Крепкий ветер на Ямайке

1

Презрение, которое они уже и до того испытывали к Маргарет, полное отсутствие сочувствия к ее очевидному нездоровью и страданиям находились в прямой пропорции к тому, насколько она ушла от детского образа и исказила его.

Это преступление казалось им делом рук взрослого человека: такое впечатление возникало из-за его безысходной немотивированности; но чтобы его совершил кто-то ее лет и ее воспитания — это было совершенно чудовищно. Ее подняли за руки со ступеньки, на которой она все еще сидела, и, ни секунды не колеблясь (тут еще сыграло роль, что одновременно ее схватило слишком много доброхотов), бросили в море.

Но все же выражение ее лица, когда — как большая белая свинья во время шквала — она вот-вот уже должна была пропасть из виду с наветренной стороны, оставило в душе у Отто впечатление незабываемое. Ведь, в конце концов, она была героиня его романа.

Тело голландца вынесли на палубу. Капитан Йонсен спустился вниз и наклонился над бедной маленькой Эмили. Она еще сильнее зажмурилась, ощутив на своем лице его горячее дыхание. Она не открывала глаз, пока снова не осталась в полном одиночестве — и снова закрыла, когда вскоре пришел Хосе со шваброй, чтобы вымыть в каюте пол.

Вторая шлюпка, на которой возвращались остальные члены команды вместе с детьми, едва не наскочила на Маргарет, прежде чем они ее заметили. Она плыла без всякой надежды на спасение, но в полном молчании, волосы залепили ей глаза и рот и теперь расплылись по поверхности воды, а сама голова ушла под воду. Они втащили ее в шлюпку и посадили к корме, вместе с другими детьми. Так они снова встретились. Она была насквозь мокрая, и все, естественно, от нее отодвинулись, и, однако, она теперь вновь была одной из них. Они сидели и пристально ее разглядывали — смотрели широко раскрытыми глазами, и все были серьезны, но никто ничего не говорил. Маргарет, стуча в изнеможении зубами, безуспешно пыталась скручивать и выжимать подол своего платья. Она тоже не произнесла ни слова, и тем не менее чуть погодя и она, и другие дети почувствовали, что между ними будто что-то оттаяло.

Что касается гребцов, они ни на минуту не задумались, как она попала в воду. Они предположили, что она случайно поскользнулась и свалилась за борт, но не особенно этим интересовались, тем более что были всецело поглощены своей работой, маневрируя вокруг шхуны, дабы оказаться у нее с подветренной стороны и вскарабкаться на борт. На корме все были в потрясении от этих страшных дел, и, когда они поднялись на борт, никто не обратил на них внимания.

Оказавшись снова на борту, Маргарет, как встарь, направилась прямо в сторону бака, спустилась по трапу в носовой трюм и разделась; остальные дети следили за каждым ее движением с непритворным интересом. Потом она завернулась в шерстяное одеяло и легла.

Никто из них не понял, как это случилось, но меньше чем через полчаса они, все пятеро, были поглощены игрой в “рассказ-с-продолжением”. Спустя некоторое время кто-то из команды подошел, заглянул в люк, крикнул остальным: “Так и есть!” и снова скрылся. Но они его не видели и не слышали.

Однако отныне атмосфера на шхуне претерпела изменения. Сказывалось воздействие тяготевшего над маленьким сообществом убийства. Факт состоял в том, что кровь голландского капитана была первой кровью, пролитой на борту шхуны, во всяком случае за время занятий этим ремеслом (я не беру в расчет внутренние раздоры). Обстоятельства этого кровопролития глубоко потрясли пиратов, им открылась такая извращенность человеческой природы, какая им и не снилась, но, кроме того, оно послужило причиной появившегося у них неуютного ощущения вокруг шеи. До тех пор пока они ограничивались своего рода буйными проказами, вероятно, ни один американский военный корабль не получил бы приказ пуститься за ними в погоню и воздать им за содеянное: высшие военно-морские власти, естественно, уклонялись от любых подобных контактов, нелепых и для них бесславных; но, предположим, пароход заходит в порт и заявляет о насильственном похищении своего капитана. Или, что еще хуже, помощник с парохода взял проклятую подзорную трубу и углядел, как окровавленное капитанское тело совершает свое последнее погружение. Преследование становилось более чем вероятным.

А предстань они перед судом, вряд ли будет иметь смысл оглашать заявление типа: “Нет, не мы, взрослые мужчины, совершили это злодеяние, а одна из наших юных узниц женского пола”.

Из пароходного судового журнала капитан Йонсен выяснил, где они находятся, так что шхуна легла на другой галс и взяла курс на Санта-Люсию, свое постоянное убежище. Маловероятно, рассудил он, что сейчас какой-нибудь британский военный корабль все еще крейсирует в районе происшествия с “Клориндой” — у них слишком много других дел; и у него были основания (обходившиеся весьма недешево) надеяться, что власти испанские слишком досаждать ему тоже не будут. Он не любил возвращаться домой с пустопорожним судном, но в данном случае поделать ничего было нельзя.

Явным признаком того, что атмосфера на шхуне переменилась, было стихийное ужесточение дисциплины. Никто не выпил больше ни капли рома. На вахте стояли регулярно, как на военном линейном корабле. Шхуна стала более опрятной, теперь она больше походила на обычное судно.

Гром был зарезан и съеден на следующий же день, без всякого снисхождения к чувствам его обожателей; в самом деле, вся ласковость по отношению к детям исчезла. Даже Хосе прекратил с ними играть. С ними обращались теперь с бесстрастной суровостью и не без опаски — как будто до этих незадачливых людей наконец дошло, какая дьявольская закваска проникла в их квашню.

Для самих детей эта перемена оказалась настолько чувствительной, что они даже забыли погоревать о гибели Грома — за исключением Лоры, ее лицо полдня горело краской гнева.

Но с другой стороны, корабельная обезьянка, которой теперь некого стало дразнить, почти помирала со скуки.