Криминалист 5

Глава 7 Отпечаток

Чен сменил кассету. Сделал второй кадр с другой экспозицией, полсекунды, на случай если первый окажется слишком светлым или темным. Страховка.

Затем заменил амстердамскую карточку нашей. Та же процедура. Два кадра, два параметра.

— Пленку проявлю позже. Для предварительного сравнения хватит лупы и микроскопа.

Второй этап визуальное сравнение под стереомикроскопом. Чен закрепил обе карточки рядом, на расстоянии полдюйма друг от друга, на подложке стереомикроскопа. Включил нижнюю подсветку, отпечатки засветились, линии папиллярного узора проступили четче. Затем включил верхнюю, косой свет подчеркнул рельеф, мелкие детали стали объемными.

Чен сел на табурет, прижал глаза к окулярам. Покрутил барабан увеличения, десять крат, двадцать, тридцать. Остановился на двадцати.

Моро за моей спиной переминался с ноги на ногу. Стивенс стоял неподвижно.

Чен взял тонкий остро заточенный карандаш и лист миллиметровой бумаги. Не отрываясь от окуляров, начал делать пометки, точки и номера. Карандаш скрипел по бумаге.

Каждая точка характерная особенность папиллярного узора: бифуркация (раздвоение линии), окончание линии, островок (короткая изолированная линия), мостик (перемычка между двумя параллельными линиями). В дактилоскопии семьдесят второго года каждая такая особенность называлась «минуция», от латинского «minutia», мелочь. Но именно из мелочей складывалась идентификация.

— Амстердамская карточка, — тихо проговорил Чен. — Безымянный палец правой руки. Тип узора петля, ульнарная, наклон влево. Дельта расположена в нижнем правом квадранте. Ядро петли в верхнем левом. Тридцать процентов узора центральная и верхняя зоны. — Пауза. Карандаш двигался. — Различаю девять минуций. Бифуркация на позиции два часа, расстояние шесть линий от ядра. Окончание на позиции три часа, расстояние четыре линии. Островок между пятью и шестью часами…

Он перечислял, я записывал в блокнот. Девять минуций на амстердамском отпечатке, девять уникальных точек, определяющих палец конкретного человека.

Потом Чен переместил взгляд на нашу карточку.

— Вашингтонская карточка. Безымянный палец правой руки. Тип узора петля, ульнарная, наклон влево. Совпадает. Дельта нижний правый квадрант. Совпадает. Ядро петли верхний левый. Совпадает.

Моро за моей спиной сделал короткий вдох. Почти неслышный.

— Шестьдесят процентов узора, — продолжал Чен. — Зона перекрытия с амстердамским образцом примерно двадцать два процента. Центральная часть. — Карандаш замер. — В зоне перекрытия различаю семь минуций на вашингтонской карточке.

Он переключился обратно на амстердамскую. Потом снова на вашингтонскую. Туда-сюда, методично, как маятник, карандаш ставил точки, записывал координаты.

Прошло двадцать минут. Может, двадцать пять. Чен не отрывался от окуляров, не поднимал головы. Карандаш двигался медленно, но без остановок.

Наконец он выпрямился. Снял очки, протер. Надел.

— Семь минуций в зоне перекрытия. Все семь совпадают. Тип, положение, ориентация, расстояние от ядра и дельты, идентичные на обеих карточках. — Чен посмотрел на меня. — Вероятность случайного совпадения семи минуций на двух независимых образцах, менее одной десятимиллионной.

— Это один человек, — сказал я.

Моро шагнул вперед, забыв инструкцию не двигаться.

— Мсье Чен, могу я взглянуть?

Чен посмотрел на меня. Я кивнул. Чен подвинулся.

Моро склонился к окулярам. Покрутил барабан, видимо, привык к другой настройке. Смотрел долго, минуту, полторы. Потом выпрямился.

Лицо изменилось. Усталость, накопленная двенадцатичасовым перелетом, отступила. Глаза блестели.

— Девять лет, — сказал Моро. — Девять лет я гонялся за тенью. Ни лица, ни имени, ни пальца. Только записки и пустые витрины. — Он положил ладонь на стол рядом с карточками, не касаясь их. — А теперь два его пальца рядом. Антверпен, Женева, Мадрид, Рим, Амстердам, Вашингтон, один и тот же человек. Наконец-то.

Стивенс подошел. Наклонился к окулярам коротко, секунд на пятнадцать. Выпрямился.

— Согласен. Совпадение очевидное. — Голос по-прежнему ровный, как линия на кардиографе мертвеца. — Мистер Чен, вы упомянули семь совпадающих минуций в зоне перекрытия. Для британского суда требуется шестнадцать. Для ФБР, если не ошибаюсь, жесткого минимума нет, но стандартная практика двенадцать. Как вы намерены дойти до двенадцати с двумя частичными образцами?

Хороший вопрос. Сухой, точный, неприятный.

Чен кивнул, без обиды. Технический вопрос, технический ответ.

— Зона перекрытия покрывает примерно двадцать два процента общей площади узора. В этой зоне, семь совпадающих минуций. Но вне зоны перекрытия, на вашингтонской карточке, я насчитал еще одиннадцать минуций. На амстердамской еще две. Всего двадцать минуций, если сложить оба образца и устранить дубликаты. — Чен повернулся к листу миллиметровой бумаги, где точки и номера складывались в карту одного пальца. — Я совмещу оба фрагмента фотографическим способом. Напечатаю каждый отпечаток в одинаковом масштабе, наложу на световом столе, получу составной образец. Примерно семьдесят пять — восемьдесят процентов полного узора.

— И тогда? — спросил Стивенс.

— Тогда у нас двадцать минуций на составном образце. Двадцать более чем достаточно для любого суда, включая британский. — Чен помолчал. — Но это еще не все. Составной образец с двадцатью минуциями можно прогнать по картотеке ФБР. У нас в хранилище около ста пятидесяти девяти миллионов дактилоскопических карт. Каждый, кто когда-либо проходил через федеральную систему, военнослужащие, государственные служащие, арестованные, иммигранты, есть в картотеке.

— Сто пятьдесят девять миллионов, — повторил Моро. — Мон Дьё. У нас в Лионе тридцать тысяч.

— Проблема в том, — продолжал Чен, — что поиск ручной. Наша картотека классифицирована по системе Генри: тип узора, подтип, количество линий между ядром и дельтой. По этим параметрам я сужу подборку до нескольких тысяч карт. Потом дактилоскопист сравнивает каждую вручную, под лупой, карточка за карточкой.

— Сколько времени? — спросил я.

— Зависит от подборки. Если тип узора ульнарная петля, это самый распространенный тип, около шестидесяти процентов населения. Сто пятьдесят девять миллионов умножить на шестьдесят процентов — девяносто пять миллионов карт. — Чен снял очки, протер. — Но с дополнительными параметрами подсчет линий, расположение дельты, подборка сузится до нескольких десятков тысяч. — Посмотрел на меня. — Я подам запрос в Отдел идентификации. У них штат две тысячи человек. Картотечные техники работают в три смены, круглосуточно. Если пометить запрос как приоритетный…

— Пометь как «срочный, директивный уровень», — сказал я. — Томпсон подпишет. Крейг утвердит. Если нужно подключим директора Грея.

— С таким приоритетом два-три дня, — сказал Чен. — Может, быстрее, если повезет.

— А если вор никогда не проходил через американскую систему? — спросил Стивенс. — Если он европеец, без судимости в Штатах, никогда не служил в американской армии?

— Тогда картотека ФБР не поможет, — честно ответил Чен.

— Но Скотленд-Ярд поможет, — сказал Стивенс. — Каждый офицер британской армии проходит дактилоскопию при зачислении. Если «Призрак» служил в SAS или парашютном полку, его отпечатки хранятся в Военном министерстве. Я запрошу немедленно.

— И Интерпол, — добавил Моро. — Тридцать тысяч карт немного, но среди них досье международных преступников. Плюс я запрошу Сюрте Женераль, бельгийскую полицию, БКА в Висбадене. Немцы педантичны, у них отличная картотека.

Чен вернулся к микроскопу.

— Мне нужно три часа на фотографирование, проявку, печать и совмещение. К четырем часам дня у вас на столе составной образец и официальное заключение о совпадении. — Посмотрел на конверт с амстердамскими волокнами, лежавший на краю стола. — Это волокна?

— Амстердам. Оконная рама, Рейксмюсеум. Шерстяные, черные. Краситель не определен.

Чен взял конверт, осторожно раскрыл. Извлек пинцетом тонкое черное волокно, положил на предметное стекло, поднес к свету.

— Визуально похоже на наши. — Он подвинул стекло под «Лейтц Ортоплан», посмотрел. Покрутил турель объективов, щелк, щелк, остановился на сорокакратном увеличении. — Мериносовая шерсть. Тонкорунная, диаметр волокна примерно восемнадцать-двадцать микрон. Наше волокно девятнадцать микрон. — Поднял голову. — Нужен спектрометр для подтверждения красителя. «Перкин-Элмер» прогрелся, через час запущу анализ. Если краситель совпадет, «Ланазет Черный Б», это та же ткань. Тот же костюм или тот же портной.

Моро и Стивенс переглянулись. Первый раз за утро одинаковое выражение на двух совершенно разных лицах. Не радость скорее сосредоточенная решимость. Понимание, что после девяти лет тумана появилась твердая почва.

— Мистер Чен, — сказал Моро, — вы позволите мне присутствовать при анализе волокон? В Интерполе у нас нет спектрометра такого класса. Я хотел бы видеть процедуру и записать параметры для нашего досье.

Чен снова посмотрел на меня. Я кивнул.

— Стойте за линией. Не трогайте приборы.

— Разумеется.

Стивенс кашлянул.

— Я, пожалуй, вернусь наверх. Мне нужен телефон с международной линией. Военное министерство в Лондоне, запрос на дактилоскопические карты по офицерам специальных подразделений. — Он посмотрел на часы — тонкие, на узком кожаном ремешке. — В Лондоне шесть часов вечера. Успею до закрытия канцелярии.

— Четвертый этаж, кабинет двенадцать, — сказал я. — Глория покажет, как набрать международный.

Стивенс кивнул, забрал папку и вышел. Шаги по бетонному коридору, четкие, мерные, постепенно затихающие.

Моро снял пиджак, повесил на спинку стула. Закатал рукава рубашки. Достал блокнот. Готов. Турист превратился в следователя.

Чен включил «Перкин-Элмер 303». Послышался гул прогрева, загорелись индикаторы. Достал бутылку пиридина из шкафа, тот же едкий растворитель, которым мы экстрагировали краситель из вашингтонских волокон двумя днями ранее.

— Процедура стандартная, — объяснил Чен, обращаясь к Моро. — Я растворяю краситель из волокна в пиридине. Раствор помещаю в кювету спектрометра. Прибор пропускает через раствор луч инфракрасного света и измеряет поглощение на каждой длине волны. Результатом будет спектрограмма, кривая на бумажной ленте. Каждый краситель имеет уникальную спектрограмму, как отпечаток пальца. Сравниваю амстердамскую спектрограмму с вашингтонской, и мы знаем, совпадают красители или нет.

Моро кивал, внимательно наблюдая за действиями эксперта.

Чен открыл вытяжной шкаф. Положил амстердамское волокно в чистую пробирку. Пипеткой добавил три капли пиридина. Мы почувствовали резкий запах, ослабленный вытяжкой, но ощутимый. Моро сморщил нос, но не отступил.

Жидкость в пробирке потемнела. Краситель переходил из волокна в раствор, медленно, минута за минутой. Чен подождал пять минут, проверяя насыщенность цвета на просвет.

— Достаточно. — Он перелил раствор в кварцевую кювету, крошечный прозрачный контейнер, размером с почтовую марку, толщиной в полдюйма. Установил кювету в камеру спектрометра. Закрыл крышку.

— Запуск.

Нажал кнопку. «Перкин-Элмер» загудел ровнее. Внутри прибора инфракрасный луч прошел через раствор, призма разложила свет на спектр, детектор измерил поглощение. Перо самописца на бумажной ленте дрогнуло и двинулось, медленно, слева направо, рисуя кривую. Пик, провал, пик, плато, резкий провал, подъем.

Спектрограмма формировалась минут десять. Лента выползала из прибора, сантиметр за сантиметром, как медицинская кардиограмма.

Чен оторвал ленту. Положил на стол. Рядом положил вашингтонскую спектрограмму, полученную в понедельник.

Две ленты рядом. Две кривые.

Чен взял линейку и карандаш. Начал сверять, пик за пиком, провал за провалом. Мерил расстояния, высоту пиков, ширину полос поглощения.

Моро стоял за плечом, вытянув шею. Я видел, как его кулаки сжались, непроизвольно, как у человека, ожидающего приговора.

Чен выпрямился.

— Совпадение, — сказал он. — Положение основных пиков поглощения на длинах волн 1030, 1170 и 1510 обратных сантиметров, идентичное на обоих образцах. Ширина полос, интенсивность, форма кривой в пределах инструментальной погрешности. — Он положил карандаш. — Краситель в амстердамских волокнах «Ланазет Черный Б» производства «Чиба-Гайги», Базель. Тот же, что в вашингтонских волокнах.

Моро закрыл глаза. Открыл. Улыбнулся.

— Итан, — сказал он, — это уже не два дела. Это одно дело. Один человек, один палец, один костюм. Амстердам и Вашингтон одна нить.

— И Антверпен, и Женева, и Мадрид, и Рим, — добавил я. — Если запросить у полиции тех городов физические улики, волокна, если сохранились, и прогнать через спектрометр…

— Я запрошу сегодня вечером, — сказал Моро. — Телексом в каждый город. «Срочно: проверить хранилище улик по делу „Призрака“, направить волокна в ФБР Вашингтон для спектрального анализа.» — Он записал в блокнот. — Правда в Антверпене это было двенадцать лет назад. Улики могут не сохраниться. Но Мадрид и Рим, есть шанс.

— Если совпадут, это пять дел, одна ткань, один портной, — сказал я. — И тогда мы ищем портного.

Чен убирал кювету и промывал пробирку. Методично и спокойно. Для него разговоры о международных преступниках фон. Его дело это разложить улики на молекулы. Если молекулы совпали, то работа сделана.

— Роберт, — сказал я, — составной отпечаток будет готов к четырем?

— К четырем. Пойду проявлять пленку.

Чен взял кассеты и ушел в темную комнату, маленький чулан в углу лаборатории, с тяжелой черной шторой вместо двери, красным фонарем под потолком и запахом проявителя и фиксажа, который не выветривался никогда.

Мы с Моро поднялись наверх. У нас осталось несколько часов до результата. Долгих, нервных, заполненных кофе и бумагами.

В конференц-зале Стивенс разговаривал по телефону, тихо и размеренно. Голос не менялся, также как и интонация, только содержание: «…офицеры, уволенные в период с шестидесятого по шестьдесят восьмой год… специальные подразделения, все виды… да, парашютный полк, SAS, морская пехота… нет, мне не нужны фамилии, мне нужны дактилоскопические карты… весь массив, Глэдис, не фильтруя…»

Глэдис. Он знал секретаршу Военного министерства по имени. Стивенс работал системно, у него есть связи, контакты, люди в нужных местах.

Моро сел за стол, разложил досье, начал выписывать даты и города в хронологическую таблицу.

Я вернулся за стол. Стивенс положил трубку. Повернулся к нам.

— Военное министерство подготовит подборку к завтрашнему утру. Все дактилоскопические карты офицеров специальных подразделений, уволенных с шестидесятого по шестьдесят восьмой год. Около двух тысяч карт. Вышлют дипломатической почтой.

— Дипломатическая почта это три-четыре дня, — сказал я.

Стивенс покачал головой.

— Не в данном случае. Британское посольство на Массачусетс-авеню имеет шифровальный аппарат для факсимильной передачи. Карты отсканируют на фотопередатчике в Лондоне, передадут по закрытому каналу в посольство. К завтрашнему вечеру будут здесь.

Фотопередатчик. Телефакс по шифрованной линии, технология шестидесятых, медленная, зернистая, но рабочая. Изображение разбивается на строки, каждая строка кодируется в электрический сигнал, передается по проводу, на другом конце восстанавливается на фотобумаге. Качество хуже оригинала, но для предварительного сравнения с крупными особенностями узора будет достаточно.

— Хорошо, — сказал я. — К завтрашнему вечеру мы получим британские карты. Через два-три дня результат из картотеки ФБР. — Посмотрел на Моро. — Инспектор, как с Интерполом?

— Телекс уйдет сегодня. Ответы будут в течение недели. Европейские бюрократии медлительны, но слово «Интерпол» ускоряет процесс. — Моро усмехнулся. — Иногда.