди – сон, дорога, Минск, дом. Счастливцы! Так же уверенно и ловко Ольга устроила постель Вите, пересадив их с отцом временно на своё место и поцеловав мальчика мимоходом в щёку, взъерошив ему волосы, и видно было, что тому приятна её ласка. Потом солдаты с замыкающим Кравченко протащили к выходу того, что сумел дойти до Берлина, а вот до Минска теперь уж точно доехать не сможет. В вагоне стало непривычно тихо.
- 23 –
За окном в грязных потёках из намертво налипшей угольной и земельной пыли быстро темнело, а в вагоне стало почти совсем темно. Как это ни странно, но все желавшие уехать, наверное, разместились в поезде, потому что больше в вагон никто не заходил. Вот и поезд, резко дёрнув, тронулся с места, медленно набирая скорость, умиротворённо застучали колёса на стыках рельсов, поплыли мимо окна клочья паровозного дыма. Успокаиваясь, рассредоточивался по лавкам и полу уезжающий народ, всё ещё переругивающийся негромко из-за недостаточных удобств и пытающийся отвоевать хотя бы частицу их у счастливчиков, старавшихся рассесться на лавках пошире и не обращавших никакого внимания на неудачников, расположившихся прямо на грязном полу в проходах купе и вагона. А с третьих, багажных, полок уже слышались смачные залповые хохотки, незлобивая присловная восторженная матерщина и обрывки похабных анекдотов про жидов, предваряющих сон всяких случайных мужских компаний. Постепенно и насторожённо заполнилось и их купе. Приходящие боязливо и вежливо спрашивали: «У вас можно?» и располагались на концах лавок, отодвигаясь и отодвигаясь вглубь ранее прибывших, сначала боясь прикоснуться к чужим вещам, а потом, и очень скоро, забыв про хозяев, теснили их к окнам. Владимир, не раздумывая и не выбирая, уступил свою полку какой-то бабе с большим мешком, и та, не мешкая, вскарабкалась туда, благодарно осыпав на них грязь с больших сапог, и, повозившись, протянула вниз несколько крупных жёлто-красных яблок: «Кушайте на здоровье!».
Устроительные ругань и споры затихали. Из совсем потемневших углов у окон слышались приглушённые взвизгивания и смешки женщин и звонкие, не столько отбивающие, сколько поощряющие шлепки по рукам нахалов, проверяющих крепость и податливость ничем не стеснённых грудей и бёдер под лёгкими сатиновыми платьями. Стало жарко и душно. Всё мощнее нарастал хор храпящих. От качки вагона беспомощно мотались успокоившиеся тела на полках, готовые вот-вот рухнуть в проход, и незакреплённые головы сидящих, готовые оторваться и укатиться под лавки. Утомившиеся ребятишки разметались на тесных постелях и тоже крепко спали за спинами Ольги и Владимира, сидящих друг против друга у окна, одинаково поставивших локти на разделяющий их обшарпанный столик и одинаково уложивших лица в раскрытые ладони. При частых толчках спотыкающегося на расшатанной колее поезда их локти соскальзывали, касаясь друг друга, а руки, хватаясь за край столика в поисках опоры, нередко натыкались на руки друг друга. И каждый раз Владимир пытался продлить невольное касание, а Ольга не торопливо, но и не медленно, убирала руку, и снова сидели они молча, не видя лиц и только ощущая токи приязни, обволакивающие в удушливой размягчающей темноте затихающего в спячке вагона.
Нет, они не знали, что созданы друг для друга. Их энергетические поля соединились и стали гармоничным целым без малейших отторжений, порождающих недомолвки, обман, распри и обиды. Всевышний дал им редкий шанс найти друг друга в космосе, а они не воспользовались даром, отторгая родственные души и мешая духовному соединению посторонними приземлёнными мыслями каждый о своём мелком, беспокоящем сейчас, что не позволяло отдаться на волю божью и взглянуть на спутника не замутнённым разумом, а изнутри и вдаль. Ольгу, начиная с неожиданного вызова и быстрых сборов, больше всего беспокоил муж и их неустроенная жизнь, а Владимира – боязнь вляпаться в историю, подобную с Варварой, усиленная к тому же предостережением смершевца, и данный себе зарок не отвлекаться больше от дела и Виктора. И если он пытался продлить касание рук и локтей, то делал это непроизвольно, без всяких задних мыслей, выказывая тем самым, как он думал, благодарное и приятное для Ольги мужское неравнодушие. Но оно не принималось. Нужен был хоть какой-то зачаточный разговор.
- Вот мы и едем, - нарушил нейтральной фразой молчание Владимир.
- Да, - вяло согласилась Ольга, и больше – ни звука.
- Хотелось бы ехать так долго-долго, - тужился Владимир выдавить из неё хоть какие-нибудь слова.
Она его поняла, усмехнулась и не приняла сентиментальной темы.
- Долго-долго не получится: в Минске меня встретит муж.
Тут же поняла, что несправедливо обидела подозрением симпатичного ей молодого офицера, нашла своими на удивление прохладными ладонями руки Владимира, слегка сжала их и объяснилась.
- Ты, Володя, замечательный парень. Извини, у меня мысли заняты нелёгкой встречей с мужем, что-то у него случилось. А вы с Витей устроитесь, найдёте себе хорошую маму, с ней и будете жить долго-долго и счастливо. После войны много девчат неустроенных, выбирай любую. – Пообещала: - Всё у тебя будет хорошо, я чувствую, потому что женщина. Я старше тебя, у нас с Алёнушкой – своя жизнь. Будете приходить с Витей к нам в гости, подружимся. Муж у меня – очень хороший человек, он будет рад знакомству. – Спохватилась, отвлекая от неблагодарной темы: - Я ещё не поблагодарила тебя за помощь, сидели бы мы с Алёнушкой где-нибудь в проходе, на сквозняке.
- Да ну, что ты! – он тоже перешёл на «ты» и, подумав, добавил: - И вообще, не меня надо бы благодарить, а того лейтенанта из НКВД. Что я? Только вещи затащил. Он всё сделал. Правда, грубо получилось, но мы – едем. Я не мог не поблагодарить его.
Ольга успокоила:
- Что сделано, то сделано. – Помолчав, добавила: - А я бы не смогла. Понимаю, что для нас сделано, кляну себя за слюнтяйство, за то, что молча воспользовалась услугой, а переступить через отвращение к нему не могу. Потом, мне кажется, он больше старался не для вас, а для себя, себя ублажал безнаказанной расправой. Может, я и чересчур щепетильна, но что делать?
Скорее всего, с лейтенантом она попала в точку. Умная женщина. И красивая. Редкое сочетание, а потому опасное. С ней приятно вот так сидеть рядом и говорить, ощущая исходящую волнующую ауру, не задумываясь, о чём говорить и как себя держать. Но жить вместе, наверное, нелегко. А может и наоборот, если жить честно – что нелегко – без обмана и недомолвок. Как-то они с мужем ладят? Наверное, серьёзный дядя и обязательно старше её.
Ольга прервала его сумбурные никчёмные мысли.
- Мы уже встречались с этим лейтенантом, - бесцветным голосом с явными нотками горечи призналась она.
Вот оно! Вот откуда предупреждение смершевца. Владимир непроизвольно убрал свои руки, потом, опомнившись, мягко и нежно завладел ладошками Ольги, попросил:
- Говори.
Слышно было, как прежде чем начать, она трудно сглотнула комок в горле и длинно и тяжело вздохнула, готовясь снова пережить неприятную встречу.
- Как-то приходил он к нам в центральный госпиталь – я там хирургом работаю – вежливый, благоухающий сочувствием, чистенький, весь блестящий в новой форме с иголочки, а расспрашивать стал, сразу и потускнел. О муже расспрашивал. Да и не расспрашивал, а допрашивал, быстро сбрасывая с себя личину гвардейского офицера, ублажителя дам, и превращаясь в себя настоящего, привыкшего к наглости и грубости, кто бы перед ним ни сидел.
Ольга помолчала, отделяя преамбулу от самого рассказа.
- Муж у меня служит в штабе Белорусского округа, генерал Шатров. Мы не зарегистрированы, у него есть официальная жена, которая развода не даёт и строчит жалобы, куда только вздумается. Генерал – человек прямой, упрямый и честный, её не признаёт и мешает своей честностью блудничать втихаря другим начальничкам, как бельмо у них на глазу. Естественно, что и их жёны его ненавидят и подзуживают мужей. Не любят его в штабе и держат, потому что он умница и работяга, тянет за себя и за других, удобен. Командующий его уважает, но разгон за жену давал, тоже допекает: ему же надо за моральным обликом подчинённых следить. У них как в монастыре: греши, но умей, чтобы никто не поймал, тихо, не распространяй грех на всех.
Ольга отняла свои руки, сложила в кулачок, положила на него подбородок.
- Что-то в последнее время у моего генерала совсем испортились отношения с политотделом, который блюдёт нравственность грязными душами и липкими руками своих комиссаров, из которых никто не был на фронте. Вот и лейтенант пришёл ко мне не без их ведома. Ты прости, что я так зло и прямо: накопилось, и не боюсь я ничего и никого, так что слушай, раз напросился. В темноте удобно поплакаться незнакомому человеку, знакомому того не скажешь.
Снова помолчала перед тем, как сказать о главном, что больше всего потрясло душу и оставило незаживающий рубец, разболевшийся сразу же, как только получила срочный вызов от мужа.
- Он не только спрашивал о муже, но и нагло предложил шпионить за ним, доносить, с кем встречается, о чём говорит, что думает о руководстве республики, страны, о военных планах, ещё что-то.
Ольга нервно потёрла подбородок о костяшки стиснутых пальцев и прерывисто вздохнула, вспоминая домогания смершевца.
- Не слышала я уже его. Голову как стиснуло, молотом бухало в виски, глаза серой пеленой застлало, и вижу его, и нет вроде передо мной мерзавца, растворился. А он уже и не просит и не предлагает, а настаивает на своём, видно, посчитал, что хватит церемониться с ППЖ, не стоит его гнусных усилий, всё равно сломается.
Она отняла руки от лица, вытянула по столу, и Владимир успокаивающе накрыл её ладони своими, чувствуя, как тонкие сильные пальцы хирурга сжимаются в крепкие кулачки.
- Он крупно ошибся. Я пообещала, что всё расскажу мужу, а при случае – и командующему, хотя, конечно, это нереально, и потребовала, чтобы он убирался с глаз долой и никогда больше не беспокоил своими гнусными предложениями, а не то может схлопотать и по физиономии. Он взъярился, стал угрожать, но я больше не сказала ни слова, не посчитала нужным опускаться до уровня подонка, да и не могла: боялась расплакаться от обиды. Пошипев, он ушёл, пообещав отдать все силы, чтобы упечь нас обоих в места отдалённые, а меня ещё предварительно отдать солдатам на забаву. Мерзавец.
Она разжала кулаки и вложила свои подрагивающие холодные пальцы в пальцы Владимира. Он не только слухом, но и всем телом ощущал её ненависть к их общему знакомому, посадившему их в поезд, и думал, что если бы всё это знал, то никогда не обратился бы к тому за помощью, никогда не подал бы руки.
- Я потом долго не могла успокоиться. Мужу ничего не сказала: стыдно было, что мне такое могли предложить, как в дерьме вымазали, да у него забот и так хватало со мной, зачем ещё валить на душу. В отпуске у мамы отошла, забылась, а теперь снова заныла та боль. Неужели добрались-таки до мужа сослуживцы лейтенанта? Все мысли сейчас о муже, как он там? Ты прости меня. Алёнушке тоже отец нужен.
Она замолчала, не отнимая рук, и Владимиру не хотелось тревожить её тихого молчания, успокоенного неожиданной облегчающей исповедью в доверительной темноте шатающегося вагона, несущего, как оказалось, их обоих в неизвестное. Он был благодарен за доверие, тихо счастлив, что оказался рядом, когда ей понадобилось выговориться, облегчить гнёт души, а ещё с завистью думал о незнакомом счастливчике-генерале, что имея жену, сумел заполучить и такую вот замечательную молодую женщину. Генеральские передряги скоро кончатся, они, эти вояки в штабах, всегда чего-то не могут поделить, интригуя в добыче должностей и знаков на погоны и мундиры, это – их настоящая жизнь. И её генерал, наверное, не такое уж большое исключение, как считает Ольга. Может, что и отнимут у него, перехватят соратники по выслуживанию, но Ольга всё равно останется, если он не предаст её ради карьеры, а она, видит бог, стоит любой карьеры.
- 24 –
Её короткая тревога-исповедь охладила пыл Владимира, заставила задуматься о собственной тёмной судьбе человека неизвестного рода и племени, напросившегося во враждебную страну, что растоптала его родину и теперь высасывала из неё соки на правах победителя, а попросту грабя, как это делали всегда ещё со времён доисторической цивилизации, только более изощрённо и скрытно. Напросившегося совсем не потому, чтобы помочь поверженной родине, а чтобы помочь другому пауку в назревавшей схватке за опутанную стреляющим и взрывающим железом жертву, чтобы выжить, уверяя себя, что он нужен родине свободным. Так ли? Какая родине разница, кто её строит и восстанавливает – свободный человек или под конвоем? И тот и другой всё равно по принуждению. От второго, пожалуй, пользы больше, потому что у него нет выбора и нет возможности отлынить от дела ради своих меркантильных соображений. Владимир мог бы, если б не испугался, удрать из не очень охраняемого лагеря, приобрести другие документы и жить нелегально, пока всё не образуется, а главное – уже включиться в разборку руин. Однако, предпочёл другой путь на родину, казалось, более простой, но теперь думается, что не только более сложный, но и очень опасный, а виной всему привитые с детства привычка к дисциплине, умение подчиняться приказу, не осознавая и не задумываясь, каков он, какова его моральная подоплёка. Так или иначе, он выбрал этот путь, и его задача – пройти его быстро, чтобы покаянным вернуться на землю, без которой он не мыслит себя. Вместе с Виктором они успеют ещё внести свой вклад в обустройство загаженной фашистами и коммунистами Родины. Главное – не отвлекаться здесь. Он уже сорвался с Марленом и Варварой, Ольги – не надо.
Так они вместе, молча, разрушили то, что подарил им Бог, а подарки его редки, дел у него невпроворот, за всеми людишками не углядишь разом. Помочь бы ему надо, а не мешать, как чаще всего делают нерадивые потомки Адама и Евы, с идиотской самоубийственной радостью вырвавшиеся из-под отеческой опёки.
- Давай как-нибудь спать, - предложила Ольга. – Может, удастся хотя бы немного подремать. А хочешь, что-нибудь говори, я всё равно, наверное, не усну. Что будешь делать в Минске? У тебя хоть какая-нибудь специальность есть? Где хочешь работать?
Ответ был в разработанной американцами легенде:
- Хочу устроиться шофёром на дальние рейсы, поездить, посмотреть, может, где понравится, так и останусь. Вместе с Витей будем ездить.
Самому понравилась возникшая только что идея поездок с сыном, не испытанная и ложная идиллия разновозрастного мужского общения в светлой и чистой кабине грузовика на фоне сменяющейся за окном природы, общения и узнавания друг друга, понимания и всё усиливающегося единения. Когда-то им понадобится серьёзный разговор обо всём, что случилось, как они встретились, и лучше, чтобы для него была прочная основа – мужская любовь и дружба.
- Что ж, завидую вам, - одобрила Ольга. – Всегда мечтала путешествовать, увидеть как можно больше новых мест и увидела, да всё не то – всё разрушенное и мрачное, лучше бы не было этого путешествия. Попросимся с Алёнушкой, возьмёте когда-нибудь?
- Только попроситесь! – с готовностью обещал Владимир.
- Мечты, мечты… - раздумчиво и тихо говорила себе и ему спутница. – Война оборвала их начисто, как ураган сухие листья. Порой так хочется помечтать по-девчачьи, а голова забита обыденщиной, ничего не вижу дальше работы и дома. Сейчас многие начнут мечтать, как они хорошо заживут после такой войны, когда обустроятся немного. Не мечты это, а натужная боль от надорванности в войне, нет в них ничего светлого, они как клок сена на оглобле впереди лошади, чтобы бежала, смиряясь с натугой, и не упала раньше времени. Что ж это за мечты, когда во всём видится еда да тёплая комнатушка? Тоскотища! Мечты животины. Господи! Опять я расплавилась! Давай же спать!
Она положила голову на сложенные кольцом руки и затихла. Владимир некоторое время смотрел на неё, борясь с желанием убрать прядь волос, закрывающую лицо, но так и не решился. Потом, вспомнив, достал из мешка свой любимый толстый и мягкий свитер, сложил его, приподнял голову Ольги одной рукой, а другой подложил свитер. Она сонно посмотрела на него, подождала, пока он всё устроит, и улеглась щекой, поёрзав на мягкой шерсти, укладываясь поудобнее. Владимир тоже попытался как-то устроиться, но ничего не придумал, как только неловко уместить голову в согнутый локоть, прислонённый к раме окна. Вагон нещадно мотало, и ни о каком сне не могло быть и речи, так – дремота с кратковременным забытьём. Время потеряло свой разбег. В тяжёлом полузабытьи он в какой-то момент почувствовал, как прохладные мягкие ладони обхватили его голову и настойчиво укладывают на шатающийся столик. С трудом разлепив глаза, сонно разглядел расплывчатый силуэт Ольги, которая понуждала опустить голову на свитер, и он не смог сопротивляться, успел только мимолётно поцеловать её ладонь, пахнущую туалетным мылом, и тут же - как провалился.
Ольга смотрела на него, удивлённая неожиданным поцелуем, и впервые подумала ночными нереальными грёзами, что, может быть, вчетвером им жилось бы славно. Конечно, она любила своего генерала, но никогда не чувствовала себя ровней ему. Это сковывало и угнетало порой, заставляя утаивать боль и сдерживаться во взаимоотношениях, не чувствовать себя свободной. С лейтенантом, почти ровесником, наверное, лет на пять младше, этого бы не было, душа бы жила раскрытой, смеясь, не надо было бы думать, достойно ли это генеральши. Генерал был от неё и дочери без ума, она хорошо это знала, а у неё, тщательно охраняемой от всех невзгод, отстранённой от его трудной работы, от его командного окружения, любовь всё больше сдавала позиции уважению и долгу, а ещё, как ни странно, - жалости. Мешала и вечная зависимость от злопамятной первой жены мужа, от двусмысленного положения, как гвоздь, торчащий в мозгу, всё время мешая раскрепоститься, даже тогда, когда в редкие дни они с мужем надолго оставались наедине. Ольга наклонилась над лейтенантом. Как он ещё юн вблизи, а лицо – мужественное и по-мужски красивое. Осторожно и мягко, чтобы не разбудить, она еле-еле прикоснулась губами к его губам, словно лёгкий ветерок, его губы слегка раскрылись, но сон не отпустил. Тогда, не отдавая себе отчёта, не сдержавшись, Ольга снова, но уже достаточно плотно поцеловала спящего в раскрытые губы, ощутив приятный солоноватый привкус его рта. А он спал, не ведая, что получил то, что желал и чего боялся, только улыбнулся, лицо стало совсем мальчишеским, и Ольге стало грустно, что скоро они расстанутся и не увидятся больше, а этого теперь не хотелось.
Вряд ли он спал долго. Когда проснулся, было очень темно и так же жарко. Ольга куда-то исчезла. Присмотревшись, он обнаружил её неудобно примостившейся на краешке полки рядом с дочкой: ноги стояли на полу, а туловище, неестественно согнутое, кое-как разместилось на лавке. Владимир поднялся, с силой, но не толчком, отодвинул от Ольги сердито забормотавшую что-то спросонья толстую бабу, так что с конца лавки чуть не свалился крайний, и осторожно и бережно уложил согнутые ноги Ольги на лавку. Она, конечно, проснулась, ощутив его прикосновение, но не показала вида, как и позже, когда Владимир низко наклонился над ней, смешивая своё прерывистое дыхание с её затаённым, ждала, что поцелует, как сама целовала его спящего, но не дождалась, подумав, что мальчик или очень стеснительный или очень осторожный. Что ж, видно, не дана ей эта маленькая тайная дорожная радость.
Владимир занял своё место, опустив голову на примятый свитер, Ольга, разочарованная, уснула, а поезд медленно и неотвратимо уносил их к неизбежному расставанию. Ни он, ни она не знали, что Бог убрал свою отеческую длань с их голов, выискивая в прокажённом войной мире других своих детей, ещё способных без раздумья отдаться счастью.
- 25 –
Он снова проснулся потому, что вместо капитана летел в тёмный проём двери дёргающегося вагона: на каком-то стыке путей голова его силой инерции сдвинулась со свитера, шею заломило, руки отчаянно цеплялись за край стола. Совсем сонный, он приподнял сползшую голову, медленно осознавая, что страшной двери нет, а есть только шатающийся вагон торопящегося поезда и Ольга с детьми, рассматривающие какую-то книжку. Из соседнего купе доносился торопливый радостный говорок Марлена, прерываемый женским смехом. В окно на поворотах выстреливали яркие лучи уже высоко поднявшегося утреннего жёлтого солнца, медленно проплывали по лавкам, оживляя их обшарпанную убогость, замедлялись на белокурой мадонне с ангелами и, удовлетворённые, уходили за окно, затопляя светом блестящие от росы луга и извилистую узкую реку со склонившимся кустарником по правому берегу. Вагон уже жил, жевал, пил, что-то пересортировывал в мешках, мирно разговаривал, смеялся, ждал скорого приезда, забыв посадочную вражду, ругань и неудобства. Похоже было, что Владимир пробудился последним.
- Простите, - смущённо почему-то извинился он перед по-утреннему свежей Ольгой, как будто и не было у неё такой же бесприютной и бессонной ночи, - кажется, я заснул по-настоящему.
- Вот и хорошо, - оторвала она от книги свои зоревые голубые глаза, - скоро приедем.
Исподтишка они заново оценили друг друга: «слишком молод» - подумала она, «очень самоуверенна и самолюбива» - подумал Владимир. Он поднялся, достал своё единственное походное полотенце, хотел взять зубную щётку, но не решился и пошёл, переступая через ноги и вещи, в туалет, чтобы хоть как-то освежиться, а главное, войти в форму после постыдного спанья и обдумать дальнейшее поведение с названной дорожной мамой Вити. Романтические вечер и ночь, возбуждённые удачной посадкой, кончились, встреч «тет-а-тет» больше не предвидится, хотелось скорее уж приехать и начать дело.
В туалете было грязно, сыро и загажено. С неприязнью подумал: типичные приметы России. Кое-как он обтёрся смоченным полотенцем, добывая еле струящуюся воду из крана стоящего на табурете цинкового бачка с привычно прикрепленной к нему собачьей цепью помятой алюминиевой кружкой, расчесал спутанные волосы, пригладил их влажными ладонями и возвратился в купе, решив быть предельно вежливым и галантным, будто и не было ничего в ночи.
Она снова спутала его карты. Когда Владимир, посвежевший и приглаженный, готовый к приятному общению, уселся против неё, Ольга ровным голосом, будто о давно решённом и не требующим обсуждения, сказала:
- Пока вы будете устраиваться, Виктор побудет у нас, вдвоём с Алёнушкой им будет веселее, и вам свободнее. Места у нас хватит, да и к мальчику я привыкла, он у вас замечательный, спокойный, настоящий мужчина. С ним мы уже договорились, правда, Витя? Ты пойдёшь к нам в гости? На легковушке поедем.
- А папа? – он не хотел снова расставаться с ним.
- Он потом за тобой приедет, а ты у нас пока побудешь, с Алёнушкой поиграешь. Ты, Алёнушка, хочешь?
- Хочу, - с готовностью ответила та.
- Ну, вот, все согласны, так что и вы, папа, соглашайтесь.
От неожиданности Владимир даже не знал, что сказать, даже не поблагодарил, только спросил:
- Удобно ли? А муж?
- Муж будет только рад, - успокоила его Ольга. – Вдвоём дети будут меньше нам мешать.
Владимир тоже об этом подумал с кольнувшим вдруг сожалением. Он не знал, что удобное для них с Витей во всех отношениях решение возникло у Ольги подспудно, в подсознании ещё тогда, когда она ночью остро пожалела о скором расставании с лейтенантом, а окончательно оформилось только что, спонтанно, когда увидела его, сбросившего сон и юношескую беззащитность, молодым, сильным и красивым мужчиной.
- Я и не знаю, как благодарить за всё, - пробормотал он, обалдевший от удобного для него решения. – Сумею ли когда-нибудь?
Она мельком посмотрела на него, упрятала глаза в книжку, вспомнив свитер, ответила:
- О чём разговор? Я даже выигрываю: Алёнушке – дружок, мне – хороший знакомый и больше свободного времени. И вообще, зачем рядиться: вы мне помогли, я – вам, что мы, не люди?
Ольга погладила по жёлтой головке Витю, доверчиво прильнувшего к ней, пока девочка перелистывала книгу, и серьёзно переводившего взгляд с одного на другого, будто тоже не понимавшего, о чём можно толковать в таком простом вопросе. И вообще дискуссию пришлось прекратить: в купе шумно ввалился Марлен со светящимися от удовольствия глазами и широкой ухмылкой, тут же подаренной спутникам.
- Что? Собираемся? – Радостно объявил: - Полчаса – и приедем. Как бы своё не забыть и чужое успеть прихватить. Вы уже наговорились? А мне времени не хватило, ещё можно бы ехать. Пора вешать медали, у кого какие есть. Героям с боевыми ранениями – высадка вне очереди, - юродствовал, освободившись от страхов.
Он встал в проходе, укладываясь и весело отговариваясь от сидящих внизу, которым нетерпеливо наступал на ноги, толкая их коленями и своей негнущейся ногой.
- Собираться, так собираться, - согласилась Ольга. – Дети! Собираемся, скоро приедем.
Все вокруг тоже закопошились, задвигались, мешая друг другу, и весь вагон возбуждённо зашумел, упрятывая всё, что временно понадобилось в дороге, в сидоры и чемоданы, а сквозь глухой шелестяще-бормочущий шум из дальнего конца вагона послышалась жалобная песня под рвущие нестройные взвизги терзаемой неумелыми руками гармошки. Она всё приближалась, и уже отчётливо слышался поющий слабый детский голос и твёрдый стук дерева по полу. Мальчик пел заунывным голосом о судьбе «изранетого» солдата, что «возвернулся» домой, а дома нет, мать убита горем, а отец – фашистской гранатой, сестрёнку угнали в неметчину, и он, сирота-калека, мыкается теперь по свету, не находя «спокою» от судьбы-злодейки. Невпопад песне-речитативу вскрикивала гармошка в больших руках инвалида. Когда они появились в проёме купе, стало видно, что мальчику лет 12-13, одет он в какие-то немыслимые отрёпья, а обут в галоши, подвязанные верёвочками. Он шёл впереди слепого одноногого солдата в грязной гимнастёрке и галифе, с обмоткой и в заношенном стоптанном ботинке на правой ноге. Вместо левой у него была массивная деревянная культяпка, кончавшаяся копытом на резиновой подошве. Отрезанная по бедро нога закреплена была на деревяшке ремнями, поскрипывающими при каждом медленном шаге. На гимнастёрке тускло отсвечивали и глухо брякали несколько медалей, а всю правую сторону груди занимали потерявшие свой первоначальный цвет нашивки за ранения. Мальчик держал в руке старую засаленную фуражку тульей вниз, в которой виднелись густо накиданные бумажные и металлические деньги, а ещё – папиросы и спички. Резко запахло водочным перегаром.
Марлен весь сжался, бросив сборы и боязливо глядя на проходящий ансамбль. Сердобольные бабы добавляли в фуражку мелкие деньги. Кто-то из мужиков положил немыслимый дар – кисет с табаком. Владимир, никогда не встречавший попрошаек – в Германии их сажали в концлагеря – не зная, как поступить, отдал тридцатку, ярко заалевшую в одиночестве в коричнево-зелёной куче рублёвок и троек. Вагон притих, молча провожая бредуще-завывающее несчастье и благодаря судьбу за то, что их оно миновало. Каждый понимал милостыню как просьбу о прощении, как жертву за то, что уцелел, а солдат – нет, за все грехи, хотя они всё равно всегда наказуемы. Кто тоньше кожей, тот давал больше по сравнению с тем, что мог, что имел. Каждый старался откупиться от несчастья, и фуражка в руках мальчика переполнялась.
Наконец, поезд с лязгающим толчком и длинным победным гудком заметно замедлил ход. За окном стали разбегаться рельсы, проплывали назад стоящие товарные вагоны и платформы, пустые и с грузом, за рельсами появились какие-то бараки, редкие деревянные домишки с соломенными и дощатыми крышами, потом – низкие тёмно-бурые кирпичные строения с застеклёнными и зафанеренными окнами с хорошо видимыми пятнами свежей кирпичной кладки на местах заделанных разрушений и с новыми толевыми и железными кровлями, обжитые товарные вагоны с деревянными крыльцами, прорубленными окнами и сохнущим рядом бельём, и очень много разбросанной и в кучах искорёженной военной техники, какого-то железного хлама, битого кирпича и порыжелой земли. Добравшийся до конечной остановки поезд спокойно пересчитывал знакомые стрелки, медленно завершая свой тяжкий бег в наиболее разрушенной столице наиболее пострадавшей и разграбленной республики.
- 26 –
Из вагона они выбрались в числе последних, пропустив привычно торопящихся и ругающихся мешочников, будто боящихся, что поезд уйдёт дальше. Только-только поставили чемоданы у небольшого нового кирпичного строения без окон, вдали от красно-серого восстанавливаемого вокзала, спрятанного в строительных лесах, как к ним, прорываясь сквозь толпу уходящих пассажиров быстрым шагом подошёл, почти подбежал, старший лейтенант в новенькой форме, в портупее, с планшеткой на боку и блестящей коричневой кобурой, из которой торчала сизая рукоять пистолета. Сапоги его ярко сверкали, как и широкая улыбка на продолговатом, гладко выбритом, смуглом лице с любопытно-предупредительными карими глазами. За ним тенью держался коренастый пожилой сержант в чистой полевой форме, но в фуражке и хромовых сапогах не по уставу.
- Ольга Сергеевна! Здравствуйте! – чересчур радостно приветствовал старший лейтенант. – А мы вас по вагонам ищем от самого паровоза. С приездом! Как доехали?
- Спасибо, Андрюша, хорошо. Лейтенанты помогли, - она показала рукой, одновременно знакомя: - Володя, Марлен.
- Кулик, - радушно улыбаясь, представился старший лейтенант, поочерёдно подав мягкую гладкую ладонь друзьям.
- Адъютант генерала, - пояснила Ольга. – А это – Иван Семёнович, шофёр генерала, - она повернулась к сержанту. – Здравствуйте.
- Здравия желаю, - ответил тот глухо и отступил, как спрятался за невидимую стену, что разделяет военную элиту и обслуживающий простой народ.
Адъютант Владимиру как-то сразу не понравился: уж больно неестественно оживлён, хлыщеват, а больше всего не понравился его убегающий взгляд. Посмотрит мгновение в глаза собеседника, как пронзит их, и тут же уводит свои в сторону, выжидая подходящего момента, чтобы снова выстрелить своим быстрым внимательным взглядом. Хлыщ был явно себе не в ущерб и, наверное, хорошо знал тактику штабной жизни. Шофёр, державшийся нейтрально и не проявлявший к приезжим никакого видимого интереса, был по виду обычным армейским трудягой, обслуживавшим, вероятно, генерала ещё на фронте и привезённым им сюда в штаб.
- Спасибо за помощь, - поблагодарил лейтенантов Кулик, обращаясь к старшему и более солидному Владимиру. – Если понадобится моя, обращайтесь, сделаем по мере сил и возможностей.
За недолгую, в общем-то, дорогу Владимир повстречал уже немало русских, каждый обязательно предлагал свою помощь, совершенно не заботясь о корысти и о том, что мало знает человека, которого хочет облагодетельствовать. Ничего подобного не было у немцев. Нельзя было и представить, чтобы кто-то предложил свою помощь просто так, без просьбы, как и то, чтобы кто-то её принял задаром. Там каждый сам по себе и сам за себя – плоды развитой цивилизации. В русских ещё глубоко коренятся отсталые племенные взаимоотношения, надо всем довлеет рефлекторная стадная привычка опёки слабого и немощного, коллективная ответственность за род, стремление к тесному сообществу в ущерб индивидуальности. Им нужно ещё не одно поколение, чтобы избавиться от гнетущего, унижающего вмешательства соседей в жизнь и душу, ощутить полную личную свободу. А может, они другие, и им это не в тягость?
- Помогите Владимиру с жильём, - тут же попросила за него Ольга.
Адъютант слегка сморщился, не ожидая такой быстрой и неприятной реакции на его необязательное предложение.
- Это самое сложное, - начал он отговариваться.
Похоже, русские готовы помочь больше на словах, не задумываясь о реализации обещаний, просто это часть ритуала встреч с новыми людьми, чтобы произвести благоприятное впечатление, и каждый понимает, что пообещать – не значит сделать, зато обоим приятно.
- Могу временно устроить в офицерском общежитии, - предложил адъютант.
- Нет, ему нужна комната, - уточнила настырная Ольга.
- Этого не сможет сделать даже Кулик, - решительно отказался от вспомоществования адъютант, внимательно посмотрев при этом на ходатая и, вероятно, почуяв опасность для себя в настойчивой просьбе жены генерала об уединённом жилье для дорожного знакомого, молодого и красивого лейтенанта. Остановившись на привычной для него схеме, он повернулся к Владимиру и сухо предложил:
- Походи по домам, возможно, и нарвёшься на свободную комнату, чем чёрт не шутит. В городе большая напряжёнка с жильём: всё разрушено и восстанавливается медленно. Кое-что строим, но это для семейных. Своих старших офицеров и то селим во временных сборных бараках, которых тоже не хватает.
Облагодетельствовав советом уже неинтересного ему лейтенанта, он повернулся к Ольге.
- Николай Иванович тоже здесь. Мы давно приехали и вместе ходили по перрону. Когда стало ясно, что поезд сильно запаздывает, генерал ушёл в машину, чтобы не мозолить глаза обывателям и отдохнуть немного. У нас сейчас проверяющие из Генерального штаба. Николай Иванович почти не спит, готовя материалы, выдалась свободная минутка, его и сморило. Мы с Соколовым не стали будить, решили сами вас встретить, не будете ругать? – напрашивался на благодарность. – Идёмте к нему. Соколов, бери чемоданы, дайте мне вашу сумку, вам – дети. Мальчик, что – родственник?
- Да, - подтвердила, не вдаваясь в подробности, Ольга.
Кулик кивнул лейтенантам:
- Счастливо.
Ольга протянула руку сначала Марлену, потом Владимиру, немного задержав её в его руке.
- До свиданья. – Глазами добавила всё остальное.
Владимир присел перед детьми на корточки, поцеловал в щёчку почему-то застеснявшуюся Алёнку, потом притянул к себе за голову Витю, поцеловал в лоб, шепнул мимоходом на ухо:
- Жди, я очень скоро приеду.
И они ушли к вокзалу: впереди – Ольга с детьми, за ней – старший лейтенант с сумкой налегке, и замыкающим – сержант с внушительными чемоданами в обеих руках.
Глава 7
- 1 –
- А я и не знал, не ведал, что генеральше помогаем, - провожая глазами процессию, разочарованно посетовал Марлен.
- Какая разница, - сухо ответил Владимир.
- Не скажи. Вон как встречают-привечают. Чего это она насчёт комнаты для тебя завелась? Мы же ещё когда урядились: живёшь у нас. Дом большой, пятистенка, захватим на пару угловушку, будет у нас офицерское общежитие.
Марлен коротко, по-своему, одним горлом, хохотнул, предвкушая домашнее беззаботное житьё.
- А если тебе комната понадобится, уступлю, води девок, развлекайся. У нас хоть и не генеральши, но бабоньки поядрёнее, а главное – без претензиев, долго обхаживать не надо.
Ещё веселее заржал, запрокинув голову назад, напрочь забыв о дорожных неурядицах, заторопил:
- Повалили, нас встречать некому, самим добираться надо, пошли искать какую-нито попутку до деревни, а может, кто из наших есть.
- Далеко ехать? – поинтересовался Владимир, которому тоже нестерпимо захотелось наконец-то закончить дорогу, полную печальных приключений.
- Да не очень чтобы очень, но набегает с десяток км. Ехать надо, не дотёпаем, - понял Марлен скрытую подоплёку вопроса друга, которому и пешком были бы не в тягость эти километры.
Не заходя в вокзал, они, обогнув здание, вышли на широкую, плохо заровненную, земляную площадь перед ним. В этот ранний утренний час она уже была запружена снующим народом, который гуще всего роился у входа в вокзал, на базаре рядом, у стоянки телег и машин и у ближнего крыла вокзала, откуда доносился частый мелодичный стук.
- Будь здесь, я схожу пошукаю транспорт, - приказал Марлен, беря инициативу в свои руки, и пошёл к стоянке.
На противоположной стороне площади строились сразу два больших здания. Видны были каменщики, монотонно и методично наращивающие стены, доносился стук топоров по дереву, грохот сбрасываемых досок, звон железа, ворчание автомобиля. Посередине площади стояли две машины с прицепами, с которых рабочие ломами сбрасывали рельсы для трамвайного пути. Готовая часть его на выступающих тускло поблёскивающих дёгтем шпалах убегала с поворотом в улицу вдали от вокзала. Куда ни кинь взгляд, везде что-то строили, копали, возили, носили, грузили, - всё было в движении, всё вызывало глухую тоску. «Так же и у нас» - подумалось Владимиру, и сердце защемило. Не давал покоя назойливый мелодичный стук у вокзала. Владимиру почему-то остро захотелось узнать, что это такое, и, не сдержав себя, подняв чемоданы, он пошёл на него, неловко пробираясь в широком уплотняющемся потоке привокзального люда, стремящегося в вокзал и из него.
Наконец, он миновал движущуюся людскую ширму и увидел источник перестука. Недалеко от стены вокзала, оставив место только для широкого пристенного тротуара, большая группа немцев в истрёпанной воинской форме без знаков различия и с ними мостила каменную мостовую. Одни, передвигаясь на корточках, на коленях, на заду, подстилая какие-то фанерки, дощечки и дерюгу, широким ровным рядом укладывали подготовленные булыжники в жёлто-коричневое песчано-глинистое основание, подгоняя их по высоте и друг к другу лёгкими ударами молотков. Другие подготавливали камни, скалывая неровности и выдерживая приблизительные размеры, выбирая материал из больших куч тут же, рядом. Третьи скопом катали тяжёлые катки по уже готовой мостовой. Все вместе, они были окружены редкой цепью охранников с автоматами, которые, скорее, охраняли их от густого кольца любопытных, с ненавистью смотрящих на бывших завоевателей, радуясь их унижению и гордясь собой. До времени прощения было ещё очень далеко. Приглядевшись, Владимир увидел немцев и на лесах здания вокзала. Очевидно, были они и на стройке домов, всюду, платя дань своим трудом за позорное поражение сдохшего фюрера. Изнутри что-то поднялось, подступило к горлу, сдавило грудь, заледенило мышцы лица. Владимир медленно и трудно сглатывал горечь, со всё возрастающей душевной болью наблюдая за привычным слаженным трудом опозоренных собратьев в окружении злорадствующих нелюдей, которым и в свободном состоянии не достичь такой организованной работы. Как он их всех ненавидел сейчас, тех, что стояли, ухмыляясь, рядом и тех, что ходили вокруг, куда хотят, даже Марлена, Ольгу, Варю и всех, с кем столкнула судьба в дороге. Память военного поколения надолго развела немцев и русских по разные стороны совместного пространства, слишком глубоки и развёрсты полученные раны. Он стоял, как прикованный, желая и не смея уйти, и боялся долго и открыто глядеть на соотечественников. Казалось, что они узнают его по глазам, узнают, что он немец, осудят за то, что он не с ними. Может быть, и на самом деле ему лучше быть в кругу под дулами автоматов, чем заниматься унизительным грязным делом, навязанным янки в обмен на призрачную, как всё чаще думалось, свободу. Глядя и почти ничего не различая, глаза Владимира вдруг нечаянно наткнулись на внимательный взгляд исподлобья молодого немца, обтёсывающего булыжники, наткнулись и застыли, застигнутые врасплох узнаваемым взглядом шифровальщика из их бывшего отдела, которого отправили на фронт по каким-то неясным причинам, говорили тайком, что за сочувствие либералам, за полгода до краха. Он, конечно, узнал Вальтера, только, очевидно, не мог понять, почему тот здесь, в шерсти русской свиньи. То ли приехал, то ли пытается выбраться отсюда? Маскировка это или предательство? Особенно настораживают чемоданы, они перевешивают на второе. А может, рванул в фатерлянд камрад, знающий русский язык? С языком можно пытаться. Не зная, на какой версии остановиться, немец смотрел на Владимира, таясь, внешне безучастно, только глазами давал понять, что узнал и что надеется на какую-нибудь доступную помощь в зачёт молчания. В нём была только скрытая опасность. Что делать? Владимир знал этого шифровальщика плохо, только в лицо да по редким служебным переговорам, приятельских встреч в той жизни они не имели, такие встречи среди работников их специализации не поощрялись, даже негласно наказывались лишением каких-либо льгот с прозрачным намёком на причину и требованием изложить письменно, о чём на встрече говорилось. Самодонос лучше всякого наказания отвращал от приятельства. Что он за человек, этот узнавший его пленный? Опасны были слухи о сочувствии коммунистам. Но почему он тогда здесь, в общей массе? Может – подсадка? Тогда – это реальная опасность. Нет, на всякий случай я тебя, мой бывший сослуживец, не узнал, прости, но ты мне не знаком, я ухожу. Владимир с трудом поднял свои провоцирующие чемоданы, будто наполненные булыжниками, медленно повернулся и пошёл назад, к Марлену, под тормозящим взглядом остающегося в оцеплении знакомца, который не сомневался, что узнан. Спина взмокла, Владимир чувствовал капли пота на лбу и шее, всё ждал, что вот-вот его окликнут, остановят, отберут вещи, разденут и посадят рядом с теми. Господи, хоть бы скорее!
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги