Крепкий ветер на Ямайке

1

Все дети спали долго и проснулись одновременно, как по будильнику. Они сели, стали разом зевать, а потом потягиваться, расправляя онемевшие ноги и спины (вспомним, что им пришлось лежать на твердых досках).

Шхуна шла ровно, слышались тяжелые шаги людей по палубе. Главный и носовой трюмы были объединены, и оттуда, где они находились, было видно, что главный люк открыт. Капитан показался в нем, спустив сначала ноги, и спрыгнул на кучу-малу груза с “Клоринды”.

Некоторое время они просто разглядывали его. Он казался озадаченным и приговаривал себе под нос, будто прикидывая и беря на заметку, что тут есть, а потом что-то яростно крикнул людям на палубе.

— Хорошо, хорошо, — донесся сверху обиженный голос помощника. — Что за спешка-то?

В ответ бормотание капитана разрослось и усилилось, будто голоса сразу десятка людей исходили из его груди.

— А можно нам уже встать? — спросила Рейчел.

Капитан Йонсен круто повернулся — он забыл об их существовании.

— Чего?

— Ну, пожалуйста, можно мы встанем?

— Да подите вы к чертям! — Он пробормотал это так тихо, что дети его не услышали.

Но помощник его услыхал.

— Ай-яй-яй! — сделал он укоризненное замечание.

— Да! Ну-ка, поднимайтесь! На палубу! Живо! — Капитан остервенело схватил и поставил короткую лестницу, чтобы они могли вылезти из люка.

Они были немало удивлены, обнаружив, что шхуна больше не в открытом море. Напротив, она стояла, удобно пришвартованная к небольшому деревянному причалу, в славной бухточке, почти полностью окруженной сушей, а у берега бухточки располагалась славная, хотя и неряшливая, деревенька из белых деревянных домиков, крытых пальмовыми листьями; и колокольня маленькой, сложенной из песчаника церквушки возвышалась посреди изобильной зелени. На набережной стояло несколько разодетых бездельников, глазевших на приготовления к разгрузке. Помощник распоряжался работами команды, вооружавшейся баграми для извлечения грузов и готовившейся к жаркому утреннему труду.

Помощник весело кивнул ребятам головой, но затем перестал обращать на них внимание, и это было очень обидно. Но, по правде говоря, он был очень занят.

В это же время на корме откуда-то появилась компания разношерстных и странноватых молодых людей. Маргарет решила, что таких красавцев ей прежде никогда видеть не доводилось. В них была и стройность, и некая приятная округлость, и одежда на них была изящнейшая (даром что поношенная). А лица! Прекрасные лица овальной формы, с оливковым оттенком! А эти большие нежно-карие глаза в окружении черных ресниц, эти до неправдоподобия карминные губы! Они семенили по палубе, стрекоча что-то друг другу пронзительными голосами, “щебетали, как коноплянки в клетке” и высаживались на берег.

— Кто это такие? — спросила Эмили капитана, который как раз вновь появился на палубе.

— Кто — “кто”? — проворчал он рассеянно и не глядя по сторонам. — А, эти? Феи.

— Эй, давай, давай! — кричал помощник, и в тоне его появилось недовольство.

— Феи? — воскликнула Эмили в изумлении.

Но тут капитан Йонсен начал смущенно краснеть. Он побагровел от загривка до плеши на макушке и ушел.

— Он придуривается! — сказала Эмили.

— Слушайте, а мы-то когда-нибудь сойдем на берег? — сказал Эдвард.

— Нам лучше подождать, пока нам скажут, правда, Эмили? — сказал Гарри.

— Не знала, что в Англии будет, как здесь, — сказала Рейчел, — тут очень похоже на Ямайку.

— Это не Англия, — сказал Джон, — ты, бестолочь!

— Ну, а как же, — сказала Рейчел, — мы же в Англию едем.

— Мы в Англию еще не приехали, — сказал Джон, — мы сейчас остановились в каком-то месте вроде того, где мы набрали всех этих черепах.

— Мне нравится останавливаться в разных местах, — сказала Лора.

— А мне нет, — сказала Рейчел.

— А вот мне нравится, — стояла на своем Лора.

— Куда ушли эти молодые люди? — спросила Маргарет у помощника. — Они вернутся?

— Как продадим груз, они сразу вернутся за платой, — ответил тот.

— Так они не живут на корабле? — допытывалась она.

— Нет, мы наняли их в Гаване.

— Но зачем?

Он посмотрел на нее с удивлением.

— Как зачем, они же и были “дамами” у нас на борту и изображали пассажиров. Ты же не думала, что это были настоящие леди?

— Так они были ряженые? — спросила пораженная Эмили. — Вот смешно!

— Мне нравится по-всякому наряжаться, — сказала Лора.

— А мне нет, — сказала Рейчел, — по-моему, это для малышни.

— А я думала, что это настоящие леди, — призналась Эмили.

— Мы — порядочная корабельная команда, вот мы кто, — сказал помощник чуть суховатым тоном — и без особенной логики, если задуматься. — Так, а теперь спускайтесь на берег и сами себя развлекайте.

Итак, дети спустились на берег, вереницей держась за руки, и прогулялись по городку, совершив экскурсию по всей форме. Лора хотела было отделиться и идти сама по себе, но остальные ей не дали, так что возвратились они тем же нерушимым строем. Они посмотрели на все, на что можно было посмотреть, и никто не обращал на них ни малейшего внимания (по крайней мере, насколько они могли судить), и теперь им не терпелось снова начать задавать вопросы.

В ту пору это было в своем роде очаровательное, маленькое, сонное старинное местечко под названием Санта-Люсия, обособленно расположенное на забытом западном окончании Кубы между Номбре-де-Диос и Рио-де-Пуэркос, отделенное от открытого моря запутанной системой проливов, проходящих сквозь рифы и отмели Изабеллы; в проливах этих могут плавать только ведомые поднаторевшей рукой юркие местные каботажные суденышки, крупный же транспорт избегает их пуще всякой порчи; по суше же это место отделено от Гаваны сотней миль леса.

Было время, эти маленькие порты на берегу Канала де Гуанигуанико были весьма процветающими, поскольку служили пиратскими базами, но то было недолговечное процветание. В 1823 году американская эскадра под командой капитана Аллена совершила героическую атаку на их штаб-квартиру в заливе Сехуапо. После этого удара (хотя потребовались многие годы, чтобы его воздействие сказалось в полной мере) промысел так никогда по-настоящему и не оправился: он хирел и хирел, подобно ручному ткачеству. Деньги можно было заработать гораздо быстрее в таком городе, как Гавана, и с меньшим риском (пусть и способом менее почтенным). Пиратство давно уже перестало быть доходным занятием и потому уже годы как сошло со сцены, но профессиональная традиция в некоей декадентской форме жила еще долго после того, как исчезла экономическая выгода. И вот теперь Санта-Люсия — и пиратство — продолжали существовать, потому что так уж повелось — и без всякой иной причины. О том, что в кои-то веки попадется такая добыча, как “Клоринда”, не стоило даже и мечтать. С каждым годом почва под ногами все сокращалась и сокращалась, и пиратские шхуны оставались гнить у причалов либо позорно шли на продажу и превращались в торговые суда. Молодые люди уезжали в Гавану или в Соединенные Штаты. Девицы зевали. Местные гранды все больше надувались от гордости по мере того, как их число и их собственность таяли, — идиллическая простодушная сельская община, забывшая о внешнем мире и о своем собственном приближающемся полном забвении.

— Не думаю, что мне бы понравилось тут жить, — решил Джон, когда они вернулись на корабль.

Между тем груз был перемещен на набережную, и после сиесты толпа где-нибудь в сотню человек собралась вокруг, переталкиваясь и рассуждая. Аукцион должен был вот-вот начаться. Капитан Йонсен топтался тут же, натыкаясь на всех и каждого, но особенно действуя на нервы помощнику тем, что поминутно выкрикивал указания, противоположные его собственным. Помощник держал в руках гроссбух и пачку ярлыков с номерами, которые он лепил к тюкам и прочей таре с товарами. Матросы сооружали нечто вроде временных подмостков — событие обставлялось со вкусом.

Толпа поминутно росла. Поскольку все они говорили по-испански, для детей это была пантомима: какое-то кукольное представление, а не движения и разговоры настоящих людей. Дети открыли для себя, какая это чарующая игра — наблюдать за иностранцами, простейшие слова которых ничего для вас не значат, и пытаться угадать, о чем они.

Кроме того, все эти люди выглядели так забавно: они расхаживали с видом поистине королевским и беспрерывно пререкались, и курили тонкие черные сигары, голубой дымок поднимался от их чудовищного размера шляп, как от кадил.

На один миг их внимание отвлеклось — толпа внезапно расступилась и на подмостки, шатаясь, поднялась вся команда шхуны, таща пару громадных весов, которые, как и всегда, оказались слишком велики для этого сооружения, и разом убралась вместе с ними в противоположном направлении.

В толпе было довольно много женщин, всё старухи, как показалось детям. Иные были тощие и иссохшие, как обезьянки, но большинство — толстые, а одна толще всех, и к ней относились с величайшим почтением (возможно, из-за ее усов). Это была супруга начальника местной магистратуры, Сеньора дель Илюстриос Хусгадо дель Мунисипаль де Санта-Люсия, так она титуловалась. У нее было кресло-качалка соответствующей прочности и ширины, которое принес косоглазый коротышка-негр и установил в самой середине сцены, прямо напротив платформы. На него она и воссела, а негр стоял сзади и держал у нее над головой фиолетовый шелковый зонтик от солнца.

Не было никаких сомнений, что именно она немедленно стала самым значительным лицом во всем этом сборище.

У нее был зычный бас, и, когда она изъяснялась с некоторой веселостью (а она это делала неоднократно), все его слышали, но по большей части все болтали между собой.

Дети, как это у них водится, продрались сквозь толпу, не слишком заботясь о соблюдении правил приличного поведения, и собрались кучкой у ее трона.

Капитан то ли не понимал ни слова по-испански, то ли вдруг отказался понимать, но только ведение аукциона перешло к помощнику. Последний влез на подмостки и, с важностью приняв на себя эти обязанности, приступил.

Но ведение торгов с аукциона — это искусство: провести успешный аукцион не легче, чем написать сонет на иностранном языке. Вы должны иметь в своем распоряжении способность к красноречию без запинки, дар воодушевлять аудиторию, забавлять ее, критиковать ее, переубеждать ее, пока она не зашумит по нарастающей, будто на богослужении под открытым небом, раз за разом возглашая “Аминь”, пока ею напрочь не будет забыта и цена лота (и что это вообще за лот), и она не начнет получать подлинное удовольствие просто от того, как все вновь и вновь набавляется цена — как чемпион на бильярде наслаждается одной долгой разбивкой.

Маленький уроженец Вены прошел хорошую школу: ему довелось пожить в Уэльсе, а там можно было наблюдать аукционные торги в их пышнейшем цветении. По-валлийски, по-английски или на своем родном наречии он мог вести дело просто превосходно, но, чтобы делать это на испанском, у него не хватало запаса мощности. Аудитория оставалась сурова, холодна, настроена критично, и цену назначала как бы нехотя.

И как будто этой языковой трудности было недостаточно самой по себе, тут еще на своем троне сидела эта неодолимая старая дама, отвлекая своими шуточками те жалкие крупицы внимания, которые он, в ином случае, смог бы пробудить и использовать.

Когда настал черед третьего лота кофе, началась довольно непристойная перебранка. Дети были страшно скандализованы: они никогда раньше не видели, чтобы взрослые вели себя друг с другом настолько грубо. Капитан взял на себя взвешивание, и шум был как-то связан с его манерой склоняться к весам, когда он считывал значение веса. Он был близорук и, наклоняясь, гораздо лучше видел цифры, но это вызвало недовольство покупателей, и они много чего наговорили по этому поводу.

Оскорбленный капитан, стиснув кулаки, принялся отвечать им по-датски. Они возражали ему по-испански с еще большей язвительностью. Он пришел в замешательство и рассердился: пусть тогда сами ведут все дела без него, раз они не способны отнестись к нему с малой толикой вежливости.

Но кто тут был менее пристрастен? Разгневанный помощник взялся утверждать, что выбрать одного из покупателей в равной мере неприемлемо.

В каковой связи в глубинах толстой старой леди началось землетрясение и постепенно набрало силу, достаточную, чтобы поднять ее на ноги. Она взяла Джона за плечи и подтолкнула его перед собой по направлению к весам. Затем в немногих остроумных и звучных словах она огласила свое решение: он должен производить взвешивание.

Аудитория была довольна, но, как только Джон понял, в чем дело, он весь покраснел, и ему захотелось отсюда немедленно улетучиться. Остальные же дети, напротив, были снедаемы завистью.

— А можно я тоже помогу? — пропищала Рейчел.

Отчаявшийся помощник подумал, что тут его последняя надежда. Пока Джон получал инструкции, он собрал остальных детей и, порывшись в пестрой груде одежды, вырядил их всех в некое подобие маскарадных костюмов. Потом раздал им образцы товаров, чтобы они носили их по кругу, и торг начался заново.

Аукцион принял теперь, скорее, характер приходского базара. Даже викарий был в наличии — правда, выбритый не так гладко, как если бы дело происходило в Англии, и вид у него был хитроватый. Он был одним из немногих покупателей.

Дети вовсю наслаждались доставшейся им ролью, то держались важно, то кривлялись и дергали друг друга за тюрбаны. Но здесь толпа была латинская, а не северная, и все их прелестные выходки вместе взятые не имели успеха и не возбудили никакого интереса. Продажи шли хуже, чем прежде.

Тут было только одно исключение — его составляла важная старая леди. Ее внимание (благодаря ее собственному поступку) обратилось к детям, и теперь оно сосредоточилось на одном из них, Эдварде. Она притянула его к своей груди, как мамаша в мелодраме, и ее волосатый рот одарил его тремя звучными поцелуями.

Эдвард мог сопротивляться не более, чем если бы был стиснут питоном. Того больше, эта неимоверная женщина зачаровала его, как будто и в самом деле была питоном. Он лежал у нее на руках безвольный, смущенный и подавленный, но без всякой реальной мысли о бегстве.

Так дело и шло: с одной стороны, никем не замечаемое жужжание помощника, с другой — это грандиозное создание, которое по-прежнему отпускало свои шуточки и по-прежнему господствующее над всем вокруг неожиданно вспоминало об Эдварде, и одаряло его парой поцелуев, похожих на разрывы бомб, потом совсем о нем забывало, а чуть позже вспоминало и снова тискало его в объятьях, потом вновь роняло свои остроты, потом почти роняло Эдварда, вдруг поворачивалось кругом, чтобы метнуть стрелу в стоящую позади толпу, — оно приводило в безысходное отчаяние несчастного аукционера, видевшего, как лот за лотом уходят за десятую часть стоимости, а то и вовсе не находят покупателя.

Однако у капитана Йонсена возникла собственная идея, как оживить приходской базар, который, казалось, уже потерпел полный провал. Он поднялся на борт и смешал несколько галлонов зелья, известного среди алкоголиков под именем “Кровь палача” (в его состав входят ром, джин, бренди и портер). Невинное (как пиво) на вид, освежающее на вкус, оно имеет свойство более разжигать, чем утолять жажду, и, проделав одну брешь, вскоре разрушает всю крепость.

Затем он разлил его по кружкам, с простодушным видом заметив, что это знаменитый английский кордиал, и раздал детям для распространения в толпе.

Кубинцы сразу начали выказывать куда больший интерес к детям, чем прежде, когда те разносили всего лишь образцы аррорута, и вместе с их популярностью росло и их собственное удовольствие, и подобно маленьким Ганимедам и Гебам в духе рококо, они сновали туда и сюда в толпе, раздавая соблазнительный яд всем желающим.

Увидев, что тут готовится, помощник в отчаянии хлопнул себя по рту и простонал:

— Ох, ну ты и болван!

Но сам капитан был очень доволен своей хитростью: он потирал руки, ухмылялся и подмигивал.

— Повеселее стало… хм… а?

— Подожди — увидишь! — Вот и все, что позволил себе сказать помощник. — Ты просто подожди и увидишь!

— Посмотри на Эдварда! — сказала Эмили, обращаясь к Маргарет. — Он совершенно отвратителен!

Это была правда. Самую первую кружку ему отдала толстая сеньора — с более чем материнской заботливостью. Эдвард сейчас был зачарован, он полностью находился в ее власти. Он сидел, уставясь в ее маленькие черные глазки, а его собственные большие карие подернулись влагой умиления. Он, правда, избегал ее усов, но зато ее щеке возвращал поцелуи добросовестно. Все это делалось чисто инстинктивно, ведь у них не было никакой возможности обменяться хоть единым словом. “Природа лезет напоказ, как бы подцепленная вилкой…” — тут был как раз такой случай, будто кто-то с удовольствием поддел Природу этой самой вилкой.

Тем временем на остальную толпу ликер подействовал именно так, как предвидел помощник. Вместо того чтобы стимулировать публику, он полностью растворил те немногие крупицы внимания, которые до той поры она еще уделяла торгам. Он спустился с платформы, в отчаянии отказавшись от всех дальнейших попыток. Ибо толпа теперь разбилась на маленькие кучки, рассуждавшие и спорившие о своих собственных делах, как если бы они все находились в кафе. Помощник же, в свою очередь, поднялся на борт и заперся в своей каюте — пусть капитан Йонсен расхлебывает кашу, которую сам заварил!

Но увы! Не родился еще на свет распорядитель сборищ худший, чем капитан Йонсен: он был совершенно неспособен ни понимать толпу, ни управлять ею. Все, что он мог придумать, это продолжать потчевать публику еще усиленней.

Для детей же спектакль был захватывающий. Вся натура этих людей, казалось, переменилась, стоило им напиться: прямо у детей на глазах что-то как бы развалилось и рассыпалось, будто лед растаял. Не надо забывать, что для них все это было пантомимой; ни слова в объяснение, зато зрение их обрело необычайную ясность.

Это было, как если бы всю толпу разом погрузили в воду, и что-то во всех присутствующих оказалось растворено и вымыто прочь, в то время как общая структура сборища все еще сохранялась. Тон голосов изменился, разговоры теперь стали куда более медленными, а движения — неспешными и плавными. На лицах появилось выражение большего чистосердечия и в то же время они стали походить на маски: теперь они меньше скрывали, да меньше стало и такого, что стоило скрывать. Двое мужчин даже принялись бороться, но боролись так неумело, будто борьба происходила по ходу представления пьесы в стихах. Разговор, который до того имел начало и конец, теперь разрастался бесформенно и беспредельно, а женщины без конца смеялись.

Один старый джентльмен, весьма прилично одетый, растянулся во весь рост на грязной земле, головой в тени восседавшей на троне леди, накрыл лицо носовым платком и погрузился в сон; трое других мужчин средних лет, каждый держась одной рукой за другого ради сохранения контакта, а вторую используя для жестикуляции, вели бесконечную кудахчущую беседу, страшно заикаясь и спотыкаясь на каждом слове, но никогда полностью ее не прекращая — наподобие старенького двигателя.

Собака носилась среди них, неустанно виляя хвостом, и никто ее ни разу не пнул. Наконец она обнаружила старого джентльмена, уснувшего на земле, и начала с воодушевлением вылизывать ему ухо — такого случая ей явно раньше не представлялось.

Старая леди тоже погрузилась в сон, и во сне стала слегка сползать набок: она могла бы даже вывалиться во сне из кресла, когда бы ее негр не послужил ей подпоркой. Эдвард ее покинул и присоединился к другим детям с видом несколько пристыженным, но они ему ничего не сказали.

Йонсен озирался кругом в недоумении. С чего бы Отто прекратил торги, толпа-то теперь нализалась и была готова? Правда, у него, вероятно, могла оказаться какая-то серьезная причина. Непросто понять этого помощника, но парень он умный.

Истина состояла в том, что голова у Йонсена была слабовата для такого ликера, пробовал он его очень редко и мало что знал о коварных аспектах его действия.

Он шагал взад и вперед по пыльному причалу своей обычной медленной шаркающей походкой, с несчастным видом свесив голову, по временам естественнейшим образом стискивая руки и даже подхныкивая. Когда священник подошел к нему потихоньку и предложил цену сразу за все, оставшееся нераспроданным, он лишь тряхнул головой и продолжал свое шарканье.

Во всей этой сцене было что-то слегка напоминающее кошмарное сновидение, и потому она так приковала внимание детей и была уже почти на той грани, где внушила бы им страх. В ней было какое-то напряжение, и Маргарет наконец сказала:

— Давайте пойдем на корабль.

Так что все они поднялись на борт и почувствовали какую- то свою незащищенность, хотя и спустились в трюм, который был самым безопасным местом — ведь они уже ночевали там. Они сидели на кильсоне, ничем особенно не занимаясь и ничего не говоря, охваченные смутными и мрачными предчувствиями, на смену которым пришла опустошенность и тоска.

— Ох, вот бы тут была моя коробка с красками! — сказала Эмили со вздохом, донесшимся как будто из самой глубины ее ботинок.