Красота в глазах смотрящего

КАДР 4. ИСКУССТВО ИМПРОВИЗАЦИИ

Любовь богини, вышедшей из пены,

Непостоянна, как ее черты:

То равнодушны, холодны, надменны,

То полны нежности и теплоты.

За хрупкостью скрывается упорство,

За мнимой силой — раны на душе,

Смиренье вдруг сменяет непокорство.

И даже если ты настороже,

Дорога сердца неисповедима.

Сегодня солнце мило, завтра — ночь.

То, что дурным считалось, вдруг любимо,

То, что желанно было, гоним прочь.

Горят и гаснут страсти, сделав круг:

Все преходяще в мире, полном мук.

Когда вернулась домой, в нос ударил густой сладкий запах, от которого тут же заслезились глаза. Источник столь головокружительного аромата обнаружился в комнате: на тумбочке, стоящей с моей стороны разобранного дивана, сквозь сумрак проступал силуэт вазы с цветами. На цыпочках, чтобы не разбудить спящего мужа, я подошла ближе и с нежностью коснулась загнутых книзу лепестков. В глазах опять защипало, но теперь уже от нежданной заботы, а по сердцу будто прошлись мягкой лапкой. Растроганная, я невесомо погладила Лешу по предплечью и виновато отдернула руку, стоило ему заворчать во сне и перевернуться на другой бок. Устал, бедный, в последнее время работает на износ.

Тихонько прокравшись в ванную, я умылась, стараясь лишний раз не шуметь флакончиками. Здесь же переоделась в захваченную с собой ночнушку, бесшумно скользнула в комнату и нырнула в постель.

Сон не шел. В носу свербело, напоминая о том, что в аптеку я сегодня так и не заглянула. Несколько раз глухо чихнув в ладонь, попеняла себя за забывчивость и попыталась заснуть, спрятав голову под байковое одеяло. Приторный запах цветов с едва уловимой горьковатой ноткой удалось приглушить, но вскоре стало нестерпимо душно и жарко: Леша пробурчал что-то сквозь сон и по привычке подгреб меня под свой бок, придавив тяжелой рукой. Промучившись с четверть часа, я аккуратно выбралась из захвата, шмыгнула носом, протерла слезящиеся глаза и, обхватив вазу, отправилась на кухню.

Щелкнув выключателем, зажмурилась от яркого света, ударившего в лицо. Почему-то резкий аромат лилий, букет которых я сжимала в своих руках, здесь казался не таким уж и сильным. Поставив вазу на стол, немного полюбовалась изящными оранжевыми соцветиями, усыпанными черными крапинками, промыла лицо водой из-под крана и, погасив люстру, вернулась в комнату. Вот только запах словно поселился рядом с постелью, комом встав поперек горла. Даже открытая форточка, впустившая в квартиру зябкий ветерок, не спасала. Вдобавок сломанный фонарь на улице так и продолжал мигать, раздражая рваными отсветами, пробивающимися через тонкие шторы. Когда в висках заломило от едкой пыльцы и скачущих перед глазами желтых пятен, я не выдержала и сбежала в свой маленький чулан-кабинетик.

— Позвольте вас побеспокоить? — вежливо спросила я у полки над рабочим столом, проводя пальцем по корешкам книг. — И кто же составит мне компанию этой ночью, ммм?

В ладонь лег небольшой томик, на обложке которого темноволосая дама с вызовом смотрела на мир поверх обнаженного плеча. Невольно я представила себя на ее месте и попыталась изобразить такой же надменный взгляд, провокационно спустив бретельку ночнушки. А что если бы Никита сфотографировал меня в таком виде? Получилась бы из меня «Венера в мехах»? Невероятно смутившись от этой мысли, я быстро подтянула лямку сорочки, пока она окончательно с меня не сползла, и, поежившись, в два слоя обмоталась серым пледом, висевшим на спинке кресла.

— Ночью в голову всякая глупость лезет, — поделилась я с портретом высокомерной дамы, после чего поспешила открыть книгу, приятно скрипнувшую новеньким корешком, и углубиться в чтение вступительной статьи.

Утро началось с неожиданного телефонного звонка, пропевшего голосом Клары Румяновой про белогривых лошадок. Но радоваться новому дню, вопреки жизнеутверждающему тексту, совсем не хотелось: голова гудела, а шея затекла от сна в неудобной позе за рабочим столом. Поморщившись, я не сразу поняла, где нахожусь, и ответила на вызов машинально, даже не посмотрев на высветившийся на экране номер.

— Алло, — выдохнула в трубку, попутно пытаясь понять, который сейчас час и почему тело плохо меня слушается.

— Диночка! Дочка! — Голос Ренаты Геннадьевны звучал взволнованно, и я моментально подобралась, резко выпрямившись на стареньком, потертом кресле. — Прости, что звоню ни свет ни заря, но я в совершеннейшей растерянности! Представляешь, «Артмуза» в последний момент отозвала свою коллекцию, а у нас половина первого зала стоит пустая!

— Отозвала коллекцию… — хрипло повторила я и только потом осознала смысл сказанного, нервно воскликнув: — Как отозвала коллекцию?! Завтра же открытие выставки! Что нам на стены вешать?

Ох, как нехорошо! Мысли в голове тут же встали на свои места, и я вспомнила, как ночью сбежала в свою каморку от вездесущего цветочного запаха, зачиталась и, похоже, уснула прямо на книге, прильнув щекой к раскрытой странице. Неудивительно, что теперь каждое движение отдавало болью в затылке.

— Антон Павлович уже звонил, — прозвучало на другом конце телефона, — обещал самолично сфотографировать всех сотрудников отдела и вывесить вместо недостающих портретов.

Старшая коллега неуверенно хохотнула над угрозой заведующего, но в ее коротком смешке мне послышалось больше тревоги, чем веселья.

— Рената Геннадьевна, вы только не волнуйтесь! — Я перевела взгляд на старомодные часы, стоявшие на полочке рядом с коллекцией красивых камушков. — Сейчас приеду, и мы обязательно что-нибудь придумаем, хорошо?

Скомканно попрощавшись, я бросилась из кабинета в ванную. Там наскоро почистила зубы и, на ходу расчесывая волосы пятерней, практически не дыша пробралась в комнату за одеждой. Леша еще спал и лишь ненадолго приоткрыл глаза, перед тем как я аккуратно затворила за собой дверь.

Будить Варю в столь ранний час, зная, как она ненавидит вставать по утрам, было чрезвычайно неудобно. Я несколько раз брала и вновь откладывала телефон, пока наконец не решилась нажать на кнопку вызова: все-таки без хранителя в создавшейся ситуации никак не обойтись. После десяти длинных гудков, когда руки начали мелко дрожать от подступившей паники, недовольный женский голос прохрипел в трубку что-то непечатное, закончив тираду уже с меньшей экспрессией:

— Семь утра, мать твою, Дина! Будь на твоем месте кто другой — убила бы! Какого рожна?

Так повелось, что на работе меня по большей части окружают два типа людей. Первые с улыбкой кивают начальству и благополучно забывают о только что данных поручениях в следующую минуту. Вторые же фырчат и плюются на каждую новую задачу, но выполняют ее с исключительной добросовестностью. Варвара была образчиком людей второй категории. Поэтому, когда я примчалась в музей задолго до его открытия, в хранилище меня уже ждала хмурая девушка с патчами под глазами и небрежным пучком из кудрявых волос на макушке. Повезло, что квартиру она снимает неподалеку.

— И? Что делать будем? — вместо приветствия поинтересовалась Варя, сдирая с лица зеленоватые наклейки и водружая на нос очки. — Из какой задницы нам за сутки достать столько портретов?

— Из фондовой, — робко предложила я, садясь на краешек колченогого стула.

Давно я здесь не была. Уже и забыла, каково это — открывать тяжелую сейфовую дверь, куда нет доступа посторонним; выдвигать огромные решетки, усыпанные разномастными картинами и напоминавшие лоскутное покрывало; перебирать шершавые конверты со спрятанной внутри графикой… Соскучилась.

— Умная, да? — Варя, прищурившись, уставилась на мое лицо и отчего-то весело хмыкнула. — Допустим, я распотрошу запасники. И что дальше? Мне Палыч голову снимет, если я новые работы без экспертизы на выставку допущу!

— А если старые?

— А что старые? — в унисон мне откликнулась острая на язык девушка, включая компьютер. — Старые лежат голенькие, в темной комнате отдыхают. Ни рам, ни этикеток — их никто к экспозиции одеть не соизволил, знаешь ли!

— Знаю, но еще ведь целый день впереди. Я быстренько все сделаю и в копицентр передам. Наберем работ Игу или Молет…

— С ума сошла?! — возмущенно перебила меня Варя, чуть не навернувшись с хлипкого кресла. — Ты бы еще Плюшова вспомнила! Скандала захотела?

Сусликом вытянувшись на стуле, я недоуменно хлопала глазами, пока коллега отчитывала меня за выдвинутое предложение.

— Значит так, дорогуша! Никакой обнаженки! — вынесла вердикт разбушевавшаяся девушка и, зачем-то ткнув пальцем в мою правую щеку, добавила: — А свои предпочтения оставь при себе, я перед руководством объясняться не собираюсь, понятно?

Я усиленно закивала, давая понять, что все услышала и усвоила. Удовлетворившись произведенным эффектом, Варя поправила очки и царственно опустилась перед компьютером, по-прежнему не сводя с меня грозного взгляда.

— Кхм! Может, на всю стену интерактивное полотно развернуть? — словно невзначай предложила она, неловко откашлявшись.

— У нас и так второй зал интерактивный, не получится. Да и не успеем… — отмела я идею, которую и сама недавно обдумывала. — Неужели совсем ничего нет? Из… эээ… безопасного и не порицаемого обществом?

— Родченко есть. Хочешь?

— На выставку «Красота спасет мир»? — Я мученически застонала, представив первые детища конструктивизма посреди работ современных фотографов. А через минуту замерла, осененная гениальной в своей простоте мыслью: — Погоди-погоди! Красота — это ведь как раз то, что мы здесь храним, верно?

— Да ты прямо зришь в корень, — пробубнила Варя, щелкая мышкой по рабочему столу с изображением айсберга, на верней части которого стояла подпись «Экспозиция», а на огромной подводной — «Фонды». Не хватало только «Титаника», переименованного в «Госкаталог».

— Это я к тому, что можно взять фотографии не с портретами, а с нашим музеем! Помнишь, где показана работа реставраторов и чистка экспонатов? Там и старые выставки были с посетителями, по-моему. Что скажешь, наскребем на стену?

Варя откинулась на спинку жалобно скрипнувшего кресла и, обдумывая мои слова, почесала норовившую рассыпаться гульку из темных кудряшек.

— Отчего не наскрести? Наскребем, — вынесла она наконец вердикт, заставивший меня воодушевленно подскочить на месте. — У меня к ним даже рамки со стеклышком есть, специально к юбилею подготовили.

— Ура! — Чуть не взвизгнув от радости, я отбарабанила на столе победный марш, готовая к бурной деятельности. — С чего начнем?

— Сиди тематико-экспозиционный план редактируй, маньячка, — фыркнула Варя, уступая мне свое рабочее место. — У тебя документы с собой?

— Конечно, мы с Ренатой Геннадьевной все оформили. Она скоро должна подъехать.

— Вот приедет — будет кому развеской заняться. А я в архив и к Палычу договариваться.

Оставшись одна, я тут же накинулась на документацию: развернула списки экспонатов поверх экрана и чуть не взвыла от объема предстоящей работы. Ничего, прорвемся! Главное не утонуть в этом океане инвентарных номеров, от которых спустя полчаса начали слезиться глаза.

Когда я все же нашла подходящие снимки и отправила их данные Варе, дышать носом у меня уже не выходило. Организм, ослабленный разыгравшимся в последние дни поллинозом, взбрыкнул и напомнил о давней, заработанной еще в начале музейной практики непереносимости пыли. Увы, полтора года в должности хранителя наградили меня не только бесценным опытом, но и аллергическим ринитом, спровоцированным различными грибками, бактериями, пылевыми клещами и отравой от крыс, то и дело норовящих закусить ценностями мировой культуры. И, как бы мне ни нравился незаметный труд хранителя, от которого зависела сохранность шедевров великих мастеров, их прием, маркировка, систематизация и даже транспортировка, состояние здоровья вынудило перейти к экспозиционерам, под теплое крыло Ренаты Геннадьевны. Она многому меня научила, в том числе созданию экспликаций, за которые я сейчас и засела, стараясь не обращать внимания на собственное разбитое состояние. Надеюсь, копировально-печатный центр войдет в положение и оформит информационную табличку уже сегодня…

— Да-а, Динка, в хранилище тебе путь заказан, — протянула Варя, вернувшаяся со стопкой архивных коробок в руках. — Глазки красные, нос опухший! Красотка!

— У беня птосто насбок, — виновато прогундосила я, отсмаркиваясь в бумажную салфетку и возвращаясь к работе.

— Чего-чего??? — насмешливо переспросила девушка, сложив свою ношу на стол. — Сама поняла, что сказала?

— У беня…

— Так, стоп! — Варвара выставила вперед пятерню, прерывая мою попытку объясниться. — Сначала лекарство!

Затуманенным взглядом я проследила, как коллега сноровисто распечатывает выуженную из-за стеллажа бутыль, отмеряет необходимую дозу и протягивает мне мензурку, наполненную темно-янтарной жидкостью.

— Пей!

Подчиняясь приказному тону, я залпом опрокинула в себя микстуру и надрывно закашлялась, когда адское снадобье обожгло горло.

— Чт… кхе-кхе… это такое? — выдавила я из себя, как только ощущение огня, пожирающего легкие, сменилось на согревающее тепло.

— Лучший коньяк из моих запасов! Руфик презентовал, — с нежностью добавила Варя, предусмотрительно пряча бутылку в свой тайник. — Ну-ка подыши!

Возмущенная происходящим, я гневно раздула ноздри и с удивлением замерла, когда пробитый алкоголем нос не только беспрепятственно втянул в себя воздух, но и распознал насыщенный фруктовый аромат, исходящий от пустой мензурки. И правда помогло, даже голова прочистилась.

— Еще рюмашку? — деловито поинтересовалась Варя, наслаждаясь моим ошарашенным видом.

— Я же на работе!

— И что? Глядишь, экскурсии пойдут веселее.

— У меня сегодня методический, — призналась я, на что трачу день, отведенный для научных исследований. — Ой, изо рта теперь спиртом пахнет, наверное.

— Не спиртом, а отличным бренди, — оскорбилась Варвара за свое чудодейственное средство. — Не ссы, скоро выветрится.

— Точно? Так ведь даже в зал не выйти…

— Скажите пожалуйста! То есть с легким коньячным шлейфом ей не выйти, а с этой похабщиной — нормуль!

— С к-какой похабщиной?

— С этой!

Девушка обвинительно указала перстом на мою щеку и, натолкнувшись на стену абсолютного непонимания, перевела палец на зеркало за моей спиной. Повернув голову, я впервые за сегодняшний суматошный день посмотрела на собственное отражение и искренне ужаснулась.

— Я же так по улице шла… — прошептала одними губами, разглядывая четкий отпечаток на правой стороне лица.

Новенькое издание «Венеры в мехах» сыграло со мной злую шутку, изощренно отомстив за сон на своих страницах. Некачественная типографская краска буквально въелась в кожу и весьма читабельно сложилась в рецепт «чувственных наслаждений» и «пламенной страсти». К счастью, руководство оказалось несколько обрывочным по причине несовпадения форматов моего лица и приобретенной книги, но отдельные слова и даже фразы не оставляли сомнений в том, какую именно литературу я читала нынешней ночью. Щеки невольно заалели, бесстыдно подкрасив цитаты из творения Захер-Мазоха.

— На! — Увидев мое расстройство, Варя все же нацедила еще полмензурки волшебного лекарства от аллергии — видимо, для нервной системы оно было не менее действенным. — Да не парься, это я знаток зеркального кода, шпарю на нем как да Винчи. А другие, если и заметили надпись, то приняли ее за абракадабру.

— Думаешь?

— Зуб даю! — Девушка подтолкнула ладонью донышко импровизированной рюмки, заставив меня опрокинуть предложенное угощение. — Так-с, полечились, а теперь за дело. Пусть эта «Артмуза» в жопу идет, у нас и свои яйца есть!

Когда я, выжатая словно лимон, покидала музей, работа в зале еще кипела. Рената Геннадьевна со всей ответственностью контролировала развеску, благодаря Всевышнего за то, что в свое время не поддалась на уговоры художника-архитектора и не дала выкрасить стену в яркие цвета, построенные на взаимодействии с предполагаемыми работами. Нейтральный серый фон позволил без проблем поместить на стене монохромные фотографии, лишь слегка отрегулировав освещение: из-за малого количества снимков пришлось следовать европейской традиции, увеличив дистанцию между экспонатами. Но, по мне, такой минимализм смотрелся даже более современно и выигрышно, в чем я не преминула убедить взволнованную женщину.

Любуясь старыми снимками со следами времени, придававшими им особое очарование, я поймала себя на мысли, что тяга к прекрасному существовала во все эпохи. Что тогда, что сейчас люди неуклонно стремились к совершенству, созданному человеческим сознанием и воплощенному руками гениев. Из века в век идеалы сменяли друг друга, но вызванные ими любовь, трепет и страсть никуда не исчезли из глаз тех, кто умеет видеть. Вот фотография сороковых годов, запечатлевшая молодых художниц в Греческом зале, — они похожи на юношу и девушку, которых я постоянно вижу в музее. А здесь изображение из пятидесятых, на котором реставраторы осматривают Афродиту Хвощинского, — в памяти тут же всплыл образ местного ловеласа, сравнивающего каждую свою пассию с древнегреческой богиней. Даже взгляды работников мастерской живописи с соседнего фото почему-то напомнили мне о женщине, что каждый день часами стоит перед одной и той же картиной. Я всматривалась в незнакомые лица, ставшие частью истории, и невольно представляла на их месте своих современников. Каждый из снимков протянулся незримым мостиком от прошлого к настоящему, все в них подчинялось общей идее и радовало глаз.

— Спасибо тебе, дочка, — проникновенно поблагодарила меня Рената Геннадьевна, расчувствовавшись едва ли не до слез. — Без тебя бы я, старая, не справилась!

Добрые слова теплым огоньком согрели сердце, превращая усталость в приятное чувство удовлетворения.

— Ты иди, Диночка, иди, — погнала меня старушка домой. — Приболела, что ль? Вон щечки какие красные! А нам все равно немного осталось. Сейчас от Никитина должны замену привезти — и считай отмучились.

Прощаясь с Ренатой Геннадьевной, велела ей поцеловать от меня Моне и Мане в пушистые мордочки. Напоследок посмотрела на пустующее место среди разноформатных фотографий в центральной части зала: большому прямоугольнику отводилась роль стоппера, на котором застынет взгляд каждого посетителя. Если работу не привезут, это будет катастрофа.