Красота в глазах смотрящего

КАДР 7. ИСКУССТВО ПЕРЕГОВОРОВ

Уклад привычный валится из рук,

Рутина ускользает из-под пальцев.

Так хочется ускорить сердца стук

И закружиться в безрассудном танце!

Как мотылек, застывший в янтаре,

Мечтаю наконец расправить крылья,

Икаром в небо взмыть, сгореть в огне

И раствориться в море серой пылью.

Нет, мне не жаль безликих серых лет,

Их променяю на одно мгновенье,

Одну улыбку и один ответ,

На мимолетное прикосновенье.

Душа саднит, и нервы рвутся сами

В борьбе титанов с новыми богами.

Я закрыла тяжелый каталог и потерла переносицу. Новый квест для самых маленьких посетителей музея постепенно вырисовывался, нужно только добавить несколько интерактивных моментов, чтобы малыши не заскучали, слушая об искусстве Средневековья. Мальчикам, конечно, придутся по душе рыцарские испытания, а девочки захотят примерить на себя роль Прекрасной Дамы. Останется только связать воедино намеченные приключения по заколдованному замку — и можно будет смело предстать перед методсоветом для утверждения материала.

Потянулась, распрямляя спину и тихонько ойкнула: многочасовое сидение на жестком стуле не прошло даром, откликнувшись тянущей болью в шее. Мысленно пообещав себе провести следующий методический день дома, чтобы как следует отдохнуть и выспаться, а в июне вообще взять отпуск, я осторожно откинулась на спинку стула, обводя взглядом помещение читального зала. Или, скорее, закуток — с каждым годом стеллажи с новыми книгами все теснее прижимались к рабочим местам, в конце концов оставив место лишь для одного стола, за которым вряд ли поместятся заявленные пятнадцать посетителей, вздумай каждый из них открыть альбом по искусству. Это было камерное пространство, скрытое от посторонних глаз, куда могли попасть лишь сотрудники музея и исследователи, посвятившие себя искусству. И, как бы ни приходилось тесниться, в такого рода избранности была своя, особая прелесть. Пусть здесь нет роскоши библиотеки музея Прадо, нашедшей себе дом в бывшем бальном зале, оформленном Лукой Джордано. Нет простора Национального института истории искусства в Париже, в состав которого влились фонды нескольких музеев, включая наследие Лувра. Нет даже секретных шкафов, стыдливо прикрытых тряпочками, как на втором ярусе библиотеки при музее Виктории и Альберта. Зато тут есть уютная, обволакивающая тишина, дарящая ощущение умиротворения, и редкие посетители, занятые своими делами.

Один из них — пожилой мужчина профессорского вида — сейчас рассматривал под лупой книгу в скромном переплете из темно-коричневой кожи, заботливо уложенную на специальную подушку. Рукой, облаченной в белую хлопковую перчатку, он перевернул страницу и вновь погрузился в изучение рукописных помет на полях редкого издания. Кто знает, к чему приведет расшифровка этих записей? Вдруг вскоре нас ждет целый проект, посвященный анализу и атрибуции неприметных комментариев и рисунков? Все же в мире науки открытия почти всегда происходят неожиданно и почти никогда не обходятся без долгой, кропотливой работы.

Справа, будто прочитав мои мысли, тяжело вздохнула девушка с розовыми прядками у лица, выписывая что-то из каталога-резоне с работами Поля Сезанна. Наверняка студентка художественного вуза — я постоянно застаю ее за зарисовками в разных залах. Когда-то и я впервые попала в научную библиотеку во время учебы и была так ей очарована, что возвращалась сюда снова и снова. Сначала за монографиями, рекомендованными профессорами. Затем за профильной периодикой, позволявшей погрузиться в исследования. А уж во время музейной практики стеллажи с альбомами по искусству и вовсе стали незаменимыми помощниками в подборке экспонатов для будущих выставок. И хотя штат архива маленький, не все документы описаны и готовы к выдаче читателям, а уж если какой-то экземпляр спрятан в кабинете хранителя для личной работы, его оттуда даже зубами не выгрызть, — несмотря на все это, я вряд ли когда-нибудь променяю шершавые страницы книг на обилие электронных подписок и цифровых копий редких изданий. Потому что музейная библиотека — это особый мир, способный сузиться до крохотного штампа в брошюре и развернуть его бескрайним многовековым полотном, переворачивающим сознание.

Тихонько скрипнула за спиной дверь, и я невольно оглянулась, вынырнув из ностальгических размышлений. В проеме, подслеповато щурясь даже в очках с толстыми стеклами, появилась голова Руфика — большая, рыжая, с высокой залысиной на лбу и кучерявой бородой в форме лопаты. Поймав мой удивленный взгляд, Руфик расплылся в улыбке, напоминая добродушного великана, и поманил рукой, после чего многозначительно похлопал по нагрудному карману клетчатой рубашки и прикрыл дверь. А ведь точно, Варя упоминала, что ему скоро уезжать на раскопки, — наверное, хочет попрощаться и вручить традиционный сувенир, добытый в последней экспедиции.

Сдав книги музейному библиотекарю, я поспешно вышла из читального зала и чуть не врезалась в поджидающего меня археолога. Смутившись, кажется, даже больше меня, Руфик неловко отошел назад — будто гора вдруг решила сдвинуться с места, уступая дорогу.

— Это… Давно не виделись… — прокряхтел он, переминаясь с ноги на ногу. — Я тут… кхм… с подарочком, вот!

Покопавшись в кармане своей ковбойки, Руфик выудил из него что-то маленькое, золотисто-оранжевого цвета, и протянул мне на огромной раскрытой ладони. Не отрывая глаз от необычного презента, я обхватила его двумя пальчиками, показавшимися рядом с мужскими руками удивительно тонкими, и вгляделась в прозрачный камушек, похожий на затвердевший мед. Внутри него застыл во времени крохотный кокон, из которого успели показаться на свет ниточки-ножки и головка с двумя длинными усиками.

— Спасибо, — искренне произнесла я, тронутая проявленным вниманием. — Это ведь янтарь, правильно?

— Он самый! И не просто, а с инклюзом! — В голосе Руфика прорезались нотки гордости за свою находку. — Я когда эту бабочку откопал, о тебе сразу подумал. В смысле… ну, маленькая она такая, беззащитная, понимаешь? Жалко только, крылышки не успела расправить — совсем бы красота получилась!

— Мне и так нравится, спасибо большое, — вновь поблагодарила я друга, мягко сжав его ручищу в знак признательности, отчего он польщенно зарделся. — Как прошла поездка? Нашли что-нибудь интересное?

— Ох, там копать не перекопать! — Руфик мигом воодушевился, стоило заговорить о любимом деле. — Думали, просто погребение, а там могильник на сто тридцать захоронений. Три шурфа разбили! Куча монет, украшений, оружия, про костные останки вообще молчу… Эх, какой я там череп отрыл — загляденье! Мечта, а не череп! Все зубы на месте, представляешь? А кремяшки, кремяшки какие! С узорами, все как на подбор! Да, керамист там опытный нужен, это точно. Без Танюшки, знамо дело, тяжко черепки разгребать, а как подумаю о чистке да склейке — и вовсе…

Резкая, назойливая вибрация мобильного внезапно прервала страстный монолог Руфика, и я, зажав в кулаке кусочек янтаря, с извинениями полезла в сумку за телефоном. Глянув на экранчик, нервно закусила губу.

— Прости, мне мама звонит.

— Конечно-конечно! Я это… здесь пока… — с пониманием откликнулся друг, деликатно отходя поодаль, чтобы я смогла спокойно поговорить.

Оценив разделявшие нас три метра, я печально вздохнула и с опаской провела пальцем по бегунку, принимая вызов.

— ДИНКА, ЗАЧЕМ ТРУБКУ НЕ БЕРЕШЬ?! — на весь вестибюль прогремел мамин голос, оглушив меня на одно ухо и заставив покраснеть от стыда. — У ТЕБЯ ЕСТЬ ДЕНЬГИ, ШОБЫ ТАК СЕБЯ ВЕСТИ?

Неповторимый речевой колорит, которым может похвастаться только человек, выросший в Одессе и ассимилировавшийся в Казани, какой-то парой фраз перенес меня в прошлое. Домой, где Ван Гога путали с Ван Даммом, а любой диалог превращался в иллюстрацию к бородатым анекдотам.

— Мам, я на работе, — прошептала в ответ, послав Руфику извиняющую улыбку, — тут нельзя шуметь, ты же знаешь…

— Да уж знаю, шо мать для тебя шибко громкая.

— Ну что ты такое говоришь… — пролепетала я, как обычно теряясь перед родительским напором.

— А ты послушай! Зачем не спрашиваешь, как я поживаю?

— Как ты поживаешь, мама?

— Ой, даже не спрашивай! — Из трубки послышался наигранный вздох. — Не хочу тебя расстраивать, но у меня все хорошо.

— Мама!

— Шо мама, шо мама? Нежто вспомнила! А сама таки не звонишь, где уж мне за дочку узнать?

— У меня тоже все хорошо. — Я замялась, не представляя, что добавить к уже сказанному. — Новое занятие вот готовлю для младших школьников, про Средние века. План уже сделала, хочу только побольше игровых моментов придумать. Мальчиков, наверное, стоит в конце квеста в рыцари посвятить, а девочек…

— Не морочь мне то место, где спина заканчивает свое благородное название, — пресекла мама незапланированный отчет и рубанула с плеча: — Шо хахаль твой, замуж не позвал еще? А я таки давно имею тебе сказать, что заносчивый он, как гаишник с престижного перекрестка, даже с матерью твоей не познакомился!

— Мам, не надо так про Лешу, — попросила я как можно тише, прикрывая ладонью динамики телефона и косясь на Руфика, старательно делающего вид, что вокруг царит полное безмолвие. — Он очень много работает, строит карьеру. Даже отдохнуть толком не может: неделю болеет, а его все по рабочим вопросам дергают, не дают восстановиться…

Я замолчала, вновь почувствовав острый укол вины. Причиной болезни, подкосившей Лешу еще в пятницу, наверняка стала форточка, которую я неосторожно открыла ночью, чтобы избавиться от едкого запаха лилий. Он всегда легко простужался, а в этот раз и вовсе свалился с температурой, обложившись охапками носовых платков, отчего моя встревоженная совесть уже изгрызла все нервы.

— Нету! Если мужик хочет жениться — он женится, и точка! — отрезала мама и следующей фразой выдала истинную причину своего внезапного звонка: — Вон Ясминка, с которой вы все картинки смотреть бегали, замуж понемножку выходит. А ты у меня все неприкаянная!

Закусив губу, я вновь украдкой огляделась по сторонам. По счастью, о важном событии в жизни Ясмины и моей незавидной судьбе узнали лишь двое: Руфик и покинувшая читальный зал студентка-художница. И хотя оба деликатно притворились глухими, я все равно почувствовала себя не в своей тарелке.

— Ну шо молчишь? Я сильно умею сказать, но не хочу, — проворчала мама и тут же, вопреки заявленному, продолжила: — Уж и наказание мне Бог послал заместо дочки! И учиться ей у матери под боком не захотелось. И после учебы не вернулась, к матери носа не кажет. Ты с этим своим Лешей считай уж три года родителей не навещала, забыла, как родной город выглядит. Конечно, у вас там музеев хватает, не то шо у нас!

— Мама! — возмутилась я, задетая за живое. — Это неправда! Я знаю, что Третьяковка ведет переговоры с нашим ГМИИ о специальной выставке…

— Ишь, как взбеленилась! Ты мне своими музеями мозги-то не делай! Все б ей за шадевры, а лучше б за себя думала! — услышала я старую пластинку, раздражающую слух обилием восклицаний и диким смешением сразу нескольких говоров, от которых я когда-то с таким трудом очистила свою речь. — Ты хоть там не голышом ходишь? Шальку-то, шальку мою, шо я в том году послала, не забывай повязывать! А то солнышко чуть посветит, а молодежь уж вырезом до пупа сверкает!

— Мам, ты же знаешь, я всегда тепло одеваюсь, — обреченно протянула я, мечтая провалиться сквозь землю.

— Вот и правильно, тебе еще детёв рожать! Я ж за кровиночку свою переживаю, ночей не сплю, как она там одна-одинешенька … — запричитала мама, выходя на новый круг, где на кончике нервов держалась последняя капля моего самообладания.

— Не одна, а с Лешей.

— Таки лучше б одна! — прозвучал категоричный ответ, от которого та самая капля сорвалась вниз, переполняя чашу терпения.

— Леша, между прочим, скоро сделает мне предложение! — выпалила я ничуть не тише мамы, отчего Руфик поднял на меня растерянный взгляд.

Стушевавшись, я без слов указала на телефон и развела руками, не скрывая своего сожаления. Понятливо улыбнувшись, друг не стал еще больше смущать меня своим присутствием и, неловко помахав похожей на лопату ладонью, побрел к выходу, где недавно скрылась студентка в очках. Мне оставалось только попрощаться с ним молчаливым кивком и в знак признательности приложить к сердцу янтарь с застывшей в нем бабочкой.

— Ты, Динка, не расчесывай мне нервы такими заходами, — ласково проговорила мама после долгой паузы, воцарившейся после неожиданного заявления. — Шо значит, скоро сделает? Я готова буду послушать за вашу свадьбу, когда этот твой кавалерчик хотя бы ляжет в ту сторону.

— Это правда! Мы подадим заявление, как только он закончит большой проект.

— Ладно, — еще немного помолчав, произнесла она наконец, не скрывая подозрительности в голосе. — Но смотри, если он обидит мою доченьку, то я приеду и сделаю ему такой скандал, шо он забудет не только свое имя, но и…

— Правильно, мамочка, — пискнула я, не желая слушать подробности того, как суровая родительница расправится с моим будущим мужем. — Приезжай лучше ты в гости. Я тебя в Кремль свожу, и в наш музей обязательно, и в усадьбу какую-нибудь съездим.

— Если я буду за тобой по музеям бегать, то точно уж свой инфаркт догоню! — величественно припечатала мама. — Все, дочь, умаяла ты меня. Пойду покушаю, шоб поменьше нервов иметь. И ты тоже иди покушай!

На этой назидательной ноте мама попрощалась, сбросив звонок. А я не удержалась от длинного облегченного выдоха, чувствуя себя так, будто из меня выкачали все жизненные соки.

— Может, правда стоит перекусить? Как думаешь? — устало поинтересовалась я у закованной в янтарь пленницы и поднесла ее к люстре, любуясь золотистыми переливами. — Знаешь, мама, когда поест, всегда успокаивается, а мне, наоборот, от переживаний кусок в горло не лезет. Выходит, прожорливой гусеницы из меня бы не вышло, а значит, и бабочки бы не получилось, верно?

Игра света на миг размыла одну из граней, словно моя молчаливая собеседница, соглашаясь, шевельнула длинным усиком.

— Да не очень-то и хотелось, если честно, — ответила я, опуская диковинку. — Вот ты, например, старалась-старалась, деревья без устали обгладывала, окукливалась, сидела там взаперти, все ждала новой жизни, а толку? Так ведь ни разу и не взлетела…

На душе вдруг стало тоскливо, а в носу неприятно защипало. Опять аллергия разыгралась — не стоило так долго сидеть над старыми изданиями. Порывшись в сумке, достала спасительное лекарство, закапала в нос и вышла на улицу. На ходу подняла к слезящимся глазам телефон, который до сих пор сжимала в руке, и открыла галерею с фотографиями. Вот он, злосчастный дизайн-проект. Когда уже можно будет перелистнуть эту жизненную страницу, точно изображение на экране? Раз — и палец скользнул, разворачивая перед глазами стену с постерами, не дающую вздохнуть свободно, как кость в горле. Не будь ее — все переработки и споры с заказчиком ушли бы в прошлое, а дни перестали бы напоминать череду ожиданий, практически застлавшую собой то время, которое мы с Лешей проводили вдвоем. Раньше в памяти моего телефона нередко встречались наши лица: на прогулке, дома или в гостях у друзей. Теперь же здесь хранились рабочие материалы, названия книг, моменты с выставок, снова книги и…

Я замерла, напоровшись на фотографию, сделанную тут, в музее, но резко выбивающуюся из общего ряда. Розовый кончик языка, взятый крупным планом, слизывал сладкую каплю с миниатюрного яблочка. Глядя на снимок, я с трудом сглотнула ставшую вязкой слюну и резким движением протерла слезящиеся глаза. Картинка не изменилась, оставаясь такой же порочной и вместе с тем притягательной. И в соблазнительном лакомстве, и в перемазанных подтаявшим красным кремом пальцах, и в блеске отчего-то припухших губ — в одном этом кадре грехопадения было больше, чем во всем творчестве Босха. Возможно, потому, что в модели я видела не собирательный женский образ, а именно себя: свои губы, свои пальцы, свой язык, будто прильнувший к запретному плоду и изогнувшийся от полученного наслаждения. Видела — и не верила собственной распущенности, застигнутой врасплох совершенно посторонним мужчиной. Я ведь правда просто ела пирожное в музейном кафе! Так? Так. Точно помню, что не кокетничала, не пыталась смутить или обольстить… Как же вышло, что получившаяся фотография вдруг стала воплощением сладострастия? Или дело вовсе не во мне, а в том, кто эту фотографию создал?

Стоя на светофоре перед пешеходным переходом, я перевела взгляд с экрана телефона на его чехол с двумя отделениями для карточек. Из-за проездного выглядывал край визитки — белый, ничем не примечательный прямоугольник, с телефоном и адресом студии. Какие-нибудь менеджеры раздают их, наверное, сотнями, но ассоциировать нечто подобное с экспрессивным фотографом не получалось.

Он ведь мастер своего дела. И предлагал помощь. Так что мне мешает принять предложение? Конечно, выдвинутые условия по меньшей мере странные, но то наверняка было шуткой. В конце концов, существует заказчик, который в случае успеха готов заплатить большие деньги, — более чем достойная альтернатива трем сомнительным свиданиям. Да, уверена, Никита без сомнений согласится на такую замену.

Светофор настойчиво запищал, подмигивая зеленым человечком. Спохватившись, я быстро перешла дорогу, свернула за угол и в растерянности остановилась. Вдалеке, рядом с моим домом, рабочие чинили фонарь, уже давно раздражающий беспрерывным морганием по вечерам. Странно, но такая бытовая, ничем не выдающаяся зарисовка показалась неожиданно важной: вместо того чтобы ждать, не нужно ли самой наладить барахлящую жизнь? Можно долго ходить вокруг сломанного фонаря, ругаться и жаловаться, но он не заработает, пока кто-то не возьмет лестницу и не поменяет перегоревшую лампочку. От этой мысли сердце забилось чаще, уже догадываясь, какую невероятную глупость я намерена совершить.

— Мне только спросить, — предупредила я визитку, вытащив ее из чехла. — Может, он даже не ответит.

Гудок, второй, третий… Ну вот, я хотя бы попробовала и теперь…

— Да! — раздалось в трубке, когда я уже собиралась сбросить звонок. — Нет же, нога вниз, взгляд поверх моей головы. И ладонь на плечо, как до этого. Да, говорите!

— Н-никита? — выдавила я, потерявшись среди брошенных кому-то указаний. — Простите, это Дина. Наверное, я не вовремя, отвлекаю от работы…

— ДИНА! — На другом конце телефона что-то упало, загремело, взвизгнуло и зашипело: — Так, зайки, на сегодня закончили, потом все доделаем. Завтра… нет, послезавтра! Или на следующей неделе, разберемся. Юль, проводи девочек. Давайте, живей, живей… ДИНА, АЛЛО! Ох, блин, уберите уже отсюда зонт, пока кто-нибудь не наеб… эээ… НЕТ, ТЫ НЕ ОТВЛЕКАЕШЬ, У МЕНЯ КАК РАЗ СВОБОДНЫЙ ДЕНЬ!

— Правда? — протянула я с долей сомнения и, не давая себе опомниться, бросилась в омут с головой: — Тогда… тогда могу я попросить о новой фотосессии?