Критика теоретических концепций Мао Цзэдуна

1. Истоки великоханьского шовинизма и гегемонизма во взглядах Мао Цзэдуна и его сторонников

Борьба между буржуазным национализмом и пролетарским интернационализмом — явление не новое. Она ведётся с тех пор, как на исторической арене появились буржуазия и пролетариат и соответственно возникли «два великих классовых лагеря», зародились и стали развиваться в непримиримой борьбе идеологии этих лагерей. Классики марксизма-ленинизма показали, что победа пролетарского интернационализма над буржуазным национализмом зависит от коренного изменения в отношениях собственности. «Чтобы народы могли действительна объединиться,— писал К. Маркс,— у них должны быть общие интересы. Чтобы их интересы могли быть общими, должны быть уничтожены существующие отношения собственности, ибо существующие отношения собственности обусловливают эксплуатацию одних народов другими…»[57] Говоря иными словами, буржуазный национализм неотделим от строя, где господствует капиталистическая собственность на средства производства и эксплуатация человека человеком, а пролетарский интернационализм присущ обществу, в котором ликвидирована частная собственность на средства производства, уничтожены основы эксплуатации человека человеком, народа народом.

Но буржуазный национализм и пролетарский интернационализм определяются не только социально-экономическими условиями, они тесно связаны с особенностями исторического развития той или иной нации, имеют глубокие корни в её традициях, социальной психологии, идеологической и культурной жизни и многом другом. Причем в определённых условиях эти обстоятельства, как показали события в Китае, могут приобретать очень большое значение. Ликвидация социально-экономической основы буржуазного национализма, исчезновение мелкого производителя, восприятие обществом идей пролетарского интернационализма не ведёт к немедленному преодолению националистических настроений и предрассудков. Здесь следует особенно подчеркнуть зависимость национализма от социальной психологии мелкого производителя, а также консервативность и устойчивость социально-психологических явлений вообще. Опыт строительства социализма в СССР и других странах показывает, что восприятие новой идеологии не требует столь длительного времени, как преобразование социальной психологии.

Ликвидация частной собственности на средства производства в общем создаёт условия для постепенного уничтожения буржуазного национализма и укрепления пролетарского интернационализма в данной стране. В конечном счёте эти условия рано или поздно должны привести к тому, что народ этой страны осознает общность своих интересов с народами других стран, т. е. полностью встанет на позиции пролетарского интернационализма. Однако процесс этот, как показывает опыт, длительный и сложный. Развитие социалистических стран, укрепление национальной самостоятельности и суверенитета этих стран сопровождается ростом национального самосознания их народов, что в целом представляет собой положительное явление. Однако рост национального самосознания при наличии сильных националистических традиций в той или иной стране может привести к временному усилению буржуазного национализма. Последнее в значительной мере зависит от социальной структуры общества, особенностей рабочего класса данной страны, в частности от того, насколько он политически зрел и самостоятелен, в какой мере способен противостоять окружающей мелкобуржуазной стихии. Наконец, очень важно и то, какой характер имеет его руководящая партия, достаточно ли она закалена, теоретически подготовлена, тесно ли связана с международным рабочим и коммунистическим движением и т. д.

В. И. Ленин указывал, что даже в тех партиях, которые называют себя коммунистическими, встречается такое явление, когда интернационализм признаётся на словах, а на деле подменяется мещанским национализмом. Он предостерегал, что «борьба с этим злом, с наиболее закоренелыми мелкобуржуазными-национальными предрассудками, тем более выдвигается на первый план, чем злободневнее становится задача превращения диктатура пролетариата из национальной (т. е. существующей в одной стране и неспособной определять всемирную политику) в интернациональную (т. е. диктатуру пролетариата по крайней мере нескольких передовых стран, способную иметь решающее влияние на всю мировую политику)»[58].

Разумеется, выполнение интернационального долга любой из пролетарских партий неотделимо от решений национальных задач. Вопрос заключается в том, что представляют собой эти национальные задачи. Если они связаны с насущными интересами трудящихся масс своей страны и других стран — это одно дело. А если национальные задачи трудящихся классов одной страны противопоставляются задачам трудящихся классов остальных стран,— это нечто совершенно другое.

Открытый переход китайского руководства к великоханьскому шовинизму и гегемонизму, усиление в Китае буржуазного национализма и даже расизма связаны с рядом исторических, социальных и идеологических причин.

Китай — страна крестьянская. Крестьянские массы, воспитанные на феодальных и патриархальных традициях и находившиеся в течение многих веков под гнётом отечественных и иноземных поработителей, составляют абсолютное большинство населения. Значительная часть китайского населения сравнительно недавно принадлежала к мелким ремесленникам, торговцам и другим непролетарским слоям общества. Именно в такой социальной среде особенно живучи различного рода националистические взгляды и настроения. Носители этих взглядов и настроений, будучи лишенными способности проявить выдержку, организованность и дисциплину, при определённой ситуации легко переходят к крайним формам национализма и даже расизму. Вместе с тем усиление в Китае национализма объясняется и таким идеологическим фактором, как длительное господство в стране конфуцианства, и такими историческими факторами, как особое положение Китая в истории Дальнего Востока, иноземное владычество, сначала монгольское, затем маньчжурское, а в последнем столетии — колонизаторов из капиталистических стран.

В истории Китая с конфуцианством связана великоханьская шовинистическая, китаецентристская идея превосходства китайского народа (или народа «хань», как называют себя китайцы) над всеми другими народами, которые рассматривались конфуцианством как «дикари», обязанные выплачивать дань китайскому императору. Дело в том, что на Дальнем Востоке, начиная с древних времен вплоть до середины ⅩⅨ в., Китай был ведущей страной, являлся своего рода центром культуры и цивилизации, оказавшим огромное влияние на народы соседних стран. Не случайно Китай был назван «Серединным государством» («Чжун го»), а народы соседних и дальних стран во всех исторических документах именовались не иначе как «варвары». Этот китаецентризм веками использовался господствующими классами феодального Китая, а в первой половине ⅩⅩ в. — различными феодально-компрадорскими группировками, в частности кликой Чан Кайши, для насаждения великоханьских шовинистических идей и настроений, разжигания националистических страстей, ксенофобии и т. д.

Всё это, бесспорно, оставило глубокий след в сознании самых различных слоёв китайского общества наших дней и находит, в частности, проявление в национальной, вернее, националистической ограниченности, национальном чванстве, которые веками культивировались правящими кругами феодального Китая. Всё, что было иностранным, с их точки зрения, не заслуживало внимания, так как Китай — это «вершина мировой цивилизации». Китайская цивилизация рассматривалась как высшее достижение человеческого духа, которое должно быть распространено на весь мир. Идея превосходства Китая над другими странами была закреплена в конфуцианских канонических книгах, пользовавшихся в китайском обществе огромным авторитетом. В книге «Мэнцзы», например, говорится: «Я слышал, что люди использовали учения нашей великой страны для того, чтобы перевоспитать варваров, но я ещё никогда не слышал о ком-либо, кого бы перевоспитали варвары». Такого рода националистическое понимание духовной культуры не могло не оставить глубокого отпечатка в сознании различных социальных слоев современного Китая; оно бесспорно создавало условия для роста националистических настроений.

Китайская революция решала задачи не только социального, но и национального освобождения китайского народа. В этом состояла её особенность. На протяжении двух с половиной столетий китайский народ вёл борьбу против маньчжурского ига, а сбросив его, оказался перед необходимостью бороться сначала против империализма европейских держав, а затем против Японии. Эта длительная и упорная борьба за национальное освобождение необыкновенно обострила национальные чувства китайского народа, усилила в Китае настроения неприязни ко всему иностранному, способствовала тому, что в социальной психологии китайцев национальный вопрос занял особое место.

Таким образом, в силу определённой исторической обстановки буржуазный национализм с момента своего появления в Китае имел две стороны: прогрессивную и реакционную. Его прогрессивная сторона была связана с борьбой китайского народа против угнетения Китая маньчжурской аристократией и находившимися с ней в сговоре силами китайского феодализма, а затем с борьбой против империализма великих держав, пытавшихся превратить Китай в свою колонию. Это был национализм угнетённой нации, он был направлен на превращение Китая в самостоятельное демократическое государство, способствовал развитию китайской буржуазно-демократической революции. Все прогрессивные люди китайского общества были полны патриотических чувств и горели страстным желанием изгнать иноземных завоевателей из пределов своей родины. Их чаяния нашли яркое выражение в революционно-демократическом учении Сунь Ятсена, о котором В. И. Ленин говорил: «…боевой, искренний демократизм пропитывает каждую строчку платформы Сунь Ятсена»[59]. Учение Сунь Ятсена как прогрессивное течение национализма в Китае сыграло огромную роль в национально-освободительной борьбе китайского народа.

Реакционная сторона китайского буржуазного национализма заключалась в том, что с момента своего появления он носил черты великоханьского шовинизма, в нём содержались идеи национального превосходства китайцев над другими народами, проявлялось стремление к расизму и гегемонизму. Стремление китайской буржуазии к величию и гегемонии Китая на международной арене находилось в противоречии с угнетённым полуколониальным положением страны, что крайне обостряло её национальное самолюбие.

Идеологи китайской буржуазии считали жёлтую расу особой, выдающейся, причём руководящую роль отводили в ней ханьцам, которые должны, согласно их взглядам, со временем установить свою гегемонию над всем миром. Так, Кан Ювэй в письме к Лян Цичао в октябре 1907 г. писал о том, что, если в Китае «не возникнет бунт», он «станет гегемоном мира»[60]. Наиболее ярко гегемонистские настроения были выражены в начале ⅩⅩ в. Лян Цичао. В биографии Кан Ювэя он писал: «Спустя десять или двадцать лет после проведения реформ Китай станет богатым и могучим, тогда народ сможет заняться военным делом. А когда (у нас) укрепится армия, мы призовём Англию, Францию, Америку, Японию и отбросим сильную Россию. В результате лишь одного сражения Китай станет гегемоном. Тогда и наступит на земном шаре эра Великого Единения (Датун)»[61].

Из этого следует, что идеологи китайской буржуазии видели конечную цель не в создании процветающего и независимого Китая, который будет стремиться к равноправным и справедливым отношениям с другими государствами и народами, а в возвышении Китая над другими странами, превращении его в гегемона. Этот дух презрительного отношения ко всему некитайскому, уверенность в своём моральном превосходстве над другими народами китайская буржуазия сохраняла вплоть до 1949 г., т. е. до полного разгрома Чан Кайши.

Победа Народной революции в 1949 г. и первые успехи социалистического строительства, достигнутые при помощи Советского Союза и других социалистических стран, вызвали в Китае, с одной стороны, всеобщий патриотический подъём, а с другой — возродили «национальное чванство», оживили националистические устремления определённой части китайского населения. В силу ряда субъективных и объективных факторов эти настроения всё больше превращались в великоханьский шовинизм. Конечно, этот процесс не носил бы фатального характера, он мог быть пресечён и приостановлен, если бы народным государством руководила сплочённая марксистско-ленинская партия, способная преодолеть любое антинародное, антисоциалистическое идейное и политическое течение. Но КПК таковой не являлась, в ней, как подчёркивалось выше, шла борьба двух линий: марксистско-ленинской и националистической, мелкобуржуазной. Более того, марксистско-ленинская, интернационалистическая линия стала жертвой антимарксистской политики группы Мао Цзэдуна. В конечном счёте это объясняется на наш взгляд, тем, что в составе КПК абсолютно преобладали представители крестьянских масс, а рабочая прослойка составляла ничтожное меньшинство. Рабочий класс Китая не смог удержать в своих руках авангардную роль на буржуазно-демократическом этапе революции и твёрдо занять руководящее положение в стране на её социалистическом этапе. Мао Цзэдун и его единомышленники не только не стремились укрепить авангардную роль китайского рабочего класса, но, наоборот, всячески пытались её ослабить. Рабочий класс КНР не смог противостоять напору националистических мелкобуржуазных идей и настроений, оказать достаточное сопротивление Мао Цзэдуну и его сторонникам. В результате Мао Цзэдун и его сторонники получили возможность нанести удар по КПК и рабочему классу Китая, толкнуть страну на путь великоханьского шовинизма и гегемонизма.

Проникновение марксизма-ленинизма в Китай, становление и развитие Китайской коммунистической партии, зарождение в стране пролетарского интернационализма проходили в упорной борьбе с национализмом, противостоявшим в то время интернационалистической линии Коминтерна. В самом конце 20‑х — начале 30‑х гг. национализм в рядах КПК выразился в так называемой линии Ли Лисаня. Сущность взглядов Ли Лисаня заключалась в том, что в центр всех мировых событий он ставил Китай и рассматривал китайскую революцию как «главный столб мировой революции», т. е. подходил к мировому революционному процессу с позиции китаецентризма. Ради победы революции в Китае Ли Лисань и его сторонники были готовы пожертвовать всем — существованием Советского Союза, миллионами жизней рабочих и крестьян не только в Китае, но и в других странах, поскольку они рассчитывали в интересах китайской революции развязать мировую войну.

Мы напоминаем здесь о китаецентризме и национализме во взглядах Ли Лисаня потому, что, во-первых, его установки во многом совпадали в те годы со взглядами Мао Цзэдуна и, во-вторых, нынешние «идеи Мао Цзэдуна», касающиеся вопросов революции и войны, напоминают взгляды Ли Лисаня.

Борьба между интернационалистами и националистами в КПК в 30‑е годы велась помимо прочего и вокруг понимания узлового пункта противоречий эпохи, толкования интернационализма. Националисты считали, что узловой пункт мировых противоречий того времени был не между Советским Союзом и системой капитализма, а между Китаем и Японией. Исходя из этого, они утверждали, что интернационализм состоит не в помощи, оказываемой Советскому Союзу в борьбе с системой капитализма, а в помощи, оказываемой КПК в борьбе против Японии и Гоминьдана. Именно поэтому образцовым интернационалистом Мао Цзэдун считает врача Бетьюна, приехавшего из Канады в Китай для оказания помощи китайскому народу в войне против Японии. Взаимосвязь этой ранней националистической концепции с нынешним пониманием узлового противоречия эпохи и толкованием Мао Цзэдуном и его группой интернационализма в 60‑е годы очевидна.

Идейная борьба между марксизмом-ленинизмом и национализмом в рядах КПК выражалась в конце 30‑х — начале 40‑х гг. и в виде несколько абстрактной дискуссии о соотношении между специфическим и общим, китайским и иностранным (точно так же, как борьба между марксизмом-ленинизмом и национализмом в Китае в 60‑е годы одно время приобрела форму дискуссии о раздвоении единого), а затем сменилась широкой кампанией за «исправление стиля» — «чжэн-фын» (опять точно так же, как в 60‑е годы дискуссия о раздвоении единого оказалась связанной с движением за «социалистическое воспитание»). Сейчас становится всё более ясным, особенно когда мы учитываем характер кампании за «социалистическое воспитание», что развёрнутая по инициативе Мао Цзэдуна борьба за «исправление стиля» по существу представляла собой националистическое наступление на марксизм-ленинизм и интернационализм под видом борьбы с догматизмом, начётничеством и отрывом от китайской действительности. Она была тесно связана с созданием «китаизированного марксизма», т. е. с подменой марксизма-ленинизма-маоизмом.

Идеи, способствовавшие появлению «китаизированного марксизма», стали появляться в Китае ещё в 20‑х гг. Так, Го Можо пытался тогда не только показать общность конфуцианства и марксизма, но и убедить читателей в превосходстве Конфуция над Марксом. В то время им была опубликована аллегорическая статья под названием «Посещение Марксом храма Конфуция». (Эта работа вошла впоследствии в переизданный в 1950 г. сборник статей Го Можо «Смех в подполье».) В ней Конфуций представлен как благородный истинный мудрец древности, а Маркс — как «усатый рак, говорящий на птичьем языке». После беседы двух мудрецов выясняется, что Маркс ничего нового не дал. Всё, что он сказал и написал, давно уже высказано Конфуцием. В уста Маркса вложены следующие слова: «Я никак не ожидал, что на далёком Дальнем Востоке уже две тысячи лет тому назад у меня был такой почтенный единомышленник. Мы с Вами во взглядах совершенно едины»[62].

На опасность усиления националистических взглядов в Китае в самом начале 40‑х годов обратил внимание журнал «Чжунго вэньхуа» (орган ЦК КПК), издававшийся в Яньани: «Все реакционные взгляды в современном Китае имеют одну особую традицию, и если назвать её по имени, то, вероятно, о ней можно сказать как об идеологическом затворничестве. В процессе развития народно-демократической революции и культуры современного Китая такого рода обратное течение в идеологии появляется в различных видах, и в соответствии с различиями этапов развития революции и различиями объективных условий такого рода взгляды в различной форме противостоят прогрессивным революционным взглядам и революционным силам. Однако независимо от того, каким бы многочисленным изменениям не подвергалась их форма, их основное содержание постоянно заключается в подчёркивании „национальных черт“ и „специфики Китая“, зачёркивании общих закономерностей человеческой истории. утверждении, что развитие китайского общества может происходить только на основании своих особых китайских закономерностей, что Китай может идти только своей дорогой, которая проходит вне общих закономерностей развития человеческой истории. Эта идеологическая традиция затворничества… является в Китае особенностью реакционных взглядов»[63].

В конце 30‑х — начале 40‑х гг. китайские троцкисты вроде Е Цина проповедовали под видом «овладения спецификой Китая» по существу идеи превосходства «китайского духа», заимствованные из арсенала феодального и буржуазного китайского национализма. Они выдвигали требования китаизации марксизма-ленинизма. «Необходимо изменить форму марксизма-ленинизма,— писал журнал „Шидай цзиньшэнь“,— сделать его вещью, которая была бы как новая, китайская вещь, отличающаяся от первоначальной»[64].

Эти взгляды были подвергнуты в КПК критике. В журнале «Чжунго вэньхуа» указывалось, что лица, заявляющие о необходимости китаизировать марксизм-ленинизм, «имеют в виду под китаизацией изменение его формы, а под изменением формы подразумевают полное отбрасывание изначального марксизма»[65].

Критика в адрес лиц. намеревавшихся китаизировать марксизм-ленинизм, не означала, однако, что КПК сумела преодолеть всё более усиливавшиеся тенденции к национализму. Дело в том, что на «китаизацию марксизма» с конца 30‑х годов открыто претендовал сам Мао Цзэдун. Как мы уже видели, движение за «исправление стиля» носило националистический характер, с его помощью наносился удар по марксизму-ленинизму и интернационализму в рядах КПК. В 1945 г. на Ⅶ съезде КПК было объявлено, что Мао Цзэдун создал «китаизированный марксизм». Ⅶ съезд КПК отразил возникновение культа личности Мао Цзэдуна и заметное усиление националистских настроений в рядах партии.

Победа Советского Союза над фашистской Германией и милитаристской Японией, возникновение мировой социалистической системы, создание в 1949 г. Китайской Народной Республики и установление Советским Союзом дружественных отношений с ней оказали положительное воздействие на укрепление в КПК марксистско-ленинских сил, благодаря чему националистические силы были вынуждены временно отступить и затаиться. Этот процесс нашёл своё отражение и закрепление в решениях Ⅷ съезда КПК (1956).

В 1958 г. Мао Цзэдуну вновь удалось усилить в КПК своё идейное влияние и добиться принятия авантюристического курса «трёх красных знамен» — генеральной линии, «большого скачка» и народных коммун. С этого времени в политике китайских руководителей началось заметное усиление национализма, быстро принявшего форму великоханьского шовинизма и гегемонизма.

В конце ⅩⅨ — начале ⅩⅩ в., т. е. тогда, когда формировалось сознание старшего поколения китайских руководителей, в Китае под воздействием японских националистических теорий появились идеи «паназиатизма», превосходства жёлтой расы, общности судеб народов Азии, паназиатского китайско-японского союза и т. д. Известно, что при определённых исторических условиях национализм вообще легко приобретает форму расизма — убеждения в физическом или духовном превосходстве одних народов над другими.

Разумеется, китайские руководители хорошо знают, какую дурную славу имеет расизм, использованный в своё время фашизмом и нацизмом. Поэтому они, естественно, стараются скрывать свои отдающие расизмом взгляды. Однако это им не всегда удаётся. Элементы расистского, паназиатского характера содержались уже в идее «восточного ветра», господствующего над «западным ветром», которая была выдвинута Мао Цзэдуном. Именно поэтому эта идея была отвергнута в своё время международным коммунистическим движением.

С наибольшей полнотой паназиатизм и расизм маоистов проявляются в их политическом курсе в отношении Японии, которую они рассматривают в качестве возможного временного союзника в борьбе за господство в Азии и гегемонию в мире. Ещё в начале 50‑х годов Мао Цзэдун при встрече с японскими военнопленными офицерами и генералами, которым было разрешено вернуться из Китая на родину, сказал, что Китай намерен занять господствующее положение в Азии и что Япония не должна слишком долго выжидать. «Китай и Япония должны соединить руки, забыть прошлое»,— заявил он. В 1961 г. Мао Цзэдун поставил перед японской делегацией вопрос об общности судеб Китая и Японии. «Мы разделяем одну судьбу и поэтому мы объединены,— сказал он.— Мы должны расширить рамки единства и собрать вместе в единство народы всей Азии, Африки и Латинской Америки и всего мира». В беседах с японскими делегациями маоисты подчёркивают принадлежность китайцев и японцев к одной расе, общность у них письменности и других элементов культуры.

Из этого краткого экскурса в прошлое следует, что великоханьский шовинизм и гегемонизм во взглядах и политическом курсе китайского руководства — явление не новое и не случайное, они тесно связаны с социально-экономическими и идеологическими особенностями развития Китая, с конфуцианскими традициями и историей развития страны.

2. Великоханьский шовинизм и гегемонизм под видом пролетарского интернационализма

Характерная особенность всей теоретической и практической деятельности китайских руководителей состоит в том, что свои мелкобуржуазные националистические взгляды и действия они тщательно маскируют марксистско-ленинской терминологией и выдают их за интернационализм. Таким образом им длительное время удавалось вводить в заблуждение не только КПК, но и известную часть представителей международного коммунистического и рабочего движения. Это им удавалось также и потому, что действовали они осторожно, прикрываясь революционной фразой, призывали к борьбе против империализма и т. д.

Однако со временем, как говорят в Китае, вода опала и камни вышли на поверхность, обнажилась подлинная великоханьско-шовинистическая гегемонистская сущность взглядов китайских руководителей, которые действовали всё более нагло и открыто.

Великоханьская, шовинистическая и гегемонистская природа маоизма начала особенно полно обнаруживать себя со времени «культурной революции». В этой связи следует напомнить о том, что 1 августа 1966 г. Мао Цзэдун обратился к хунвэйбинам с дацзыбао, в которой он, ссылаясь на Маркса, заявил: «Пролетариат не только должен освободить себя, но и должен освободить всё человечество. Если он не сможет освободить всё человечество, то и сам пролетариат не сможет по-настоящему добиться освобождения». В эти слова Мао Цзэдун вложил великодержавно-шовинистический смысл. Мы знаем, что сегодня в Китае пролетариатом называются сторонники Мао Цзэдуна (независимо от их классового положения). Поэтому слова о том, что пролетариат должен освободить всё человечество, в интерпретации Мао Цзэдуна значат, что освободить всё человечество должны сторонники маоизма, причем «освободить», исходя из «идей Мао Цзэдуна» и установления соответствующего порядка.

О том, что слова Маркса об освободительной миссии пролетариата были истолкованы именно так, свидетельствовало появившееся через несколько недель после его выступления хунвэйбиновское «Обращение к соотечественникам», в котором говорилось о стремлении хунвэйбинов решительно водрузить «по всему земному шару великое красное знамя маоцзэдунизма».

«Культурная революция» в Китае усилила разного рода шовинистические великоханьские настроения, ксенофобию, расизм, особенно среди молодёжи, незнакомой с марксизмом-ленинизмом, ослеплённой и сбитой с толку пропагандой «идей Мао Цзэдуна». Китайскому народу упорно внушается мысль о политическом, моральном и идейном превосходстве Китая над другими странами, о том, что «идеи Мао Цзэдуна» — высшее развитие марксизма-ленинизма, что Китай — центр мировой революции и т. д.

Очень важное место в окончательном превращении маоизма в великодержавно-шовинистическую гегемонистскую идеологию занимает Ⅸ съезд КПК, состоявшийся в апреле 1969 г. Этот съезд показал, что маоизм не только чужд, но и глубоко враждебен пролетарскому интернационализму. В материалах Ⅸ съезда КПК, и в частности в программной части принятого съездом Устава, содержится уже знакомый нам призыв «освободить всё человечество», а также утверждается, что современная эпоха — «это эпоха, когда империализм идёт к всеобщему краху, а социализм к победе во всём мире». Последнее утверждение само по себе правильно, однако нельзя не видеть, что маоисты вкладывают в него великоханьский гегемонистский смысл. Ведь иного социализма, кроме «истинного» социализма Мао Цзэдуна и его сторонников, для них не существует. Поэтому слова о победе социализма во всём мире означают победу «идей Мао», победу Китая.

После съезда китайская пропаганда не скрывает намерений современного руководства Китая переделать весь мир по маоистскому образцу. Причём сделать это, как явствует из китайской печати, оно собирается с помощью мировой войны, которая рассматривается как двигатель истории, как явление воспитывающее и закаляющее народы. Известно, что крайний национализм всегда ведёт к войне. Великоханьский шовинизм и гегемонизм Мао Цзэдуна и его сторонников, очевидно, не представляет исключения в этом отношении.

Сейчас уже нет ни одного значительного международного явления, к которому китайские руководители открыто не подходили бы с великоханьских, шовинистических позиций. Возьмём единство стран социалистического содружества в борьбе против империализма, международное коммунистическое движение, национально-освободительную борьбу народов, афро-азиатскую солидарность, борьбу народов за мир и т. д.— к каждому из этих явлений китайские руководители подходят не с классовой интернациональной точки зрения, а с узконационалистических китаецентристских позиций, преломляют их через свои шовинистические гегемонистские интересы.

В Документе международного Совещания коммунистических и рабочих партий, состоявшегося в Москве летом 1969 г., вновь подчёркивается решающая роль мировой системы социализма в антиимпериалистической борьбе, вновь обращается внимание на необходимость сплочённости социалистических государств[66]. Однако именно против мировой системы социализма, сплочённости социалистических стран ведёт ожесточённую борьбу группа Мао Цзэдуна. С особой ненавистью обрушиваются они на Советский Союз. Ещё на ⅩⅡ Пленуме ЦК КПК, состоявшемся в октябре 1968 г., маоисты потребовали создания «широкого единого фронта народов», направленного против США и СССР. Это требование оправдывается нелепыми вымыслами о «сговоре» между СССР и США.

Хорошо, однако, известно, что Мао Цзэдун и его сторонники с целью маскировки нередко приписывают свои собственные намерения другим. Впрочем, любому здравомыслящему человеку ясно, что США ими упоминаются лишь с целью выдать себя за «борцов против империализма». В действительности, китайские руководители призывают к созданию такого фронта для борьбы против Советского Союза. Кто поверит в серьёзность их призывов бороться против США — ведущей державы капиталистического мира — в то время, когда в своих внешнеторговых связях КНР всё более переориентируется на крупнейшие капиталистические страны, тесно связанные с США,— Японию, ФРГ, Англию и т. д.? Но в данном случае нас интересует не эта иезуитская манера действий, а то, что китайские руководители продолжают выдавать себя за интернационалистов, предавая пролетарский интернационализм на каждом шагу.

Ⅸ съезд КПК официально закрепил антисоветский курс нынешних китайских руководителей. В его решениях содержатся не только заявления о «советском ревизионизме» и «сговоре советских руководителей с американским империализмом», но и утверждение о том, что Советский Союз является социал-империалистической страной.

Разговоры китайских руководителей о необходимости одновременной борьбы с американским империализмом служат всего лишь дымовой завесой. Чтобы убедиться в этом, достаточно посмотреть на их политику во вьетнамском вопросе. В их отношении к американской агрессии против Демократической Республики Вьетнам с особой полнотой и наглядностью отражается предательство ими интересов пролетарского интернационализма. США не отважились бы на эту агрессию, если бы руководство КПК не проводило антисоветской политики и не выступало против единства стран социалистического содружества. Наращивая эскалацию своей агрессии во Вьетнаме, американские империалисты, безусловно, учитывали великоханьский шовинизм китайских руководителей, их упорный отказ от любых предложений о согласованных действиях КНР с СССР и другими социалистическими странами по оказанию помощи вьетнамскому народу в отражении американской агрессии.

Маоисты не только не оказывают достаточной военной и экономической помощи борющемуся вьетнамскому народу, но вместе с тем всячески мешают другим социалистическим странам делать это. Стремясь в то же время заработать политический капитал на борьбе вьетнамского народа, они прибегают к провокационным выпадам против политики Советского Союза во вьетнамском вопросе. В частности, совместные действия братских партий по оказанию помощи борющемуся Вьетнаму расцениваются китайскими руководителями как «шовинизм», «предательство» и «измена», а собственная великодержавная проимпериалистическая линия выдаётся за образец пролетарского интернационализма.

Однако факты последнего времени убедительно разоблачают словесные ухищрения руководителей КПК. О борьбе вьетнамского народа в китайской печати пишут всё меньше. Более того, этот вопрос фактически не был затронут и на Ⅸ съезде КПК. В докладе Линь Бяо ему посвящена лишь одна фраза: «…мы… решительно поддерживаем вьетнамский народ в доведении до конца войны сопротивления американской агрессии во имя спасения родины».

В противоположность такому продиктованному национализмом подходу к вьетнамской проблеме международное Совещание коммунистических и рабочих партий подчеркнуло, что первоочередной целью единства действий всех коммунистических и рабочих партий, всех антиимпериалистических сил является всесторонняя поддержка героического вьетнамского народа. Совещание приняло специальный документ «Независимость, свободу и мир Вьетнаму», в котором коммунисты всего мира вновь осудили американскую агрессию во Вьетнаме, ещё раз заявили о своей полной солидарности со справедливой борьбой вьетнамского народа. «Международное коммунистическое и рабочее движение, верное принципам пролетарского интернационализма,— говорится в Документе,— будет и впредь в духе братской солидарности оказывать вьетнамскому народу всю необходимую помощь вплоть до Окончательной победы его справедливого дела»[67].

Международное коммунистическое и рабочее движение воплощает в себе на деле принципы пролетарского интернационализма, но именно против этого движения ведут упорную борьбу Мао Цзэдун и его сторонники. На них лежит тяжёлая ответственность за стремление подорвать международную солидарность рабочего класса и его партий.

Руководители КПК ведут широкую раскольническую деятельность в рядах международного коммунистического движения, клевещут по адресу испытанных руководителей рабочего класса, организуют фракционные группы и целые партии с маоистской платформой, подчиняющиеся указаниям из Пекина. В Пекине вынашиваются замыслы создания блока маоистских партий. Этот блок будет создан для борьбы против марксистско-ленинских партий, против мирового коммунистического движения.

Великоханьский шовинизм и гегемонизм китайского руководства имеют в своей основе китаецентризм. Этот китаецентризм облачён в соответствующую форму и тщательно замаскирован под марксизм-ленинизм. Но стоит снять эту маскировку, как становится очевидной его великодержавно-шовинистическая, гегемонистская сущность, ничего общего не имеющая с марксизмом-ленинизмом и пролетарским интернационализмом.

С позиций китаецентризма рассматриваются, например, перспективы политического развития колониальных и полуколониальных стран. Ещё в 1940 г. в работе «О новой демократии» Мао Цзэдун утверждал, что в колониальных и полуколониальных странах в ходе революции как форма государственного устройства может быть использована только форма новой демократии китайского типа. Отмечая её переходный характер, он в то же время подчеркивал, что эта форма «необходима и обязательна». Это значит, что все колонии и полуколонии неизбежно должны пойти в своём политическом развитии по пути Китая, т. е. все страны, которые впоследствии оказались причисленными китайским руководством к «мировой деревне», необходимым образом будут повторять в своем развитии Китай, а страны, причисленные к «мировому городу»,— Советский Союз. Отсюда естественно и логически выводилось заключение, что Китай — лидер и вождь народов колониальных и полуколониальных стран.

В 1963 г. идея китаецентризма по существу была положила в основу «Предложений о генеральной линии международного коммунистического движения», а также других документов, содержащих анализ современной эпохи. Китайские руководители утверждали тогда, что районы Азии, Африки и Латинской Америки «являются узловым пунктом различных противоречий капиталистического мира и, можно сказать, узловым пунктом всех существующих в мире противоречий. Эти районы представляют собой самое слабое звено в цепи империализма, представляют собой основной очаг революционных бурь в современном мире»[68]. Борьба народов Азии, Африки и Латинской Америки «имеет решающее значение для дела международного пролетариата в целом»[69], «без поддержки со стороны революционной борьбы угнетённых наций и народов стран Азии, Африки и Латинской Америки пролетариат и народные массы капиталистических стран Европы и Америки не смогут осуществить своих чаяний — избавиться от лишений и бедствий, вызванных гнётом со стороны капитала и угрозой империалистической войны»[70].

Огромная важность освободительной революционной борьбы народов стран Азии, Африки и Латинской Америки, необходимости единства прогрессивных сил всех стран мира в борьбе с империализмом не вызывает сомнений. Но в «Предложениях о генеральной линии международного коммунистического движения» явно предпринималась попытка отодвинуть международное коммунистическое движение на второй план по сравнению с национально-освободительным движением, поставить успехи первого в зависимость прежде всего от революционной борьбы в странах Азии, Африки и Латинской Америки. Само коммунистическое движение в странах Азии, Африки и Латинской Америки оказывается при этом подчинённым не международным интересам пролетариата, а местным национально-освободительным интересам. Более того, Мао Цзэдун стремится оторвать национально-освободительное движение от мировой социалистической системы, от международного коммунистического движения.

На Ⅸ съезде КПК трактовка основных противоречий современной эпохи, данная в «Предложениях о генеральной линии международного коммунистического движения», подверглась значительным модификациям. В докладе Линь Бяо утверждается, что «…в современном мире существуют четыре крупных противоречия: противоречие между угнетёнными нациями, с одной стороны, и империализмом и социал-империализмом — с другой; противоречие между пролетариатом и буржуазией в капиталистических и ревизионистских странах; противоречие между империалистическими странами и социал-империалистической страной[71], между самими империалистическими странами; противоречие между социалистическими странами, с одной стороны, и империализмом и социал-империализмом — с другой».

В этой «новой схеме» основных противоречий современной эпохи на первый план выдвигается противоречие, которое можно сформулировать следующим образом: противоречие между рабочим и национально-освободительным движением и так называемым социал-империализмом, ибо упоминание о последнем встречается в перечне всех четырёх противоречий.

И это не случайно. Китайские руководители по-прежнему стремятся поместить Китай в центр мировых событий. Все приведённые выше теоретические упражнения понадобились для того, чтобы в конце концов провести мысль о руководящей роли Китая в современном общественно-историческом процессе. Именно этой цели служит обвинение Советского Союза в социал-империализме, ибо таким путём они хотят подорвать его авторитет как ведущей социалистической державы в мировом революционном процессе и поставить на его место Китай.

Ещё одним свидетельством великодержавно-шовинистических и гегемонистских установок современного руководства КПК является теория «народной войны», впервые изложенная в концентрированном виде в статье Линь Бяо «Да здравствует победа народной войны», публикация которой была приурочена к 20‑летию победы китайского народа в войне против японских захватчиков (сентябрь 1955 г.). Цель этой статьи — навязать народам Азии, Африки и Латинской Америки китайскую модель революции, развязать вооружённые конфликты в различных частях земного шара, добиться ослабления в ходе этих конфликтов и США, и СССР и в конечном счёте утвердить Китай в качестве абсолютного гегемона на земном шаре.

Суть этой модели революции выражается в двух словах — «народная война», под которой понимается широкое развёртывание партизанской войны на основе созданных опорных баз в деревне и окружения деревней города. «В настоящее время,— пишет Линь Бяо,— многие страны и народы Азии, Африки и Латинской Америки подвергаются серьёзной агрессии и порабощению со стороны империализма, возглавляемого США и его приспешниками. Политические и экономические условия в ряде этих стран в основном сходны с условиями в старом Китае. Крестьянский вопрос в этих странах, как и в Китае, имеет крайне важное значение. Крестьяне — это главная сила в национально-демократической революции, направленной против империализма и его приспешников. Совершая агрессию против этих стран, империализм всегда стремится захватить в первую очередь крупные города и важнейшие коммуникации, но ему не под силу установить полный контроль над обширными сельскими районами. Деревня, и только деревня, является безграничным, обширнейшим полем деятельности для революционеров. Деревня, и только деревня, является той революционной базой, откуда революционеры идут в поход на завоевание окончательной победы. Именно поэтому тезис товарища Мао Цзэдуна о создании революционных опорных баз в деревне и окружении города деревней имеет всё возрастающую притягательную силу для народов этих районов.

Если рассматривать вопрос в мировом плане, то Северная Америка и Западная Европа могут быть названы „мировым городом“, а Азия, Африка и Латинская Америка — „мировой деревней“. По различным причинам после второй мировой войны в развитии революционного движения пролетариата капиталистических стран Северной Америки и Западной Европы наблюдается временная задержка, в то время как в Азии, Африке и Латинской Америке происходит бурное развитие революционного движения народов. В известном смысле нынешнюю обстановку в мировой революции можно охарактеризовать как обстановку окружения города деревней»[72].

Желая придать теории «народной войны» международный характер, Линь Бяо одновременно стремится принизить исторический опыт Октябрьской революции. «Октябрьская революция совершилась путём вооружённого восстания в городах, а затем распространения революции на деревню; китайская революция протекала путём окружения города деревней и, наконец, захвата городов и завоевания победы во всей стране»[73]. Линь Бяо старается дать понять, что опыт российского пролетариата к практике революционного движения в странах Азии, Африки и Латинской Америки неприменим, так как имеет якобы чисто европейское значение, а китайский опыт носит универсальный характер и может быть использован теми странами, где население преимущественно сосредоточено в деревне.

Стремясь навязать другим народам опыт освободительной борьбы Китая, Линь Бяо идёт на прямое искажение истории китайской революции. Вопреки истине Линь Бяо «доказывает», что победа китайского народа над Японией, а затем Гоминьданом была одержана исключительно благодаря «опоре на собственные силы». Нисколько не умаляя значения борьбы китайского народа над японским империализмом, следует всё же подчеркнуть, что поражение Японии было предопределено вступлением в войну против неё Советского Союза. Линь Бяо «забывает» о такой «мелочи», как обусловленность победы «народной войны» в Китае общим разгромом японского империализма.

Сам Мао Цзэдун в своё время признавал: «Нам говорят: „Победа возможна и без международной помощи“. Это ошибочное мнение. В эпоху существования империализма подлинно народная революция в любой стране не может победить без всякого рода помощи со стороны международных революционных сил, предоставляемой в различной форме, а если победа будет одержана, то её при отсутствии такой помощи не удастся закрепить»[74]. Аналогичные заявления делали и другие китайские руководители, подчёркивавшие, что без помощи Советского Союза победа Китая над Японией потребовала бы долгого времени. Теперь же они стремятся всячески изолировать национально-освободительное движение от международного рабочего движения и его детища — мировой системы социализма, навязать этому движению политику «опоры на собственные силы».

Перейдём теперь к вопросу о якобы универсальном, всемирном характере китайского военного опыта. Можно ли говорить о том, что в настоящее время народы Азии, Африки и Латинской Америки стоят перед необходимостью «народной войны», как это пытаются утверждать китайские руководители? На наш взгляд, нет. «Марксова диалектика,— писал В. И. Ленин,— требует конкретного анализа каждой особой исторической ситуации»[75]. Мы являемся свидетелями крушения колониальной системы империализма — не более 30 млн человек проживает сейчас в колониальных странах по сравнению с полутора миллиардами человек 20 лет назад. Подавляющее большинство колоний обрело независимость зачастую в ходе вооружённой борьбы. Перед бывшими колониальными и полуколониальными странами в настоящее время стоят задачи укрепления политической независимости, завоевания экономической независимости, ликвидации экономической и культурной отсталости.

Как подчёркивается в Документе международного Совещания коммунистических и рабочих партий, «решение этих проблем предполагает глубокие социально-экономические преобразования, проведение демократических аграрных реформ в интересах трудового крестьянства и при его участии, уничтожение отживших феодальных и дофеодальных отношений, ликвидацию засилья иностранных монополий, радикальную демократизацию общественной и политической жизни, государственного аппарата, возрождение национальной культуры и развитие её прогрессивных традиций, укрепление революционных партий и создание таких партий там, где их нет»[76]. Естественно, что перечисленные выше социально-экономические преобразования не могут быть осуществлены военным путём. Такова особая историческая ситуация, существующая сейчас в странах Азии, Африки, Латинской Америки.

Как известно, в целом ряде этих стран существуют марионеточные режимы. Кроме того, империализм, действуя с помощью неоколониалистских методов, одновременно не гнушается прямым вооружённым вмешательством во внутренние дела освободившихся стран. Мы уже говорили о том, что ряд народов ещё продолжает жить под игом колониализма. Поэтому национально-колониальные войны в наше время возможны и, более того, неизбежны. Однако они являются лишь одним из методов борьбы против империализма и отнюдь не главным, как это было двадцать лет назад.

В настоящее время в странах Азии, Африки и Латинской Америки на передний план выдвигаются политические и экономические методы борьбы с империализмом и его местной агентурой, являющиеся не менее, если не более, сложными, чем методы вооружённой борьбы. Поэтому совершенно неправомерно сегодня абсолютизировать вооружённую борьбу, выдвигать её как центральную задачу, стоящую перед народами этих континентов.

Возникает вопрос: к чему же стремятся китайские руководители, всячески пропагандируя «народную войну»? Ответ может быть только один: провоцирование вооружённых конфликтов в различных частях земного шара, подстрекательство к гражданским войнам внутри освободившихся стран, втягивание в эти конфликты и войны США и СССР, с тем чтобы разжечь мировую войну, а самим остаться в стороне. За примерами ходить недалеко. Достаточно вспомнить поджигательскую политику китайских руководителей во время индийско-пакистанского вооружённого конфликта в 1965 г., усиленную поддержку им экстремистских элементов в Индонезии, Бирме, Конго, Таиланде, Малайе и т. д. В настоящее время в период агрессии Израиля против арабских стран они неустанно твердят о том, что Советский Союз якобы предал арабов. Они хотели спровоцировать прямое вооружённое вмешательство Советского Союза в конфликт на Ближнем Востоке и, вызвав ответные действия империалистических друзей Израиля, поставить мир на грань ядерной войны.

В 1946 г. Мао Цзэдун, выступая с анализом международной обстановки после второй мировой войны, выдвинул «теорию промежуточной зоны», якобы лежащей между Советским Союзом и США. Существо этой «теории» сводилось к утверждению, что основное противоречие эпохи — это противоречие не между социалистическими странами и капиталистическим миром (в данном случае представленным США), а между США и промежуточной зоной. В последние годы «теория промежуточной зоны» претерпела существенные изменения в сторону усиления в ней шовинистического момента. В частности, Советский Союз оказался поставленным в один ряд с США, а Китай был выдвинут на первое место в качестве лидера стран «промежуточной зоны».

Великоханьский шовинизм китайских руководителей обнаруживает себя не только в их теоретическом подходе к проблемам современности, но главным образом в практической деятельности, в которой они охотно используют в своих интересах различные националистические концепции вроде панафриканизма, панарабизма, паназиатизма, «молодых развивающихся сил» и т. п. Они сознательно разжигают националистические и расистские страсти, противопоставляют Восток и Запад.

Поддерживая на словах солидарность стран Азии и Африки, Мао Цзэдун и его единомышленники в действительности готовы признать только такую солидарность, которая соответствовала бы их собственным планам, т. е. солидарность на их идейно-политической платформе. С началом «культурной революции» в Китае заметно активизировались попытки любой ценой заставить народы Азии и Африки признать идейное руководство Пекина, «принести народам Африки ясное понимание гения Мао Цзэдуна и великой пролетарской культурной революции», привить «воинствующий дух Мао Цзэдуна новым африканским национальным организациям». Поскольку, однако, народы этих стран хотят развивать отношения между собой на основании принципов, выработанных ими совместно в 1955 г. в Бандунге, и идти к целям, отвечающим их национальным интересам, китайские руководители по мере возможности стараются подорвать солидарность афро-азиатских стран. Наиболее яркий факт такой политики — грубый срыв ими второй конференции глав правительств и государств стран Азии и Африки, которая должна была состояться в Алжире в 1965 г.

Никакой другой солидарности стран и народов Азии и Африки, кроме как на основе «идей Мао Цзэдуна», в Пекине признавать не хотят. Всякая иная солидарность считается незаконной и предаётся анафеме как происки «современного ревизионизма».

Во внешней политике КНР по отношению к развивающимся странам всё более возрастающее значение приобретает экономическая дипломатия, намерение воспользоваться заинтересованностью молодых национальных государств в развитии своей экономики и в сотрудничестве с этой целью с другими странами. Разумеется, главная задача этой дипломатии — подчинение стран Азии и Африки китайскому влиянию. Руководство КПК пытается использовать деятельность Афро-азиатской организации экономического сотрудничества и развития для навязывания странам Азии и Африки своих рецептов хозяйствования, и прежде всего принципа «опоры на собственные силы», который в его толковании означает, что молодые развивающиеся страны должны надеяться лишь на поддержку со стороны КНР. В Пекине признают лишь один вид экономического и научно-технического сотрудничества молодых развивающихся стран — сотрудничество с Китаем. Это значит, что и в области экономических отношений маоисты намерены навязать странам Азии и Африки господство Китая, создать некую замкнутую афроазиатскую экономическую организацию, находящуюся под контролем Пекина. Выступая под маской «лучших друзей» стран Азии и Африки, всячески убеждая их в своём «бескорыстии», они не скупятся на обещания экономической и научно-технической помощи и поддержки в борьбе против «империализма, старого и нового колониализма». Однако народы Азии и Африки на собственном опыте убеждаются, что помощь из Пекина — это или обещания (как правило, реализуется лишь небольшая часть взятых обязательств), или дары данайцев.

Китайские руководители пытаются навязать развивающимся странам свой, особый путь социального развития. Их мало интересуют действительно актуальные практические вопросы строительства молодых национальных государств, такие, как развитие производительных сил, достижение подлинной экономической независимости и т. п. Они гораздо больше озабочены тем, чтобы втянуть эти государства во взаимную борьбу из-за территорий (перед китайскими дипломатами, направляющимися в Африку, прямо выдвигается задача «помогать африканским братьям добиться осуществления справедливых территориальных претензий новых стран»), разжечь, где можно, гражданские войны, вызвать хаос и неразбериху, с тем чтобы всё это представить как «революционную бурю». Когда же подобное вторжение в дела молодых развивающихся государств приводит к наступлению внутренней реакции или даже явному вмешательству империализма, в Пекине делают вид, что происходящее не имеет никакого отношения к их деятельности и начинают туманно рассуждать о «неизбежных зигзагах и рецидивах» в развитии мировой революции. Так было, например, после неудачной попытки государственного переворота в Индонезии, который готовился не без участия Пекина.

Основные великодержавные расчёты китайского руководства связаны с Азией, которая рассматривается как сфера непосредственных китайских интересов и район традиционного влияния Китая. В Азии китайское руководство провело в последние годы свои наиболее крупные внешнеполитические мероприятия, со странами этого района ведётся самая большая торговля, в эти страны направляется половина экономической помощи, предоставляемой Китаем молодым развивающимся государствам. Именно в Азии с особой наглядностью проявляется одна из характерных националистических черт внешнеполитической деятельности руководителей Китая — политика «разделяй и властвуй». Они стараются перессорить в Азии всех, кого только можно, с тем чтобы облегчить Китаю путь к господству в этой части света.

Великоханьские шовинистические претензии китайского руководства на господство в Азии, его грубое вмешательство в дела азиатских государств, экспансионистские замыслы и попытки решать территориальные споры с помощью силы приводят к тому, что азиатская политика КНР встречается со всё более возрастающими трудностями, ведёт Китай к изоляции. Действительно, отношения Китая с крупнейшими государствами Азии — Индией, Индонезией, Бирмой испорчены и напряжены, заметно ухудшились его отношения и со многими другими азиатскими странами. Серьёзные опасения и большую настороженность вызывает в Азии политика, проводимая китайскими руководителями в отношении агрессии США во Вьетнаме. Народы Азии всё более убеждаются в том, что маоисты не заинтересованы в прекращении этой агрессии, а, наоборот, по мере возможности хотели бы вести дело к тому, чтобы эта агрессия затянулась и расширилась, захватив другие страны Индокитая.

Не меньшие опасения вызывает политика маоистов в Африке и Латинской Америке, что находит отражение в растущем к ним недоверии в африканских и латиноамериканских странах, в охлаждении отношений многих африканских государств с КНР.

Пожалуй, ни в одном вопросе великоханьский шовинизм китайских руководителей не проявился с такой силой, как в национально-территориальном. Идеологи китайской национальной буржуазии усиленно пропагандировали экспансионистские идеи. С начала ⅩⅩ в. в Китае издавались книги и статьи, в которых история страны рассматривалась как процесс расширения национальных границ, а огромные территории пограничных с Китаем стран или даже целые страны относились к «утраченным» Китаем. Сегодня великодержавные замыслы восстановить Китай в границах последней цинской династии вынашивают руководители Китая. Следует отметить тот факт, что даже в 30—40‑х гг., когда КПК возглавляла борьбу против японского империализма за освобождение страны, в отдельных выступлениях Мао Цзэдуна звучали великодержавные ноты. Так, беседуя с американским журналистом Эдгаром Сноу в 1936 г., он заявил, что после победы революции в Китае Внешняя Монголия автоматически сделается частью Китайской федерации. Правда, при этом Мао Цзэдун подчеркнул, что произойдёт это по её собственной воле[77].

В 1954 г. китайские руководители выдвинули перед советской правительственной делегацией вопрос о слиянии МНР с КНР, полностью игнорируя при этом «собственную волю» монгольского народа. Характерно, что в этом же году в КНР была опубликована книга по новой истории Китая, в которой МНР, а также КНДР, ДРВ, Лаос, Камбоджа, Бирма, часть территории СССР были обозначены как «утраченные» земли Китая. Следующим событием, раскрывшим шовинистические, экспансионистские позиции китайского руководства в национально-территориальном вопросе, явился китайско-индийский пограничный спор, территориальные претензии китайских руководителей к Индии, приведшие к ряду вооружённых столкновений на границе.

Не менее ярко проявился экспансионизм китайских руководителей в отношении китайско-советской границы. Как известно, Мао Цзэдун ещё в 1945 г. в политическом отчёте Ⅶ съезду КПК отметил, что «Советский Союз первым отказался от неравноправных договоров и заключил с Китаем новые, равноправные договоры»[78]. Из этого заявления следовало, что отношения между СССР и Китаем строятся на основе справедливости и равноправия и никаких спорных, в том числе пограничных, вопросов между двумя странами не существует. Однако спустя некоторое время Мао Цзэдун «обнаружил» между СССР и Китаем «нерешённые» территориальные проблемы. Начиная с 1960 г. китайская сторона стала систематически совершать провокации на китайско-советской границе, предпринимать попытки «освоения» тех или иных участков советской территории явочным путём. Затем китайская печать стала выступать с заявлениями о том, что договоры, определяющие китайско-советскую границу, якобы неравноправны[79], что эти договоры привели к потере китайских территорий, а в 1964 г. Мао Цзэдун в беседе с группой японских социалистов выдвинул уже целую программу территориальных претензий к Советскому Союзу, отметив, что КНР ещё «не представляла счёта» на колоссальную территорию, лежащую в треугольнике Байкал — Камчатка — Владивосток[80].

Логическим следствием этого явились вооружённые провокации, организованные в 1969 г. в районе советского острова Даманский и в других местах на советско-китайской границе. Руководители Китая продолжают заявлять о своих притязаниях на часть территории Советского Союза.

В Заявлении правительства СССР от 14 июня 1969 г. справедливо указывается, что «никакого территориального вопроса между Советским Союзом и Китаем в действительности не существует. Ни о каком нарушении советской стороной существующего положения на границе, ни о каких «захватах китайской территории» не было и не может быть и речи»[81]. Договоры о границах, заключённые в середине прошлого века между Россией и Китаем, которые руководство Китая объявляет неравноправными, лишь закрепили в юридической форме фактическое территориальное размежевание, существовавшее в то время между обоими государствами.

Выдвижение руководителями Китая территориальных претензии к Советскому Союзу не только говорит об антисоветском характере их политики, не только демонстрирует их экспансионизм, но и вновь обнаруживает их великоханьские шовинистические и гегемонистские устремления. Утверждая, что Советский Союз на основе якобы неравноправных договоров «захватил» часть китайской территории, они стремятся дискредитировать миролюбивую внешнюю политику Советского правительства, поставить под сомнение социалистический характер Советского государства, представить Китай в качестве страны, подвергающейся давлению и агрессии со стороны СССР и поэтому борющейся за свою свободу и независимость. Всё это раскрывает подлинный характер политического курса китайских руководителей, показывает, что этот курс имеет антисоциалистическую сущность. В настоящее время их великоханьский шовинизм и гегемонизм всё более приобретает милитаристскую, политическую окраску, выступает как пособник наиболее реакционных сил мирового империализма, злейший враг пролетарского интернационализма.