Крепкий ветер на Ямайке

3

Единственным врагом у детей на борту шхуны (а она вскоре снова вышла в море, и они опять оказались у нее на борту) была большая белая свинья. (Там была и еще одна, черная.)

У этой свиньи совершенно отсутствовала способность к самостоятельному суждению. Она никогда не могла сама выбрать место, куда бы ей лечь, но всегда готова следовать чужому мнению, так что какую бы позицию вы ни заняли, она тут же решала, что это и есть наилучшее, единственно подходящее место, заявлялась туда и прогоняла вас прочь.

Если принять во внимание, как трудно найти на палубе местечко в тени во время безветрия или сухое местечко, когда дует сильный бриз, эта ее манера досаждала просто адски. Вы совершенно беспомощны против большой свиньи, когда та норовит навалиться вам на спину.

Маленькая черная свинья тоже, бывало, могла причинить неудобство, это так, но происходило это исключительно от избытка дружелюбия. Она терпеть не могла, когда на нее не обращали внимания, того менее ей нравилось лежать, привалясь к материи неодушевленной, если можно было найти какой-нибудь живой пуфик.

На северный берег мыса Сан-Антонио можно высадиться на шлюпке, если вы сумеете выбрать подходящий участочек. За полосой кустарника шириной в пятьдесят ярдов располагается открытое место площадью в пару акров: его нужно пересечь, и среди острых коралловых скал в дальнем конце среди низкорослой поросли обнаружатся два родника, из них лучший тот, что севернее.

И вот, стоя без движения из-за штиля на некотором расстоянии от Мангровых отмелей, капитан Йонсен как-то утром послал на берег шлюпку добыть воды.

Жара была неимоверная. Канаты висели, как дохлые змеи, паруса отяжелели, как драпировка какого-то зловещего изваяния. Железные стойки парусинового тента до волдырей обжигали неосторожно прикоснувшуюся к ним руку. На незащищенных местах палубы смола иссохла так, что пошла трещинами. Дети лежали, отыскав небольшой участок в тени и дыша с трудом, а маленькая черная свинья возбужденно повизгивала, пока не нашла чей-то удобный живот, к которому и примостилась.

Большая белая свинья их еще не обнаружила.

С безмолвного берега доносилась редкая ружейная пальба. Посланная за водой команда стреляла по голубям. Море было как глянцевая равнина, переливающаяся ртутным блеском, настолько недвижная, что невозможно было отличить берег от его отражения, пока случайное вторжение пеликана не разбило эту иллюзию. Команда с бесконечной медлительностью починяла паруса в тени под тентом — вся, за исключением одного негра, который сидел верхом на бушприте, широко расставив ноги в штанах, и восхищенно любовался оскалом собственной улыбки, отраженной внизу в зеркале воды. Его плечи радужно поблескивали на солнце: в таком сиянии даже негр не мог оставаться черным.

Эмили тяжело переживала утрату Джона, но маленькая черная свинья сопела в высшей степени удовлетворенно, дружески зарывшись пятачком ей в подмышку.

Когда нагруженная лодка вернулась, выяснилось, что ее команда, помимо охоты на голубей и серых земляных крабов, провернула еще одно дельце. Они выкрали козла у одинокого рыбака.

Они как раз только что стали переваливать через борт, когда большая белая свинья обнаружила компанию под тентом и изготовилась к атаке. Но тут козел проворно перескочил через фальшборт и, не приостановившись ни на минуту, чтобы оглядеться, нагнул голову и бросился в бой. Он боднул старую свинью прямо под ребра, так что у нее совсем перехватило дух.

И тут началась битва. Козел нападал, свинья пронзительно визжала и отчаянно пихалась. Каждый раз, как козел появлялся перед ней, свинья вопила, будто ее режут, но, как только козел отступал, свинья сама шла в наступление. Козел, с бородой, развевающейся, как у пророка, с глазами, налившимися кровью, и коротким хвостом, трепещущим, как ягненок у материнского вымени, наскакивал, отскакивал, весь изогнувшись для очередного набега, но с каждым нападением его заходы становились все короче и короче. Свинья загнала его в угол.

Внезапно свинья издала ужасающий визг, видимо, сама пораженная своей безрассудной смелостью, и бросилась в атаку. Она зажала козла в углу у брашпиля и в течение нескольких блистательных мгновений закусала его и потоптала.

Это был очень смирный козел, и вскоре он был препровожден в предназначенное ему помещение, но дети готовы были полюбить его навеки за героическое сражение, данное им старому тирану.

Но эта свинья была не совсем уж бесчувственной. В тот же самый день она валялась на люке, пожирая бананы. Корабельная обезьянка качалась на свободном конце каната, и, заприметив желанную добычу, все раскачивалась и раскачивалась, пока наконец не подобралась так близко, что смогла уже ухватить ее прямо между свинячьих ножонок. Нельзя было и вообразить, что неподвижная маска свиньи может приобрести выражение такого изумления, такого смятения, такого горя из-за нанесенного ей незаслуженного оскорбления.