Крепкий ветер на Ямайке

2

Ближе к ночи, когда все дети разошлись по своим лежанкам, уже в полусне они увидали, как в отверстии люка то внезапно появляется, то вновь исчезает огонь фонаря. Он был в руках у маленького обезьяноподобного Хосе (они уже решили, что из всей команды он самый красивый). Он приветливо скалился и манил их рукой.

Эмили была слишком сонной, чтобы двинуться с места, то же и Лора с Рейчел, так что, оставив их лежать, остальные — Маргарет, Эдвард и Джон — выбрались на палубу.

Стояла таинственная тишина. Никаких признаков присутствия команды, за исключением Хосе. В ярком звездном свете город казался необыкновенно красивым; из большого дома у самой церкви доносилась музыка. Хосе проводил их на берег и дальше до самого этого дома, встал на цыпочки, приник к жалюзи и знаком пригласил их присоединиться к нему.

В ярком луче света лицо его преобразилось, так он был поражен открывшейся внутри роскошью.

Дети дотянулись до края окна и тоже стали разглядывать, что там внутри, забыв про москитов, пожирающих их шеи.

Зрелище было грандиозное. Дом принадлежал начальнику магистратуры, и в данный момент тот давал обед в честь капитана Йонсена и его помощника. Сам он сидел во главе стола, в мундире, с чопорным видом, а его маленькая бородка казалась даже еще более чопорной, чем он сам. Его чувство собственного достоинства было того разряда, который коренится в привычной скрытности и сдержанности — сродни ежеминутному замиранию дичи, почуявшей охотника, и, полная ему противоположность, тут же сидела его жена (важная сеньора, уделившая столько лестного внимания Эдварду), в отличие от супруга, без труда производившая впечатление, но делавшая это не благодаря тому же чувству достоинства, а из наигранной импульсивности и вульгарности, пересиливавшей достоинство. И в самом деле, ее стремительные жесты производили львиную долю эффекта по контрасту с сугубой церемонностью позы, в которой она сидела.

В момент, когда дети прильнули к окну, она, должно быть, дошла до того, что пустилась в разговор по поводу размеров собственного пуза, потому что она вдруг схватила помощника за его робкую руку и волей-неволей заставила себя потрогать, как бы прибегая к решающему аргументу.

Что до ее мужа, то он ее при этом вроде бы и не видел, то же и слуги; вот такая это была вельможная дама.

Но вовсе не она, а яства на столе захватили все внимание Хосе. Они были поистине достойны восхищения. В один прием на стол были поданы томатный суп, груда кефали, раки, огромный морской окунь, земляные крабы, рис с жареным цыпленком, молодая индейка, бараньи ножки, дикая утка, бифштекс, жареная свинина, блюдо диких голубей, сладкий картофель, юка, вино и гуайява со сливками. Такое угощение требовало немалого времени.

Капитан Йонсен и леди, казалось, были в отличных отношениях: он приставал к ней с каким-то проектом, а она, ни на минуту не теряя благодушия, отвергала его притязания. О чем они беседовали, дети, конечно, слышать не могли. А речь-то, на самом деле, шла как раз о них, о детях. Капитан Йонсен пытался склонить леди к разговору о том, как бы ему распорядиться своим импровизированным детским садом: самым разумным решением было бы оставить всех детей в Санта-Люсии, более или менее под ее опекой. Но у нее был большой опыт по части того, как уклоняться от всякой докуки. И не раньше, чем кончился банкет, до него дошло, что никакого соглашения добиться ему так и не удалось.

Но задолго до этого момента, задолго до того, как завершился обед и начались танцы, дети устали подглядывать за представлением в начальственном доме. Так что Хосе, по- прежнему на цыпочках, удалился вместе с ними и повел их куда-то по глухим закоулкам близ пристани. Вскоре они подошли к таинственной дверце у подножия лестницы; там, как бы на страже, стоял негр. Но чернокожий страж не сделал никакой попытки задержать их, и, во главе с Хосе, они поднялись по нескольким лестничным пролетам и оказались в большой комнате наверху.

Воздух там был такой спертый, что казалось, сквозь него проталкиваешься с трудом. Помещение было битком набито неграми, попадались и довольно чумазые белые, среди которых они опознали большую часть остальной команды со шхуны. В дальнем конце находилась самая примитивная сцена, какую только можно вообразить: там стояла колыбель и на конце веревочки болталась большая звезда. Это было, видимо, Рождественское представление — хотя и рановато по сезону. Пока начальник магистратуры развлекал пиратского капитана с помощником, священник устроил его в честь пиратской команды.

Рождественское представление — и с настоящим рождественским волом.

Вся эта публика собралась часом раньше, чтобы поглядеть на выход коровы. Дети попали сюда как раз вовремя.

Комната находилась в верхней части склада, построенного, по какому-то тщеславному капризу, на английский манер, высотой в несколько этажей, и была снабжена обычной большой дверью, которая открывалась в никуда, а поверху сквозь дверной проем проходила балка с блоком и лебедкой. Когда-то немало золотого песка и аррорута было поднято сюда с ее помощью, но теперь ею, как по большей части и всем остальным в Санта-Люсии, давно уже перестали пользоваться.

Однако сегодня новый канат был пропущен через блок, и широкая подпруга обнимала талию протестующей старой коровы священника. Маргарет и Эдвард робко мешкали у самого верха лестницы, но Джон, наклонив голову и, как крот, прорывая себе ход сквозь толпу, не успокоился, пока не добрался до открытого дверного проема. Там он остановился, вглядываясь в темноту, и увидел медленно вращающуюся корову, как бы шествующую по воздуху в ярде от порога, и при каждом ее обороте негр, вытягиваясь на пределе потери равновесия, пытался ухватить ее за хвост и вытащить на берег.

Джон в сильном возбуждении высунулся наружу слишком далеко. Он потерял равновесие и упал прямо наземь, с высоты сорока футов, вниз головой.

Хосе издал крик ужаса, сиганул на спину коровы и в один миг спустился с нею вниз — прямо как в кино, если бы его уже на тот момент изобрели. Он должен был выглядеть очень комично. Но что в это время происходило у него внутри, трудно даже представить. Такая ответственность не часто выпадала на долю старого матроса, и по этой причине он, вероятно, тем сильнее ощущал ее тяжесть. Что до толпы внизу, она не сделала попытки прикоснуться к телу до тех пор, пока Хосе не завершил свое нисхождение; люди стояли, отступив и давая ему возможность хорошенько его разглядеть, потормошить его и так далее. Но было совершенно ясно, что шея у мальчика сломана.

Маргарет и Эдвард, однако, не имели никакого ясного представления о происходящем, поскольку сами не видели, как Джон упал. Поэтому они были сильно раздосадованы, когда двое из команды шхуны появились перед ними и настоятельно потребовали, чтобы они тут же отправлялись назад и ложились спать. Им хотелось узнать, где Джон, но даже еще больше — где Хосе и по какой причине им не позволяют остаться. Однако они подчинились, за бесполезностью всяких расспросов, и двинулись в обратный путь.

Они как раз уже собирались взойти на борт шхуны, как вдруг слева от них раздался сильнейший хлопок, будто выстрелила пушка. Они обернулись и, оглядывая тихий, серебряный городок с купами пальм и холмами на заднем плане, увидели большой огненный шар, движущийся с громадной скоростью. Шар был довольно близко от поверхности земли и не так уж далеко от них — сразу за церковью. А потом от него остался след в виде массы светящихся точек — бриллиантово-синих, зеленых и рдяных. Какое-то время они парили неподвижно, потом полопались, и в воздухе ненадолго разнесся сильный запах серы.

Они все были напуганы этим метеором, матросы даже сильнее, чем дети, и поспешили подняться на борт.

Вскоре после полуночи Эдвард вдруг позвал спящую Эмили.

Она проснулась.

— Что такое?

— Это ведь вроде как коров ловят, да? — спросил он в сильном волнении; его глаза при этом оставались плотно сомкнуты.

— В чем дело?

Он не отвечал, и тогда она разбудила его — или только подумала, что разбудила.

— Я только хотел узнать, ты правда Зомфанелия и ловишь коров? — пояснил он умоляющим тоном и тут же снова крепко уснул.

Поутру им легко могло представиться, что все бывшее накануне им просто приснилось — если бы пустая постель Джона не приводила их в замешательство.

И все же, как будто благодаря какой-то невысказанной догадке, никто ничего не говорил по поводу отсутствия Джона. Никто ни о чем не спрашивал Маргарет, и она тоже не выражала желания дать какие-то пояснения. Ни тогда, ни позже никто из них ни разу не упомянул его имени, и если бы вы даже коротко сошлись с детьми, то никогда бы не смогли догадаться по их речам и поведению, что он вообще когда-нибудь существовал.