Криминалист 5

Глава 5 Странное слово

Поланко замолчал. Сглотнул.

— Рука в черной перчатке. Потом голова. Лицо закрыто черной тканью, видно только глаза. Он вылез из шахты бесшумно, как змея. Повис на руках, спрыгнул. Мягко, почти без звука. Кроссовки на тонкой подошве.

— Он что-нибудь сказал?

— Шепотом. По-французски сначала, одно слово, «парфэ». Потом по-английски: «Хорошо. Стремянку уберите. Ждите в коридоре. Я позову.»

— Вы убрали стремянку?

— Сложил, отнес обратно в кладовку. Потом стоял в коридоре перед дверью зала. В темноте. Минут… не знаю. Двадцать? Тридцать? Время растянулось. Я слышал тихие звуки из зала, почти ничего, легкие щелчки, один раз короткое шипение, как от паяльника.

Паяльник. Вор нес с собой портативный паяльник, газовый или батарейный? В семьдесят втором году батарейные паяльники существовали, но редко. Скорее газовый, бутановый. Компактный, бесшумный, идеальный для полевой работы.

— Потом?

— Потом тишина. И шепот из зала: «Готово.» Я вошел. Он стоял у витрины. Витрина открыта, крышка сдвинута. На бархатной подушечке записка вместо камня. Я не читал, не до того было. Он сказал: «Стремянку.»

— Вы снова принесли стремянку.

— Да. Из кладовки. Раскрыл, поставил под шахту. Он поднялся, заглянул внутрь, потом повернулся ко мне и сказал… — Поланко нахмурился, вспоминая. — Странное слово. Французское. Что-то вроде «мерси боку, мон ами». Потом добавил: «Деньги получите на днях. Тем же способом. Спасибо, мистер Поланко. Вы свободный человек.»

Я записал фразу. «Мерси боку, мон ами» «Большое спасибо, друг мой.» Стандартный французский. Но Поланко сказал «странное слово». Одно слово, не фразу.

— Стивен, вы сказали странное слово. «Мерси боку, мон ами» это обычная фраза. Что именно показалось вам странным?

Поланко наморщил лоб.

— Нет, не «мерси боку». Раньше. Когда он вылез из шахты в первый раз. Он сказал «парфэ», это я знаю, это «отлично». Но потом, пока возился с витриной, я слышал, как он бормотал себе под нос. Одно слово, несколько раз. Не по-французски. Другое. Короткое, резкое.

— Какое слово?

— Что-то вроде… «верд-амт». Или «фер-дамт». С «д» на конце. Повторил раза три, когда что-то не получалось с витриной. Потом переключился на французский. Но то слово не французское. Я жил в Майами, там много французов и гаитян. Этот звук другой.

«Вердамт.» Я замер, ручка застыла над блокнотом. Немецкое ругательство. «Verdammt» значит «проклятие» или «черт возьми». Обычное выражение досады, которое вырывается автоматически, когда что-то не ладится.

Автоматически. Не по-французски. По-немецки.

«Дюваль» ругался по-немецки.

Француз, ругающийся по-немецки, когда теряет контроль. Несколько вариантов, он билингв, выросший на границе Франции и Германии, например в Эльзасе, Лотарингия. Или немец, безупречно говорящий по-французски, но возвращающийся к родному языку в момент стресса. Или швейцарец из немецкоязычного кантона.

Швейцарец. Краситель «Чиба-Гайги» из Базеля. Швейцарского Базеля, где говорят по-немецки.

— Стивен, вы молодец. Это важно. — Я записал: «Подозреваемый произнес нем. слово „verdammt“ в момент затруднения. Возможно немецкоязычный, не франкоязычный. Эльзас? Швейцария? Германия?»

— Что он сказал? — спросил Поланко.

— Ничего такого. Просто выругался. Продолжайте. Он залез в шахту. Дальше?

— Залез. Голова, плечи, исчез внутри. Я слышал, как он ползет, тихий шорох, удаляющийся. Потом тишина. Я поставил решетку на место, закрутил винты.

— Четыре винта. Вы торопились?

Поланко опустил глаза.

— Очень. Руки тряслись. Отвертка соскальзывала. Один винт закрутил криво, почувствовал, что резьба идет неровно, но не стал переделывать. Хотел закончить и уйти. — Помолчал. — Сложил стремянку, отнес в кладовку. Закрыл дверь зала. Прошел по коридору к служебному выходу. Выключил дверную сигнализацию, вышел, включил обратно. Дошел до машины. Руки дрожали так, что не мог попасть ключом в замок зажигания. Три попытки.

— Во сколько вы выехали?

— Час двадцать, час двадцать пять. Приехал домой в час сорок. Лег, но не спал. Курил. Всю ночь.

— Утром вы приехали обратно и обнаружили пропажу, потом сказались больным.

— Не мог туда идти. Не мог смотреть Бакстеру в глаза. Ему, Мартинесу, Питерсу. — Поланко вытер нос платком. — Они хорошие люди. А я… я продал их за двадцать тысяч.

Я дал ему минуту. Налил воды из стакана в бумажный стаканчик, протянул. Поланко выпил двумя глотками.

— Стивен, опишите еще раз руки «Дюваля». Вы сказали при аресте, что у него руки слишком необычные для ученого. Что вы имели в виду?

— Когда он приходил ко мне домой. Первый раз. Сидел на диване, разговаривал. Руки на коленях. Я заметил, что пальцы длинные, тонкие, но не как у пианиста. Мозоли. На подушечках пальцев и на ладонях, у основания. Мозоли от турника, от перекладины, от веревки. Я занимался гимнастикой в школе на Кубе, знаю, как выглядят такие руки. Этот человек лазает регулярно.

— Скалолаз?

— Или гимнаст. Или альпинист. Или солдат, который тренируется на полосе препятствий. — Поланко покачал головой. — Он не похож на ученого. Не похож на коллекционера. Под костюмом тело спортсмена. Когда он встал, я заметил, как двигается, легко, без лишних движений. Как кот. Каждый шаг точный.

Я записал все. Мозоли, пластика, точность движений. Тренированное тело под дорогим костюмом. Бывший военный? Спецназ? Я думал об этом с самого начала, но показания Поланко подтвердили эту догадку.

— Лицо. Описание. Подробно.

— Лицо узкое, скулы высокие. Нос прямой. Брови темные, густые. Глаза карие, но… — Поланко нахмурился. — Не уверен. Один раз, когда он повернулся к свету, мне показалось, что цвет немного другой. Как будто… неестественный.

Контактные линзы для изменения цвета глаз? В семьдесят втором году это дорогая редкость, но существует. Косметические линзы «Уэсли-Джессен» появились в конце шестидесятых. Если «Призрак» использовал парик и линзы, значит, настоящий цвет глаз неизвестен.

— Что-нибудь еще? Шрамы, родинки, татуировки?

— Нет. Ничего. Кожа чистая, ухоженная. Руки чистые, ногти короткие, аккуратные. — Поланко подумал. — Одно. Запах. Он пах одеколоном, что-то цитрусовое, свежее. Но когда наклонился к карте зала, я уловил другой запах, под одеколоном. Металл. Или машинное масло. Слабый, но я почувствовал.

Металл. Машинное масло. Запах оружия? Или запах инструментов, отмычек, бокорезов, паяльника? Человек, работающий с металлом, пропитывается этим запахом. Не отмыть, не заглушить одеколоном.

— Стивен, последний вопрос. «Дюваль» говорил, куда он направится после кражи? Где планирует жить, как выехать из страны?

— Нет. Ни слова. — Поланко развел руки. — Я вообще ничего не знаю о нем. Не знаю его настоящего имени. Не знаю, где он жил в Вашингтоне. Не знаю, куда ушел камень. — Помолчал. — Он появился дважды, один раз предложить сделку, второй, чтобы показать план. Оба раза приходил сам. Я не мог с ним связаться. Не имел ни номера телефона, ни адреса. Ничего.

— Как он сказал вы получите вторую выплату?

— «Тот же способ.» Камера хранения на «Юнион Стейшн». Утром я нашел ключ под ковриком от ячейки двести три. Съездил туда и забрал конверт с десятью тысячами. — Поланко посмотрел на меня. — Все. Это все, что я знаю. Клянусь.

Я выключил магнитофон. Катушки остановились.

Посмотрел на часы. Поланко сидел, опустив голову. Опустошенный. Раздавленный.

Человек, продавший совесть за двадцать тысяч и потерявший все остальное, работу, свободу, самоуважение. Мне не жалко, но и злости нет. Поланко пешка, которую «Призрак» использовал и выбросил. Вор знал, что рано или поздно мы найдем сообщника. Поланко расходный материал, след, намеренно оставленный для отвлечения внимания, пока настоящий призрак уходил с камнем.

Я встал.

— Стивен, вас отвезут в изолятор. Завтра утром я свяжусь с прокурором. Ваше сотрудничество будет учтено.

Поланко кивнул. Не поднял глаза.

Я вышел из допросной. Коридор четвертого этажа пустой и темный. Шаги гулко отдавались от стен.

Будильник зазвенел в шесть утра. Три часа сна.

Глаза как наждачная бумага, во рту вкус вчерашнего кофе. Душ, бритва, чистая рубашка, галстук темно-синий, без узора. Кофе, два яйца, тост.

Радио на кухне бормотало новости, о том, что президент Никсон отрицает причастность к прослушке, а сенатор Эрвин требует продолжения расследования. Скоро начнется Олимпиада в Мюнхене, спортсмены готовятся к соревнованиям. Погода как всегда жара, девяносто два по Фаренгейту, без осадков. Еще один августовский день в Вашингтоне.

В офис я приехал к семи тридцати. Кабинеты еще пустуют, все-таки раннее утро, только Глория уже на посту, печатает.

— Итан, тебе звонили. — Она протянула листок. — Аэропорт Даллес, представитель «Эр Франс», рейс AF 070 из Парижа-Орли прибывает в десять пятнадцать. Два пассажира, просили встретить. Инспектор Моро и инспектор Стивенс.

Надо же. Моро прилетел на день раньше, чем обещал. Торопится. Его можно понять. Девять лет безнадежной охоты за Призраком, и вдруг отпечаток его пальца всплыл в Вашингтоне.

— Спасибо, Глория.

Я дождался, когда придет Дэйв. Он явился первым, почти сразу после меня.

— Как дела, старичок? — жизнерадостно спросил он, войдя в кабинет. И сразу нахмурился. — Я слышал, ты расстался с Дженнифер? А как же свадьба?

Я пожал плечами.

— Мы решили расстаться. Не получилось.

Он уселся за стол.

— Что ж, она вроде неплохая девушка. Вы неплохо смотрелись. Но смотри сам, это твоя жизнь.

Я кивнул и указал на телефон.

— Спасибо. Но давай поговорим о деле. Моро прилетает в десять пятнадцать в Даллес. Со Стивенсом из Скотленд-Ярда. Встретим их, как полагается?

— Конференц-зал к одиннадцати?

— Ты читаешь мои мысли. Точно, к одиннадцати. Подготовь все улики: волокна, отпечатки, записку, фотографии зала, банковскую выписку Поланко, протокол допроса. Все разложить на столе, по порядку.

— Понял.

Я тоже уселся за стол. В кабинет вошел Маркус и поздоровался с нами. До десяти два с половиной часа. Успею поработать с бумагами.

Достал из ящика стола папку «Персидская звезда», толстую, коричневую, с красной полосой «Конфиденциально». За три дня папка разбухла.

Внутри протоколы осмотра, фотографии, лабораторные отчеты Чена, список гостей, протокол допроса Поланко, двадцать четыре страницы расшифровки, напечатанные Глорией сегодня утром с магнитофонной пленки. Копия банковской выписки «Риггс Нэшнл Бэнк». Рапорт Тима О'Коннора по наблюдению за Поланко. Мои блокнотные записи, перепечатанные и подшитые.

Без двадцати десять я сел в машину и поехал в аэропорт Даллес. Тридцать миль на запад по «Даллес Эксесс Роуд», широкой, прямой, скучной автостраде, построенной специально для аэропорта. Справа и слева виргинские холмы, зелень и редкие фермы. Жара давила сквозь ветровое стекло, кондиционер «Форда» работал на пределе.

Аэропорт Даллес. Построен по проекту Ээро Сааринена, открыт в шестьдесят втором.

Главный терминал — длинное, плавное, волнообразное здание из бетона и стекла, с гигантской консольной крышей, словно замершей в полете. Модернистское чудо, призванное олицетворять Америку будущего.

Внутри мрамор, высокие потолки и широкие пространства. Табло прилетов, механическое, с пощелкивающими буквами: Лондон, Париж, Франкфурт, Рим, Токио. Названия городов, как карта мира в миниатюре.

Сейчас табло показывало: «AF 070 Paris-Orly, прибытие 10:22, у выхода».

Мобильные залы, «Мобил Лаунж», фирменная особенность Даллеса, возили пассажиров от самолетов к терминалу. Громоздкие, прямоугольные машины на высоких шасси, похожие на автобусы, вставшие на ходули.

Гидравлический подъемник поднимал пассажирский отсек на уровень самолетной двери. Фантастика шестидесятых, к семьдесят второму году уже слегка потертая на углах.

Я встал у выхода международных прибытий. Рядом водитель лимузина с табличкой «Посольство ФРГ», семья с цветами, пара репортеров с камерами (ждали кого-то, не моих гостей).

Пассажиры рейса из Парижа начали появляться из-за стеклянных дверей таможенного зала. Бизнесмены в костюмах, туристы в цветных рубашках, женщина с пуделем на руках, пожилая пара в одинаковых шляпах.

И двое мужчин, идущих рядом, но не вместе. Разных, как два инструмента из разных оркестров.

Первый невысокий, плотный, с круглым загорелым лицом и густыми седеющими усами. Твидовый пиджак, явно провисевший двенадцать часов в самолете, помятый, со складками. Под пиджаком голубая рубашка, расстегнутая на верхнюю пуговицу, без галстука.

Волосы темные, с проседью на висках, чуть длиннее, чем носят американские чиновники. В левой руке потертый кожаный портфель, толстый, набитый бумагами. В правой сложенный номер «Монд». Походка энергичная, несмотря на очевидную усталость. Глаза карие, живые, цепкие, глаза человека, привыкшего наблюдать.

Второй его полная противоположность. Высокий, худой, прямой, как линейка.

Светлые волосы, коротко стриженные, пробор слева, безупречно ровный. Лицо узкое, вытянутое, с тонкими чертами, подбородок острый, нос длинный, глаза серые и неподвижные, как два камня.

Серый костюм, несмотря на перелет, почти без единой морщинки, то ли костюм из особой ткани, то ли владелец умел сидеть, не шевелясь, двенадцать часов подряд. Темный галстук, узкий, завязан безупречным виндзорским узлом.

Зонтик черный, свернутый, в руке, как трость. В августе. В Вашингтоне. Сразу видно, что англичанин.

Под мышкой бежевая папка, тонкая, плоская, с тисненой эмблемой: корона и буквы «Metropolitan Police».

Я подошел к ним.

— Инспектор Моро? Инспектор Стивенс? Агент Итан Митчелл, ФБР.

Моро улыбнулся, широко, тепло. Пожал руку обеими руками, на французский манер.

— Агент Митчелл! Наконец-то. Двенадцать часов в самолете и вот я здесь. — Голос тот же, что по телефону, глубокий, с рокочущим «р», но вживую, громче, экспрессивнее. — Мы не стали ждать до четверга. Алан позвонил мне вчера вечером, я позвонил в «Эр Франс», мы взяли два места на утренний рейс. Оказалось, мы думали одинаково.

Стивенс шагнул вперед. Рукопожатие краткое, сухое и крепкое.

— Инспектор Алан Стивенс, отдел искусства и антиквариата, Скотленд-Ярд. — Голос негромкий, ровный, с тем особым британским произношением, которое американцы называют «оксфордским», хотя с Оксфордом оно не всегда связано. — Рад познакомиться, агент Митчелл. Жан-Пьер заверил меня, что вы за три дня сделали больше, чем Интерпол за девять лет. Я впечатлен. Заочно.

Никакой улыбки. Ни тени юмора в голосе. Факт, не комплимент.

— Машина на стоянке, — сказал я. — Поедем в офис. Конференц-зал готов, все улики на столе.

Моро подхватил портфель.

— Превосходно. По дороге расскажите мне об аресте сообщника. Жан-Пьер услышал об этом перед вылетом, ваш Томпсон сообщил по телексу.

Мы шли через терминал к выходу. Мрамор пола блестел, голоса эхом раскатывались под высоким потолком.

У газетного киоска «Хадсон Ньюс» свежие газеты: «Пост», «Стар», «Нью-Йорк Таймс». Заголовок «Стар» гласил: «НИКСОН ОБЕЩАЕТ ПОЛНОЕ СОТРУДНИЧЕСТВО С КОМИТЕТОМ». Заголовок «Таймс» кричал о том, что «ВЬЕТНАМ ОТВЕРГАЕТ УСЛОВИЯ ПЕРЕМИРИЯ». На стойке рядом журналы «Лайф» с космонавтами на обложке, «Тайм» с лицом Генри Киссинджера и «Космополитен» с блондинкой в красном.

Я коротко пересказал арест и допрос Поланко, пока мы шли к стоянке. Моро слушал жадно, задавая быстрые вопросы. Стивенс молчал, только изредка кивал.

Сели в «Форд». Моро на переднее сиденье, Стивенс на заднее, зонтик рядом, папка на коленях. Я завел мотор и выехал на автостраду.

— Итан, — Моро впервые назвал меня по имени, без «агент», — самое важное в показаниях Поланко это слово. «Вердамт.» Вы уверены?

— Поланко повторил его несколько раз в разном контексте. «Вердамт» или «фердамт» он не уверен в первой согласной, но звуковая структура четкая. Немецкое ругательство. Автоматическая реакция на затруднение.

Моро повернулся к Стивенсу.

— Алан, ты слышал?

Стивенс помолчал. Потом заметил:

— Слышал. Это противоречит моей гипотезе. Но не исключает ее.

— Вы считаете, что вор британец, — сказал я. — Бывший офицер. Спецподразделения.

Стивенс смотрел в окно, на виргинские холмы.

— Я расскажу подробно в конференц-зале. Если позволите.