Критика теоретических концепций Мао Цзэдуна

1. Когда «антитоксин» становится токсином…

Опасность маоизма заключается не только в пропаганде революционной войны в качестве немедленного и единственного средства свержения капитализма и в отказе от борьбы за демократические преобразования (этот «рецепт» отвергает подавляющее большинство коммунистических и рабочих партий), не только в провоцировании мирового термоядерного конфликта и отказе от линии на мирное сосуществование (этой авантюристической политике кладет конец противодействие социалистических стран, всех сил прогресса). Громадная опасность маоизма состоит в дискредитации принципов социализма, в страшном уродовании, искажении, извращении тех идеалов, за торжество которых на земном шаре борются миллионы людей.

Маоисты не учитывают элементарной истины: средства преобразования не могут быть нейтральными по отношению к цели преобразования, способ, которым той или иной стране приходится совершать назревший социальный переворот, неизбежно накладывает печать и на характер вновь создаваемого строя. Иными словами, маоисты не понимают того простого факта, что даже победоносная гражданская война создаёт громадные дополнительные трудности для дальнейшего созидательного строительства. «Революционная война служит своего рода антитоксином, который не только обезвредит вражескую отраву, но и очистит нас от скверны,— говорится в цитатнике Мао Цзэдуна.— Всякая справедливая, революционная война — великая сила, она может многое преобразовать или открыть путь для такого преобразования. …В самом ходе войны и после неё преобразится и человек, и вещь»[116].

Внешне это поучение созвучно известным мыслям Маркса и Ленина о неизбежности и необходимости применения революционного насилия, творческом характере революционных насильственных действий народных масс. Но, объявив революционную войну своеобразным лекарством от всех болезней, Мао Цзэдун начисто забыл о диалектике, о том, что каждое явление может перейти в противоположность, о том, что «антитоксин» может стать (при стирании граней, нарушении меры в применении насильственных средств) сильнодействующим токсином, не целительным, а убивающим средством.

Марксизм в отличие от всех и всяческих форм реформизма признаёт революционное насилие неизбежным и необходимым средством общественных преобразований. В классово антагонистическом обществе восходящие, прогрессивные классы не могут не применять насильственных средств для ломки отживших общественных отношений, для ниспровержения связанных с этой системой эксплуататорских классов, которые не желают добровольно поступиться своими интересами и привилегиями. Эту истину марксизм выводит из опыта прошлого, обобщая этот опыт. Ещё Г. В. Плеханов справедливо замечал: «…чем меньше шансов имеет данный общественный класс или слой отстоять своё господство, тем более склонности обнаруживает он к террористическим мерам»[117]. Сопротивление отживающих классов неизбежно заставляет и классы революционные прибегать к ответным насильственным мерам, к вооружённой борьбе.

Но марксизм в отличие от разного рода бланкистских, анархистских, троцкистских мелкобуржуазных теорий не ограничивается тезисом об оправданности, прогрессивности революционного насилия. Основоположники марксизма десятки раз предупреждали пролетариат о вынужденности, ограниченности насильственных средств, подчёркивали опасности, связанные с применением крайних средств борьбы.

Марксизм требует различать формы насилия и, что самое важное, требует от вождей пролетариата сводить насилие до минимума на каждом из этапов борьбы, применять более мягкие формы принуждения там, где это возможно, требует умения вовремя перейти от средств насилия, принуждения к средствам воспитания, убеждения.

Исходя из исторического опыта марксисты ставят формы насильственных действий пролетарских партий прежде всего в зависимость от сопротивления свергаемых классов, от способности масс навязать противнику свои методы, способы борьбы. Вместе с тем, как указывали и Маркс и Ленин, в выборе более гуманных или более жестоких форм переворота играет большую роль степень морального и интеллектуального развития самого рабочего класса, его партии и вождей, а также другие обстоятельства, как, например, наследие войны[118]. Видя в политической организации типа Парижской Коммуны «организованное средство действия пролетариата», Маркс специально отмечал, что «Коммуна создает рациональную обстановку, в которой эта классовая борьба может проходить через свои различные фазы наиболее рациональным и гуманным путём»[119].

Опыт Парижской Коммуны 1871 г. и Октябрьской социалистической революции 1917 г. показал, что первоначально пролетарские революции были почти совершенно бескровными революциями и только поддержка контрреволюционных сил интервентами (Пруссией в 1871 г., Антантой и немцами в 1918—1920 гг.) позволили свергнутым классам развязать и во Франции, и на полях России кровопролитнейшие гражданские войны. Более мягкими средствами принуждения пролетариат пользовался после второй мировой войны, в процессе перерастания революций буржуазно-демократических в социалистические в странах Восточной Европы.

Таким образом, в той мере, в какой это зависит от них, пролетарские революционные партии предпочитали и предпочитают не доводить дело до крайних мер. Они сознают простую истину, проверенную и перепроверенную историей многочисленных гражданских войн: вооружённая борьба, гражданская война связаны с колоссальными жертвами и страданиями народных масс, с разрушением производительных сил, уничтожением лучших революционных кадров, они связаны — что также немаловажно для перспектив революции — с неизбежной милитаризацией страны, появлением таких традиций и привычек, которые могут впоследствии стать серьезной помехой, препятствием для перехода к мирному строительству.

В. И. Ленин в годы гражданской войны в России неоднократно предупреждал об опасности чрезмерного расширения области применения военных методов, указывал на недопустимость военных приказов в организационной работе с трудящимися массами. «Тут та область,— говорил он,— где революционное насилие, диктатура употребляется для того, чтобы злоупотреблять, и от этого злоупотребления я бы осмелился вас предостеречь. Прекрасная вещь революционное насилие и диктатура, если они применяются, когда следует и против кого следует. Но в области организации их применять нельзя»[120].

Правда, в самой России в годы гражданской войны стали неизбежными и милитаризация страны, и известная милитаризация организационной государственной работы. «Военный коммунизм» эпохи гражданской войны включал, как известно, продразвёрстку, использование частей Красной Армии не только на военном, но и на трудовом фронте, частичную милитаризацию производства. В. И. Ленин специально и неоднократно подчёркивал, что «военный коммунизм» был лишь вынужденной временной политикой, вызванной гражданской войной, крайним разорением страны, он не был и не мог быть постоянным курсом. После окончания гражданской войны партия вела борьбу против попыток продлить дальше необходимого предела существование чрезвычайных мер.

Этот исторический опыт Октября отброшен в сегодняшнем Китае. В повседневной политической практике маоисты руководствуются идеей, согласно которой социализм должен быть построен в первую очередь с помощью насилия, с помощью военной силы.

Здоровые силы в КПК, считая невозможным в условиях Китая сразу отказаться от военных методов предшествующего периода, вместе с тем отлично сознавали их временный характер, их применимость лишь в течение определённого исторического периода и в рамках точно установленных сфер деятельности партии и государства. Сторонники Мао Цзэдуна, напротив, уверовали во всемогущество этих методов при решении всех вопросов. Формы и методы работы, рождённые в ходе гражданской войны, были перенесены на весь переходный период.

Маоисты провели «военизацию» и города, и деревни, распространили армейские порядки и на партийные органы, и на предприятия, и на школы, и на детские сады. По военному образцу строятся отношения в народных коммунах, на фабриках и заводах; военно-административными методами решаются все вопросы развития производства, внедряется новая система оплаты труда, построенная по известному принципу: «в производстве стремиться к высоким показателям, в жизни придерживаться низкого уровня»; приказ, принуждение, насилие становятся всё более популярным способом «воспитательной» работы с интеллигенцией. Эта тенденция, наметившаяся достаточно отчётливо ещё в 50‑х годах, была доведена до предела в период «культурной революции»; идущие «сверху» волюнтаристские, насильственные меры подкреплялись инспирированным давлением «снизу» политически незрелых, одурманенных националистическими, псевдомарксистскими фразами масс молодёжи; затем выходящие из-под контроля анархистские массы обуздывались силой военных подразделений.

Для руководителей «культурной революции», идеалом которых является казарма, не нужны нормально функционирующие демократические органы, социалистическая законность; недаром в ходе «культурной революции» были разогнаны центральные и местные органы власти, разгромлены профсоюзные организации, организация комсомола, проведена массовая чистка партийных органов. Для общества, которое создают маоисты, не нужен и сознательный, мыслящий, образованный человек, способный иметь самостоятельное суждение о вещах: недаром творцы «культурной революции» ставят целью превратить сознательного гражданина социалистического общества в «нержавеющий винтик председателя Мао». Для такого общества не требуется участия народа в выработке социалистических форм — всё здесь заранее предусмотрено, определено указаниями «всезнающего», «великого кормчего». Народ убеждают, что для достижения коммунизма надо только научиться послушно выполнять поучения Мао, надо только одно — чтобы народ стал «армией, не одетой в военную форму».

«Какой прекрасный образчик казарменного коммунизма!» — писали когда-то Маркс и Энгельс по поводу известной статьи бакунистов «Главные основы будущего общественного строя», предлагавших «производить для общества как можно более и потреблять как можно меньше», регламентировать всю деятельность людей, вплоть до пользования столовыми и спальнями, а также передать все функции управления ни перед кем не ответственному, никому не подконтрольному Комитету заговорщиков. «Эта статья показывает, что если простых смертных карают, как за преступление, за одну мысль о будущей организации общества, так это потому, что главари всё уже устроили заранее»[121]. Что бы сказали Маркс и Энгельс об основах нынешней маоистской политики, цель которой воплотить в жизнь эти чудовищные принципы реакционной мелкобуржуазной утопии!

2. Проблема «государство и революция» в свете событий в Китае

Происходящие в Китае события заставляют марксистов всех стран ещё раз обратиться к проблеме «государство и революция» — центральной в учении Маркса и Ленина.

Напомним, что К. Маркс в ⅩⅨ в., В. И. Ленин накануне революции 1917 г. считали ненужным создание в ходе революции профессионального аппарата принуждения, указывали на необходимость слияния армии, ведущей войну против буржуазии и помещиков, с массой населения, с народом, на необходимость выбора чиновников народом, полной демократии в организации производства и распределения.

Октябрьская революция внесла существенные поправки в эти представления. В первый же год революции сопротивление контрреволюции заставило Советскую власть, опиравшуюся сначала на поголовно вооружённый народ, создать особые органы, аппараты классового подавления — Красную Армию, ВЧК. Их остриё направлялось теперь против свергнутых угнетателей. Такая классовая направленность гарантировалась прежде всего личным составом руководства Красной Армии, ВЧК, вобравших из рядов партии самых лучших и проверенных в революционных боях борцов. Однако само по себе существование специальных аппаратов принуждения в известной степени таило в себе опасные тенденции, открывало в случае ослабления контроля партии над этими органами или в случае нарушения внутри партии ленинских принципов демократического централизма возможность злоупотребления ими.

В сущности об этих трудностях революционного процесса, трудностях переходного периода в стране, пережившей эпоху гражданской войны, и предупредили коммунистов всех стран решения ⅩⅩ съезда КПСС, указавшие на связь известных явлений культа личности с временным, неизбежным ограничением демократии в ходе революционного процесса. «Эта сложная международная и внутренняя обстановка,— говорилось в Постановлении ЦК КПСС „О преодолении культа личности и его последствий“,— требовала железной дисциплины, неустанного повышения бдительности, строжайшей централизации руководства, что не могло не сказаться отрицательно на развитии некоторых демократических форм. В ходе ожесточённой борьбы со всем миром империализма нашей стране приходилось идти на некоторые ограничения демократии, оправданные логикой борьбы нашего народа за социализм в условиях капиталистического окружения. Но эти ограничения уже тогда рассматривались партией и народом как временные, подлежащие устранению по мере укрепления Советского государства и развития сил демократии и социализма во всём мире»[122].

Китайские руководители, осуществляя преобразования переходного периода в более благоприятных международных условиях, имели полную возможность учесть опыт социалистического строительства в СССР.

Руководители КПК пытались это делать непосредственно после ⅩⅩ съезда КПСС, о чём свидетельствуют решения Ⅷ съезда КПК. На Ⅷ съезде КПК Генеральный секретарь КПК Дэн Сяопин, выступая от имени ЦК с докладом об изменениях в Уставе партии, дал высокую оценку ⅩⅩ съезду КПСС и осудил культ личности: «Одна из важнейших заслуг ⅩⅩ съезда КПСС заключается в том, что он раскрыл перед нами, к каким серьёзным отрицательным последствиям может привести обожествление личности. Наша партия всегда считала, что в деятельности любой политической партии и любой личности не может не быть недостатков и ошибок; в настоящее время об этом уже записано в основных положениях программы, изложенной в проекте Устава партии. Поэтому наша партия также отвергает чуждое ей обожествление личности»[123]. Ныне документы Ⅷ съезда, принятые коллегиально и одобрявшие линию ⅩⅩ съезда КПСС, отброшены Мао Цзэдуном и его единомышленниками. Марксистское учение о революции и государстве заменено формулами «великого Мао». Указания классиков марксизма и весь исторический опыт, накопленный мировым коммунистическим движением, преданы забвению.

«Каждый коммунист должен усвоить ту истину, что винтовка рождает власть»[124],— говорится в цитатнике Мао. В этом положении есть кое-что от истины, но далеко не вся истина. Винтовка в ходе пролетарской революции рождает не просто власть, а военно-революционную власть. В огне гражданской войны, которую свергнутые эксплуататорские классы навязывают классам, восставшим против эксплуататоров, революционным силам приходится прибегать главным образом к насилию, принуждению, здесь всё решает команда «сверху», боевой приказ. А после победы над вооружённой контрреволюцией пролетарской революции (тем более пролетарской революции, победившей в отсталой мелкобуржуазной стране) предстоят долгие годы борьбы с саботажем, разрухой, с невежеством и косностью миллионных масс. В этот период неизбежно сохранение и прежних органов и частичное сохранение прежних методов борьбы. Однако было бы глубочайшей ошибкой видеть в одних только насильственных военных методах ключ к решению всех проблем и задач переходного периода.

Партия, руководящая преобразовательным социалистическим процессом, не может с изменением обстановки не изменять методов борьбы, и прежде всего свою собственную организацию, организацию всего государственного аппарата. Так, в первые годы существования Советской России условия гражданской войны мало способствовали развитию принципов внутрипартийной демократии на всех уровнях партийного организма. В общем и целом, и форма организации, и методы работы не могли не определяться конкретной исторической обстановкой, задачей организации отпора интервентам и белогвардейцам. «Организационной формой партии,— отмечалось в Резолюции Ⅹ съезда РКП (б) по вопросам партийного строительства,— поэтому неизбежно должна была быть в этот период милитаризация партийной организации. Подобно тому как форма пролетарской диктатуры приобрела характер военно-пролетарской диктатуры, так и форма партийной организации приняла — и должна была, с точки зрения революционной целесообразности, принять при таких условиях,— соответствующий характер. Это выразилось, в общем и целом, в крайнем организационном централизме и в свёртывании коллективных органов партийной организации»[125].

С окончанием гражданской войны и вступлением в период мирного строительства не могли не выявиться определенные противоречия между формами построения и методами работы партийной организации и задачами воспитания самых широких партийных масс в духе самодеятельности, активного решения всех вопросов партийной жизни. Эти противоречия выявил уже Ⅹ съезд РКП(б), наметив путь к их устранению в упомянутой резолюции.

Не могли не измениться после окончания гражданской войны в известной степени и формы организации социалистического государства: «военно-пролетарская диктатура» постепенно утрачивала черты милитаризованного, до предела централизованного аппарата. Переходный период — это одновременно и период уничтожения остатков враждебных классов, преодоления их сопротивления, и период развития, приобщения к делу социализма миллионных трудящихся масс, период закладки и укрепления новой пролетарской демократии, новой социалистической законности, период совершенствования, перестройки приспособленной к условиям гражданской войны госмашины, без чего немыслимо развитие социалистической революции, её продвижение вперёд.

Следует подчеркнуть, что вырастающая в процессе революционной борьбы централизованная власть — это одновременно и система определённых человеческих отношений, определённой зависимости людей друг от друга. Руководящие работники, привыкшие в эпоху гражданской войны отдавать приказы и оперативно назначать исполнителей, могут продолжать действовать таким же образом и тогда, когда обстановка изменилась, когда уже нужны не только беспрекословное исполнение приказов, но и свобода обсуждения, не только единоначалие, но и коллегиальность, не только преемственность, но и сменяемость, обновляемость руководства.

И здесь возможны различные варианты развития. Неизбежно возникающие в ходе социалистического строительства противоречия могут безболезненно и открыто решаться на путях совершенствования системы демократического централизма, но эти противоречия можно решать и за закрытыми дверями, в пределах замкнутой группы руководителей, ставя партию перед свершившимся фактом. И тогда могут возникнуть ситуации, как в Китае, когда партия теряет контроль над своим ЦК, а ЦК теряет контроль над Политбюро, над высшей руководящей группой.

Последствия этого известны: курс на постепенное продвижение к социализму был заменён авантюристической ставкой на крайнее ускорение темпов социально-экономических преобразований, родилась идея «большого скачка» — одноактного прыжка в коммунизм, прежние трезвые предупреждения, что мы делаем «лишь первые шаги в 10 000‑мильном пути», сменились хвастливыми безответственными обещаниями: «Три года упорного труда — десять тысяч лет счастливой жизни». А когда вскоре последовал неизбежный крах, руководители КПК поспешили свалить неудачи на происки «врагов» внутри страны и «ревизионистов» — за её пределами. Были попраны ленинские нормы внутрипартийной жизни, открытая принципиальная полемика и самокритика были заменены интригами, имевшими целью убирать противников авантюристического курса. Воспитательная работа внутри партии и в массах всё больше и больше подменялась насилием, идеологию пролетарского социализма стали вытеснять примитивные формы социализма мелкобуржуазного, уравнительного, казарменного, чудовищные формы принял культ Мао, проповедь национализма сочеталась с разжиганием вражды к СССР, попытками навязать свой гегемонистский курс всему мировому коммунистическому движению. Наконец, в годы так называемой культурной революции Мао Цзэдун и его сторонники стали опираться на самые незрелые в политическом отношении массы молодёжи и во всё большей степени на армию. Не партия, не самодеятельные общественные организации трудящихся, а именно армия ставится над всеми другими частями политической надстройки.

Эта практика получила своё идеологическое обоснование на Ⅸ съезде КПК, в докладе Линь Бяо, который ссылался при этом, как и подобает, на авторитет Мао Цзэдуна: «Народно-освободительная армия является прочной опорой диктатуры пролетариата. Председатель Мао Цзэдун неоднократно указывал, что с точки зрения марксизма армия является главной составной частью государства»[126]. Народная армия является действительно одной из прочных опор пролетарской диктатуры, обеспечивающей защиту социалистических стран от империалистической агрессии, но объявлять её «главной составной частью» социалистического государства, превращать в рычаг «поддержки промышленности, сельского хозяйства и широких масс левых», возлагать на неё функции «военного контроля» над всей жизнью страны и «военно-политического обучения» всего народа — это значит не следовать марксизму, а изменять ему, превращать социалистическую государственность в государственность военно-бюрократическую.

Появление у председателя Мао «самого близкого друга» и «наследника» в лице министра обороны Линь Бяо, вмешательство армии во внутрипартийную борьбу и всю общественную и экономическую жизнь страны — не просто лишняя деталь в биографии «вождя» или лишний штрих в общем облике революции. В стране происходит политический переворот, реальную власть берёт армия, идет быстрая милитаризация всей жизни страны, под видом «культурной революции» уничтожаются реальные завоевания народной революции Китая, кадры этой революции. И всё это подчинено одной цели — сохранению власти в руках Мао Цзэдуна и его сторонников.

Опасные тенденции превращения народно-демократической власти в военно-бюрократическую диктатуру выявились ещё на первых этапах «культурной революции»; дальнейший ход событий привёл к закреплению и утверждению этих опасных тенденций во всей внутриполитической жизни страны.

Анализируя процессы, происходящие в Китае, марксисты, естественно, не должны сбрасывать со счетов ряд объективных обстоятельств, способствовавших раздуванию централизаторских начал за счёт начал демократических, военизации всей государственной и общественной жизни. Для всей новой и новейшей истории этой страны характерны были сильные тенденции к местному сепаратизму, сосредоточение в руках губернаторов провинций огромной политической, экономической и военной власти. После революции 1911 г. Китай по сути дела был расколот на ряд районов, государств в государстве, каждое из которых возглавлялось определённой милитаристской группой. Создание в 1927 г. центрального гоминьдановского правительства во главе с Чан Кайши не могло привести к установлению централизованной власти. Стремясь подавить революционное, коммунистическое движение, Чан Кайши вступил в союз с местными милитаристами. Последние согласились поддержать его при условии сохранения за ними больших прав в управлении провинциями, в пределах которых они действовали.

Оккупация в 1931 г. Японией северо-восточных провинций Китая, а также последовавшая затем агрессия против остальной части Китая не только нарушила связи между различными районами страны, но и исключила значительную её часть из-под контроля гоминьдановского правительства. На обширной территории северо-западного Китая коммунистам удалось создать свои органы власти, организовать армию и т. д. Таким образом, в начале сороковых годов Китай не представлял собой единого цельного государства.

Естественно поэтому, что после победы народной революции в стране была проведена усиленная централизация, на первом этапе социалистического строительства сохранялись некоторые методы, характерные для периода вооружённой борьбы с гоминьданом.

Необходимо отметить далее, что Китай был до народно-демократической революции страной, по существу не знавшей демократических государственных институтов; влияние традиций феодального характера сказывалось не только на политике господствующего класса. В конце 20‑х годов Мао Цзэдун писал следующее об этом наследии прошлых веков: «Дурные традиции феодальной эпохи с её диктаторскими методами глубоко укоренились в сознании народных масс и даже членов партии и не могут быть изжиты сразу; решая вопросы, люди стремятся поменьше затруднять себя; им не по душе демократическая система, в которой „много канители“»[128].

В условиях длившейся десятилетиями гражданской войны система демократического централизма внутри партии и в массовых организациях не могла получить полного развития. К этому надо добавить слабую марксистскую закалку руководящих партийных кадров, явную примитивизацию теории научного социализма в теоретических работах стоявшего во главе ЦК КПК Мао Цзэдуна.

Но, хотя в Китае целый ряд объективных обстоятельств затруднял развитие новой, пролетарской демократии, вырождение народно-демократического государства в военно-бюрократическую диктатуру вовсе не было процессом фатально неизбежным. Положить конец развитию нежелательных, опасных тенденций могло критическое осознание руководством КПК результатов своей собственной деятельности, учёт того интернационального опыта, который был накоплен другими компартиями. Соблюдение внутрипартийной демократии, ленинских принципов и норм партийной жизни могло стать важнейшей гарантией успехов социалистического государственного строительства. «Побольше доверия к самостоятельному суждению всей массы партийных работников…— писал В. И. Ленин,— …необходимо, чтобы вся партия систематически, исподволь и неуклонно воспитывала себе подходящих людей в центре, чтобы она видела перед собой, как на ладони, всю деятельность каждого кандидата на этот высокий пост, чтобы она ознакомилась даже с их индивидуальными особенностями, с их сильными и слабыми сторонами, с их победами и „поражениями“. …Света, побольше света!»[129]. Это было сказано в ту пору, когда партия большевиков находилась в подполье. Ещё более ленинское требование относится к правящим партиям.

3. К вопросу о культе личности Мао Цзэдуна

Нарушение ленинских принципов и норм внутрипартийной жизни в Китае нашло одно из проявлений в культе личности Мао Цзэдуна, который принял такие уродливые, гиперболические формы, что какое-либо рациональное рассмотрение проблемы культа личности или даже упоминание о нём стали просто немыслимыми. Но тем важнее и поучительнее остановиться на документах руководства КПК, специально посвящённых проблемам культа личности, которые относятся к тому периоду, когда возвеличение и обожествление Мао в Китае ещё не достигало размеров национального безумия, когда руководство КПК ещё пыталось дать теоретический разбор проблемы.

Мы имеем в виду прежде всего статью «Об историческом опыте диктатуры пролетариата», написанную непосредственно после ⅩⅩ съезда КПСС. В то время принципиальные решения в Китайской компартии принимались ещё коллегиально, и указанная статья была написана, как сообщала в своё время редакция газеты «Жэньминь жибао», «на основании обсуждения данного вопроса на расширенном заседании в Политбюро ЦК Коммунистической партии Китая…»[130]. Последнее обстоятельство, по-видимому, и определило известную глубину этого документа, который лучше всего свидетельствует ныне об измене руководства КПК своим собственным принципам и конкретным оценкам.

В китайских документах начала 60‑х годов решения ⅩⅩ съезда КПСС по вопросу о культе личности были объявлены «изменой марксизму», «ревизионизмом», «предательством» и т. д. «Так называемая „борьба против культа личности“, поднятая руководством КПСС,— утверждают китайские руководители,— была принята ими по эстафете (!) у Бакунина, Каутского, Троцкого и Тито, которые использовали этот лозунг для борьбы против вождей пролетариата, для подрыва революционного движения пролетариата»[131].

А теперь напомним, что говорилось о тех же решениях ⅩⅩ съезда КПСС в той же «Жэньминь жибао» за семь лет до этого. «Эта смелая самокритика, проведённая Коммунистической партией Советского Союза и направленная на вскрытие допущенных ею ошибок, свидетельствует о высокой принципиальности в партийной жизни и великой жизненности марксизма-ленинизма»[132].

Но важно напомнить не только эти общие принципиальные оценки решений ⅩⅩ съезда КПСС руководством КПК. Важно и то, что в статье «Об историческом опыте диктатуры пролетариата» предпринимались попытки рассмотреть явление культа личности в историческом развитии, в единстве объективной и субъективной сторон дела. Возникновение культа личности связывалось здесь с идеологией прошлого, с определённой незрелостью миллионных масс в мелкобуржуазной стране, совершающей пролетарскую революцию, с живучестью традиций прошлого. «Культ личности,— говорилось в статье,— это гнилое наследие, оставшееся от длительной истории человечества. Культ личности имеет свою основу не только среди эксплуататорских классов, но и среди мелких производителей… После установления диктатуры пролетариата, несмотря на то что эксплуататорские классы и уничтожены, экономика мелкого производства заменена коллективным хозяйством, построено социалистическое общество, некоторые гнилые, оставшиеся от старого общества и несущие в себе отраву идеологические пережитки всё ещё могут очень долго сохраняться в сознании людей. „Сила привычки миллионов и десятков миллионов — самая страшная сила“ (В. И. Ленин. Соч., т. 31, изд. Ⅳ, стр. 27). Культ личности — это тоже проявление своего рода силы привычки миллионов и десятков миллионов»[133].

Здесь же подчёркивались и определённые трудности государственного строительства в социалистической стране, пережившей эпоху гражданской войны, трудности, в свою очередь способствовавшие возникновению культа личности: «Для того, чтобы победить сильных врагов, диктатура пролетариата требует высокой централизации власти. Эта высокоцентрализованная власть должна сочетаться с высокой демократией. Когда упор односторонне делается на централизацию, может возникнуть множество ошибок»[134].

Возникновение и развитие культа личности связывалось с живучестью бюрократических пережитков после победы над классовым врагом, примером чему служила практика самой китайской революции. «После победы революции, когда рабочий класс и Коммунистическая партия стали классом и партией, руководящими государственной властью,— говорилось в статье,— руководящие работники нашей партии и государства подвергаются во многих отношениях влиянию бюрократизма, оказываются тем самым перед лицом большой опасности: они могут, пользуясь служебным положением в государственных органах, самоуправствовать, отрываться от масс, отойти от коллективного руководства, управлять методами администрирования, подрывать демократические принципы в партии и в государстве. Поэтому, если мы не хотим попасть в это болото, нам необходимо обращать самое сугубое внимание на то, чтобы придерживаться в методе руководства „линии масс“, ни в коем случае не допуская ни малейшей оплошности. Для этого мы должны выработать определённую систему работы, обеспечивающую осуществление „линии масс“ и коллективного руководства, чтобы тем самым избежать появления выскочек и „героев“-одиночек, оторвавшихся от масс, уменьшить в нашей работе субъективизм и односторонность, которые расходятся с объективной действительностью»[135].

Наконец, здесь же делалась попытка понять ту связь, которая существовала между начальным и завершающим этапом рассматриваемого процесса, когда возникновению культа личности стали способствовать в определённой мере не только трудности, но и успехи социалистического строительства, достигнутые усилиями масс, сотен тысяч коммунистов. Здесь развивалась известная мысль документов ⅩⅩ съезда КПСС о том, что «культ личности возник и развился на фоне величайших истерических завоеваний марксизма-ленинизма, огромных успехов советского народа и Коммунистической партии в строительстве социализма»[136].

Разумеется, было бы неправомерно требовать от редакционной статьи, к тому же написанной по свежим следам событий, исчерпывающего анализа причин такого сложного и противоречивого явления, как культ личности. Но нельзя отрицать, что она содержала важные намётки, позволявшие исторически подойти к анализу опыта диктатуры пролетариата, к учёту его уроков и ошибок. Давая теперь общую оценку статье 1956 г., можно сказать, что она концентрировала внимание на ленинской мысли о трудностях переходного периода. Это был ключ к пониманию происходящего и в своей собственной стране, тот ключ, который руководство КПК утеряло впоследствии. Этот отход от метода ленинизма, метода исторического материализма сопровождался клеветническими заявлениями о том, что ⅩⅩ и ⅩⅩⅡ съезды КПСС ревизуют ленинские установки.

События последних лет дают нам основание считать, что статья «Об историческом опыте диктатуры пролетариата» подспудно содержала критику культа личности Мао Цзэдуна, была подготовлена если не вопреки, то без его согласия. Она, по-видимому, была подготовлена интернационалистской частью тогдашнего руководства КПК, которое под влиянием ⅩⅩ съезда КПСС не могло не сознавать всей опасности для судеб Китая культа личности Мао Цзэдуна.

Именно под их давлением Мао Цзэдуну и его сторонникам пришлось согласиться с критикой культа личности на Ⅷ съезде, с устранением из Устава КПК указания, включённого в него на Ⅶ съезде, на то, что её руководящей идеологией являются идеи Мао Цзэдуна. Именно под их давлением Ⅷ съезд предпринял попытки устранить те недостатки в структуре и системе партийного аппарата, которые давали возможность проявляться тем или иным отрицательным чертам руководителей партии, в частности Мао Цзэдуна. Мы имеем в виду требование регулярно проводить съезды партии, включить в Устав положение о проведении ежегодных сессий съездов в целях контроля над деятельностью ЦК, расширить сам состав ЦК и Политбюро ЦК, требование строго соблюдать всеми членами партии, в том числе и руководителями, Устав партии и т. д.

Следует обратить внимание на следующее обстоятельство. В рассматриваемый нами период сам Мао Цзэдун и его ближайшее окружение не выступили, по крайней мере открыто, против критики идеологии и практики культа личности, а в определённый период времени могло даже создаться впечатление, что Мао Цзэдун согласен с этой критикой. Во всяком случае в конце февраля 1957 г. Мао Цзэдун выступил с речью перед Верховным Государственным совещанием, которая была опубликована затем в виде статьи под названием «К вопросу о правильном разрешении противоречий внутри народа». Мао Цзэдун довольно откровенно говорил о трудностях социалистического строительства, признал наличие противоречий в стране, критиковал бюрократизм в партийном и государственном аппарате, призывал к развёртыванию широких дискуссий в науке, литературе и искусстве (так называемый курс пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто учёных)[137]. Он хотел создать впечатление, что он выступает не как руководитель государства и партии, а как отец большой семьи. Именно поэтому он по существу не осуждал участников забастовок и волнений, имевших место в Китае в 1956 г., а слегка пожурил их, объяснив всё бюрократизмом местных руководителей.

Выступление Мао Цзэдуна вызвало бурные отклики как внутри партии, так и вне её. Рядовые члены партии, трудящиеся массы поняли это выступление как призыв к утверждению ленинских норм в партии и государстве, во всех областях общественной и политической жизни. Началось широкое обсуждение статьи Мао Цзэдуна, в ходе которого по существу выдвигались требования осуществления в Китае мероприятий, аналогичных тем, которые проводились в жизнь в Советском Союзе в развитие решений ⅩⅩ съезда КПСС. В ряде выступлений рядовых китайских граждан содержалась критика культа личности Мао Цзэдуна и его отрицательных последствий.

В выступлениях многих ученых, преподавателей, студентов, рабочих затрагивался широкий круг вопросов, касающихся нарушения принципов социалистической законности, наличия бюрократического режима в партии, несоответствия заработной платы принципам оплаты труда при социализме, отсутствия демократических начал в работе вузов и научных учреждений и т. д.

Обсуждение статьи Мао Цзэдуна, в ходе которого были подвергнуты критике недостатки в различных частях социального механизма КНР, контрреволюционные элементы, особенно из числа членов буржуазных партий, а также их союзники как в рядах КПК, так и вне её, использовали для выступления против КПК, против Советского Союза, против социализма вообще. Они были справедливо осуждены как «правые элементы», однако маоисты расширительно трактовали понятие «правые элементы», включив в их число заблуждающихся, колеблющихся и просто сторонников утверждения ленинских норм партийной и государственной жизни не на словах, а на деле. Их совершенно незаслуженно объединили вместе с заклятыми врагами социализма Чжан Боцзюнем, Лун Юнем, Фэй Сяотуном и др.

Последовавшая в 1957—1958 гг. под видом борьбы против «правых элементов» расправа с противниками Мао Цзэдуна наглядно показала фальшь и по сути дела провокационный характер осуждения культа личности со стороны маоистов, явилась свидетельством того, что Мао и его окружение на деле не собираются отказываться от идеологии и практики культа личности.

Как известно, для нашей страны культ личности был временным явлением — КПСС нашла силы покончить с этим положением. «Жизнь подтвердила правильность политического курса партии,— говорится в Тезисах ЦК КПСС „50 лет Великой Октябрьской социалистической революции“, обобщающих опыт строительства социализма в СССР за пятьдесят лет,— показала её способность теоретически обобщать опыт масс и выдвигать правильные политические лозунги, вскрывать допущенные ошибки и исправлять их. Проводя курс на дальнейшее развитие социалистической демократии, партия на ⅩⅩ съезде решительно осудила культ личности Сталина, который выражался в чуждом духу марксизма-ленинизма возвеличении роли одного человека, в отступлении от ленинского принципа коллективности руководства, в необоснованных репрессиях и других нарушениях социалистической законности, нанёсших ущерб нашему обществу. Эти извращения, несмотря на всю их серьёзность, не изменили природу социалистического общества, не поколебали устои социализма.

Партия и народ глубоко верили в дело коммунизма, с энтузиазмом трудились, воплощая в жизнь ленинские идеалы, преодолевая трудности, временные неудачи и ошибки»[138]. Там, где партия находит силы и средства дать объективную оценку отрицательным тенденциям, где эти тенденции решительно пресекаются, там они не могут превратиться в угрозу строительству социализма и коммунизма.

В противоположность курсу КПСС и братских партий других социалистических стран на широкое развертывание социалистической демократии в Китае во всё больших масштабах насаждается культ личности Мао Цзэдуна. Он проявляется и в том, что вся полнота власти в партии и государстве фактически сосредоточена в руках одного человека, что его, и только его, указания являются истиной в последней инстанции, и в том, что в партии и государстве отсутствует свобода мнений, и идейные и политические противники «великого кормчего» и просто сомневающиеся и ошибающиеся зачисляются в число «врагов народа», и в том, что в стране царит политический террор, осуществляемый от имени Мао Цзэдуна, и в том, что марксизм-ленинизм подменяется маоизмом. В докладе Линь Бяо на Ⅸ съезде КПК утверждается: «Все достижения коммунистической партии Китая есть результат мудрого руководства председателя Мао Цзэдуна, есть победа маоцзэдуновских идей. В последние полвека председатель Мао Цзэдун в ходе руководства великой борьбой многонационального народа Китая за завершение новодемократической революции, в ходе руководства великой борьбой — социалистической революцией и социалистическим строительством в нашей стране, в ходе великой борьбы современного международного коммунистического движения против империализма, современного ревизионизма и реакции различных стран, сочетая всеобщую истину марксизма-ленинизма с конкретной практикой революции унаследовал, отстоял и развил марксизм-ленинизм в области политики, военного дела, экономики, культуры, философии и т. д., поднял его на совершенно новый этап».

Естественно, что подобная оценка «вклада» Мао Цзэдуна в развитие марксистской теории сочетается с замалчиванием или прямым отрицанием заслуг как всех остальных руководящих деятелей КПК в прошлом и настоящем, так и лидеров международного коммунистического и рабочего движения. С этой целью пересматривается история КПК до прихода к власти Мао Цзэдуна в 1935 г. и изображается как сплошная цепь ошибок и просчетов. Намеренно смешиваются правые оппортунисты (Чэнь Дусю), «левые» оппортунисты (Ли Лисань) и подлинные интернационалисты (Цюй Цюбо). «Наша партия,— писала газета „Жэньминь жибао“,— прошла через борьбу с право- или „лево“-уклонистской ошибочной линией Чэнь Дусю, Цюй Цюбо, Ли Лисаня, Ван Мина и в особенности через многократную длительную борьбу с буржуазной реакционной линией, представляемой Лю Шаоци»[139]. На Ⅸ съезде КПК данное утверждение было повторено в докладе Линь Бяо: «История Коммунистической партии Китая есть история борьбы марксистско-ленинской линии, борьбы председателя Мао Цзэдуна с право- и „лево“-оппортунистическими линиями в партии… Наша партия окрепла, выросла и возмужала в борьбе между двумя линиями, особенно в борьбе, разгромившей три предательские клики — клики Чэнь Дусю, Ван Мина и Лю Шаоци, которые нанесли партии самый большой вред».

По указанию группы Мао Цзэдуна в Китае в настоящее время развёрнуто «движение за изучение истории борьбы двух линий внутри партии». Цель его совершенно очевидна — ошельмовать всех противников Мао Цзэдуна, а последнего изобразить великим вождём КПК, не делавшим никогда никаких ошибок. В связи с этим заслуживает внимания факт опубликования в китайской печати 25 ноября 1968 г. доклада Мао Цзэдуна на Ⅱ Пленуме ЦК КПК седьмого созыва 5 марта 1949 г. Повторное опубликование этого доклада двадцатилетней давности и самая высокая оценка, данная ему Линь Бяо на Ⅸ съезде КПК, преследует следующие политические цели: представить борьбу Мао Цзэдуна против инакомыслящих в партии, как борьбу двух линий, имеющую длительную историю. Под «революционной пролетарской линией» подразумевается линия Мао Цзэдуна, а под «контрреволюционной, ревизионистской линией» — линия его противников[140].

Доклад Линь Бяо и Устав партии, принятый на Ⅸ съезде КПК, имели целью официально узаконить идеологию культа личности Мао Цзэдуна. Все события, изложенные в докладе Линь Бяо, вращаются вокруг персоны Мао Цзэдуна; вся история борьбы в КПК в период антияпонской войны и после образования КНР рассматривается как персонифицированная борьба Мао Цзэдуна против Лю Шаоци, как борьба «пролетарской революционной линии председателя Мао Цзэдуна» против «ревизионистской линии Лю Шаоци». Причём «линия Мао Цзэдуна» якобы на всех этапах одерживала победы, а «линия Лю Шаоци» терпела поражение. Ни о каких партийных документах, ни о решениях партийных съездов и партийных конференций в докладе Линь Бяо не упоминается. Процесс развития китайской революции изображается с позиции голого субъективизма: впереди был Мао Цзэдун, который всё видел и предвидел, а за ним слепо следовала партия и народ.

В истории мирового коммунистического движения не было случая, чтобы при здравствующем руководителе его имя вносилось в устав партии. В уставе же, принятом на Ⅸ съезде КПК, не только сказано, что Мао Цзэдун является вождём КПК, но определён и его преемник — Линь Бяо, который, оказывается, «всегда высоко держит великое красное знамя маоцзэдуновских идей, с наибольшей преданностью и наибольшей стойкостью проводит и отстаивает» линию Мао Цзэдуна, является его «близким соратником» и «продолжателем его дела». Здесь всё сведено к личностям: Мао Цзэдун проводит свою линию, а Линь Бяо её продолжает. Это ли не открытое попрание принципа коллективного руководства!

Следует подчеркнуть, что культ личности Мао Цзэдуна воздвигнут на том социально-духовном фундаменте, который был цементирован в течение многих веков феодальными конфуцианскими традициями. Конфуций возвеличивал культ Вэнь-вана (ⅩⅡ в. до н. э.) — первого легендарного царя династии Чжоу (ⅩⅡ—Ⅲ вв. до н. э.) и, ссылаясь на его авторитет и на традиции, распространял своё учение. В дальнейшем шаг за шагом создавался культ самого Конфуция, которого сравнивали с «небом», озаряющим весь мир своими солнечными лучами. Ещё во Ⅱ в. до н. э. Конфуций был возведен в божество и его культ нашел теологическое обоснование в учении Дун Чжуншу.

Конфуцианство преследовало цель — подавить живую мысль человека, превратить его в фанатичного исполнителя воли правящей феодальной верхушки. Конфуций утверждал, что жизнь людей поднебесной целиком зависит от мудрых правителей. Правители, говорил он, напоминают ветер, а подданные — траву, куда дует ветер, туда клонится и трава. Если правители управляют мудро, то народ «будет трудиться без ропота»[141].

По сути дела те же самые идеи проповедуются в Китае и сегодня. Разница лишь в том, что в маоизме отсутствуют ссылки на «волю» предков, всё остальное в своей сущности совпадает с конфуцианскими догмами. Дело в том, что маоизм не нуждается ни в «небесной воле», ни в предках — «мудрых правителях древности», так как сам Мао Цзэдун давно уже превращён его поклонниками в «живого бога», и в нём, как утверждает маоистская пропаганда, сосредоточена вся мудрость человечества.

4. Политический произвол вместо социалистической демократии и законности

Апология культа личности в теории оборачивается на практике наступлением на демократические завоевания китайского народа.

Наиболее полная и последовательная демократия является, по словам В. И. Ленина, важнейшим признаком, отличающим новое пролетарское, социалистическое государство от государства в «собственном смысле слова», под которым он понимал «…особую машину для подавления одного класса другим и притом большинства меньшинством»[142]. «…Демократия,— писал В. И. Ленин,— проведённая с такой наибольшей полнотой и последовательностью, с какой это вообще мыслимо, превращается из буржуазной демократии в пролетарскую, из государства ( = особая сила для подавления определённого класса) в нечто такое, что уже не есть собственно государство»[143].

Пролетарская, социалистическая демократия неразрывно связана с осуществлением норм социалистического права, с социалистической законностью, которые служат государственным выражением общих интересов трудящихся. Характеризуя социалистическую демократию, её классовый характер, В. И. Ленин указывал на широкий круг прав граждан социалистического общества, предусматривающий выборность и сменяемость работников государственного аппарата, контроль масс за их работой, поочередное участие граждан в ведении государственных дел. В. И. Ленин никогда не рассматривал социалистическую демократию как произвол обезличенной толпы, не считающейся с демократическими учреждениями и правами граждан. Он ни в коей мере не противопоставлял непосредственные действия масс представительным учреждениям пролетарского государства. «Без представительных учреждений,— писал В. И. Ленин,— мы не можем себе представить демократии, даже и пролетарской демократии…»[144]. Представительные учреждения социалистического государства, по мысли В. И. Ленина, осуществляют законодательство и организуют его проведение в жизнь.

Соблюдение социалистической законности — обязанность каждого гражданина, каждого должностного лица без какого-либо исключения. Вся деятельность коммуниста должна быть примером соблюдения социалистических законов. При участии В. И. Ленина Ⅷ съезд партии в 1919 г. принял постановление, в котором говорилось, что «свои решения партия должна проводить через советские органы, в рамках Советской конституции»[145]. Вождь пролетариата подчёркивал необходимость последовательного, неуклонного укрепления законности. «Чем больше мы входим в условия, которые являются условиями прочной и твёрдой власти, чем дальше идёт развитие гражданского оборота,— указывал он в 1921 г.,— тем настоятельнее необходимо выдвинуть твёрдый лозунг осуществления большей революционной законности…»[146].

Уважение к социалистическим законам В. И. Ленин рассматривал как один из важнейших признаков культурности. Он писал, что законность и культурность неразрывно связаны, и придавал огромное значение использованию законности для поднятия культурности широких масс[147]. Ленинские принципы социалистической демократии и законности, ленинский опыт борьбы за их осуществление — достояние всех коммунистов, всей передовой культуры современного общества. Социалистическая демократия и законность, согласно марксистско-ленинскому учению, служат гарантиями против субъективизма и произвола, обеспечивают выявление и осуществление подлинной воли народа, уважение к человеческому достоинству, наиболее последовательное соблюдение основных правил всякого человеческого общежития[148].

Как подчёркивается в Документе международного форума коммунистов, состоявшегося в июне 1969 г. в Москве, «всё большая политическая активность трудящихся, развертывание самодеятельности их общественных организаций, расширение прав личности, непримиримая борьба с проявлениями бюрократизма, всестороннее развитие социалистической демократии укрепляют силы социализма и способствуют единству воли и действий всего народа»[149]. Игнорирование или искажение этих идей в практике строительства социализма порождает субъективизм, эскалацию политических ошибок и способно перерастать в опаснейший политический произвол, ставящий под серьёзную угрозу социалистические завоевания трудящихся масс.

Трагические последствия политики Мао Цзэдуна и тех, кто его поддерживает, теснейшим образом связаны с прямым игнорированием важнейших марксистско-ленинских идей о социалистической демократии и законности. Мао Цзэдун и его приближенные кощунственно пытаются выдать свой беспрецедентный произвол за теорию и практику «массовой демократии в условиях диктатуры пролетариата», за использование и развитие опыта Парижской коммуны, за «эпохальное блестящее развитие марксизма-ленинизма», за вступление его в совершенно новый этап — в этап «идей Мао Цзэдуна».

Откровенный разгул политического произвола Мао Цзэдуна и его сторонников, достигший высшего накала в ходе «культурной революции», имеет свою довольно длительную и сложную историю. Её нельзя правильно понять, если не учитывать наличие, как уже отмечалось, в конце 40‑х — начале 50‑х гг. объективной необходимости создания в Китае строго централизованной политической власти, способной контролировать огромную территорию страны, только что освобождённую в ходе гражданской войны от господства чанкайшистов. Новая власть вынуждена была бороться с контрреволюцией, с сопротивлением эксплуататорских классов, с шатаниями мелкобуржуазной стихии, с преступностью деклассированных элементов.

Задачи эти решались в основном с помощью административных репрессий и прямого военного подавления, масштабы которых были весьма велики. Массовое применение репрессий сопровождалось рядом ошибок и злоупотреблений, нередко принимало форму жестоких расправ. Но политическое насилие, направленное на экспроприацию помещиков и компрадоров, на защиту завоеваний революции, имело прогрессивное значение, принесло ощутимый политический эффект. При этом важно подчеркнуть, что такое насилие осуществлялось одновременно с широким экономическим, культурным строительством, огромную помощь в котором оказывали Китаю СССР и другие социалистические страны. Между тем, как показала практика, у ряда политических деятелей в Китае, овладевших преимущественно насильственными, военными и полувоенными способами решения проблем, создалась иллюзия того, что именно насилие, администрирование, командование, сочетаемые с массовыми кампаниями, являются наиболее эффективными и надёжными средствами решения любых политических, экономических и иных задач.

В работе Ⅷ съезда КПК, проходившего в сентябре 1956 г., в выступлениях ряда делегатов высказывалась озабоченность в связи с такими настроениями. Отметив успехи в строительстве социализма в Китае, съезд указал в резолюции: «После того как наша страна вступила в этап социалистического строительства, важное актуальное значение приобретает дальнейшее расширение демократии в стране и развёртывание борьбы с бюрократизмом»[150]. Съезд наметил ряд конкретных мер по развитию социалистической демократии в Китае и осудил взгляды тех, кто вёл курс на искусственное обострение классовой борьбы в стране. Съезд отметил также, что временные законы, принятые в начальный период после освобождения, и прямые выступления народных масс как способ борьбы с реакцией уже сыграли свою роль. «…Вместе с изменением задач борьбы,— говорилось в Отчётном докладе ЦК КПК,— изменяются и её методы, и в связи с этим становится абсолютно необходимым иметь совершенную законность»[151]. Серьёзная критика состояния законности в стране и важные предложения по ее укреплению содержались в выступлении на съезде одного из создателей КПК — Дун Биу. «…У нас отсутствуют,— говорил он,— крайне необходимые нам, сравнительно полные основные правовые нормативные акты, например, Уголовный кодекс, Гражданский кодекс, процессуальные кодексы, Закон о труде, Закон о землепользовании и другие. Вместе с тем у нас есть также много правовых актов, которые в связи с изменением политической и экономической обстановки должны быть исправлены или заново разработаны…»[152]. «Если и дальше будет продолжать существовать или надолго затянется положение, когда отсутствует система законов, то это безусловно станет серьезным недостатком»[153].

На Ⅷ съезде КПК говорилось также о том, что «в работе многих районов и учреждений мы постоянно обнаруживаем нарушения законов и дисциплины, посягательства на демократические права народных масс»[154]. Говорилось об имеющих место фактах арестов без соблюдения процессуальных норм, об ограничениях прав обвиняемых на защиту и обжалование, о жестоком обращении с заключёнными[155]. В материалах съезда можно найти анализ исторических и социальных причин этих отрицательных явлений в жизни страны: «До того как наша партия, возглавив народ, взяла власть в свои руки во всей стране и когда в условиях гнёта она не могла вести легальную борьбу, вся революционная работа была направлена на подрыв системы законов господствующих классов… ненависть по отношению к старой законности очень глубоко проникла в сознание членов партии и революционных масс, но ненависть к старой законности может вызвать пренебрежительное отношение ко всякой законности вообще»[156]. «Мелкая буржуазия является самой многочисленной из всех классов нашего общества. Большую часть членов нашей партии также составляют выходцы из мелкой буржуазии… Мелкая буржуазия легко поддаётся настроениям пренебрежения ко всякой законности»[157].

На Ⅷ съезде КПК прозвучал важный и тревожный вывод о том, что «возникновение явлений неуважения и несоблюдения государственных законов имеет глубокие исторические и социальные корни (следует учесть также, что у нас сейчас есть большое число новых работников, имеющих мало опыта, а мы недостаточно занимаемся пропагандистской и воспитательной работой в области государственной законности)…»[158].

На съезде в ряде выступлений указывалось на опасность субъективизма, авантюризма. Съезд декларировал курс на укрепление и развитие социалистической демократии и законности в Китае. Есть основания утверждать, что целый ряд политических деятелей всерьёз отнеслись к этому во всех отношениях новому для Китая курсу и стремились осуществлять его в политико-правовой практике. Что касается Мао Цзэдуна, то он, как мы отмечали выше, будучи вынужден согласиться с курсом, провозглашённым Ⅷ съездом, не имел намерения осуществлять его на практике. Уже летом 1957 г. поднялась очередная волна репрессий. Объектом репрессий наряду с действительно враждебными революции элементами стала большая масса людей, искренне откликнувшаяся на лозунги Мао о «ста цветах», о предоставлении свободы критики и высказавшая свои мнения в рамках законов. На всех них был навешен (в ряде случаев в буквальном смысле) ярлык «правый элемент». «Правые элементы» ставились в один ряд с военными преступниками, чанкайшистскими агентами, контрреволюционерами. Объявление «правым элементом», производимое по решениям соответствующих парткомов, влекло за собой увольнение с работы, исключение из учебного заведения и другие репрессии.

Кампания против «правых элементов» не была исключением. Последующая практика показала, что Мао Цзэдун и его сторонники решили всеми средствами подавлять любую критику в их адрес. Они не только не отказались в новых условиях от широкого применения насилия, но, применяя его в отношении всех своих оппонентов, заглушив критику, решили, что, опираясь на насилие, сочетаемое с разжиганием «энтузиазма» масс, они могут справиться с самыми сложными задачами.

В августе 1957 г. Государственный Совет КНР принял постановление о трудовом воспитании, согласно которому практически любой гражданин КНР без суда, без санкции прокурора, лишь по решению административных органов мог быть отправлен на трудовое воспитание, т. е. практически в бессрочную ссылку или в концлагерь. В конце 1957 г. было широко объявлено о снятии с постов и отнесении к числу «пролезших в партию правых элементов» ряда ответственных работников Министерства контроля КНР, Верховного народного суда и Верховной народной прокуратуры. Они обвинялись в правом уклоне за отстаивание самостоятельности органов госконтроля, прокуратуры и суда. В соответствии с этим власти провели чистку в учреждениях госконтроля, суда и прокуратуры.

Предложения о принятии новых уголовных, гражданских, процессуальных законов, о крайней необходимости которых говорилось на Ⅷ съезде КПК, стали расцениваться как «подрыв демократической диктатуры народа»[159]. Некоторые из подготовленных проектов кодексов применяются в закрытом порядке, без их опубликования, сохраняется практика устрашающих уголовных наказаний: расстрел с отсрочкой исполнения на два года, бессрочное лишение свободы и т. д.

Расширение возможностей насильственных методов осуществления политики, пренебрежение законностью сочетаются с политическим и экономическим авантюризмом, маоцзэдуновскими планами «больших скачков», «коммунизации» и мирового гегемонизма. Характерно, что высший орган государственной власти — Всекитайское Собрание народных представителей — игнорировался при подготовке таких крайне важных для народа мероприятий, как «большой скачок» и введение народных коммун. Осуществление их сопровождалось усилением уголовных и иных репрессий. Были организованы разъездные бригады, состоявшие из работников общественной безопасности, суда и прокуратуры, которые осуществляли массовые репрессии в ускоренном порядке. В ряде мест при широком стечении масс приводились в исполнение приговоры к смертной казни. Во всех провинциях страны широко использовался труд заключённых. Утверждения о том, что главными функциями государства в Китае стали хозяйственно-организаторская и культурно-воспитательная и что усиление функции подавлений внутри страны не является необходимостью, подвергались разгромной критике в политико-юридической печати. «Коренная причина существования нашего права, — говорилось в журнале «Чжэнфа яньцзю»,— заключается в наличии классовой борьбы в переходный период от капитализма к коммунизму, поскольку существуют противоречия между врагами и нами, постольку главная роль права всегда состоит в диктатуре над врагами, в разрешении противоречий между нами и врагами; разрешение противоречий внутри народа не является главной ролью права»[160]. Таким образом, всемерно подчеркивалась первостепенность карательного, репрессивного назначения права.

5. Идеологическое оправдание режима политического произвола в трудах Мао Цзэдуна

События, происходящие в политической жизни Китая в 50—60‑х гг., как видно, были связаны с рядом обстоятельств объективного порядка, но в немалой степени они зависели и от субъективных установок Мао Цзэдуна и его сторонников, его теоретических представлений о роли насилия в социалистической революции.

Прежде всего анализ политических представлений Мао Цзэдуна показывает, что он шёл от использования некоторых марксистских положений о разрушении старой, эксплуататорской государственной власти к полному извращению марксистско-ленинских идей о власти, демократии и законности в период строительства социализма и коммунизма.

Как уже подчёркивалось ранее, политические взгляды Мао Цзэдуна складывались на относительно узкой базе китайской практики периода затяжных гражданских войн, в отрыве от разностороннего опыта международного рабочего класса. Поэтому его понимание политики неотделимо от представлений о войне. «…Политика,— утверждает он,— это бескровная война, а война — это кровопролитная политика»[161].

Представление Мао Цзэдуна о власти соответствовало ряду конкретных обстоятельств борьбы с полуфеодальной, полуколониальной системой в Китае. При этом свои непосредственные представления о власти, о методе её осуществления он, по его собственным неоднократным признаниям, черпал даже из практики… Чан Кайши, которая, как известно, отличалась антидемократическим милитаристским терроризмом. «Революционная диктатура и контрреволюционная диктатура противоположны по своему характеру, но первая появилась в ходе учёбы у последней. Эта учёба,— подчёркивает Мао Цзэдун,— имеет весьма важное значение».

Уже давно Мао Цзэдун с одобрением и некоторой завистью отмечал, как прочно Чан Кайши усвоил старые заповеди китайских милитаристов: «есть армия — есть власть», «война решает все». Их-то Мао Цзэдун абсолютизировал и отождествил с марксизмом; как мы уже отмечали выше, он считает, что «с точки зрения марксистского учения о государстве армия является самой главной частью аппарата государственной власти». Возведена в ранг марксистской и другая «абсолютная истина» — «винтовка рождает власть». Оба эти положения, как это стало совершенно ясно в ходе «культурной революции», распространяются Мао Цзэдуном и на власть в социалистическом государстве. Под усилением, укреплением народного государства Мао Цзэдун понимает прежде всего упрочение своих позиций в армии, в карательных органах.

Мао Цзэдун, как правило, стремится смазать различия между демократическим и социалистическим методами осуществления политической власти. В его работах смешиваются такие понятия, как тип и форма государства. И это не случайно. Мао Цзэдун явно пренебрегает правовыми формами государственной власти, рассматривает законность не как необходимый и общеобязательный метод осуществления этой власти, а всего лишь как одно из возможных средств подавления и устранения всех реальных, возможных и даже мнимых противников. То место, которое Мао Цзэдун отводит праву, законности, государственным демократическим институтам, свидетельствует о том, что он не считает их заслуживающими сколько-нибудь серьёзного развития и укрепления.

Немарксистское содержание взглядов Мао Цзэдуна на социалистическую демократию и законность постепенно выросло в субъективистскую, прагматическую систему. Согласно этой системе взглядов, лицо или группа лиц, осуществляющих высшую политическую власть, не связаны нормами права. Ею предусматривается подавление любых, в том числе и мнимых, политических оппонентов и возможность отношения к народу как к «чистому листку бумаги», на котором «можно писать самые новые, самые красивые иероглифы, можно создавать самые новые, самые красивые рисунки»[162].

В качестве теоретической базы для такой системы взглядов выдвигаются постулаты о «двух типах неодинаковых противоречий и двух неодинаковых методах их разрешения». Постулируется различение «противоречий между нами и врагами» и «противоречий внутри народа». Само по себе положение о том, что разного типа противоречия решаются разными способами, сомнений не вызывает, но суть в том, что Мао Цзэдун вводит одновременно весьма растяжимое определение «врагов». Как уже отмечалось в первой главе, понятие «враг» лишено у него какого-либо определённого классового смысла и толкуется таким образом, что под него можно подвести любое лицо, не угодное Мао Цзэдуну и его последователям.

Каждый из двух типов противоречий, доказывает Мао Цзэдун, может превратиться в свою противоположность. Коренной принцип разрешения неодинаковых противоречий в его толковании гласит: «Быть свирепым к врагам и мягким к своим». Те, кто попадают в категорию «врагов», считаются не имеющими прав и подлежат подавлению. Каких-либо государственно-демократических, правовых норм и гарантий власти народа, прав граждан «идеи Мао Цзэдуна» не предусматривают. Это особенно важно подчеркнуть, поскольку в КНР отсутствуют уголовный, гражданский, трудовой кодексы, не развито процессуальное законодательство и исключительно широки полномочия органов, применяющих принуждение в административном порядке. Эти обстоятельства помогают понять истинный смысл заявлений Мао о том, что «внутри народа» применяется «демократический метод, т. е. метод убеждения, а не принуждения». При этом роль права «внутри народа» сводится Мао Цзэдуном к действию «административных приказов, издаваемых с целью поддержания общественного порядка».

«Величайшим вкладом» Мао в теорию и практику социалистической демократии объявляется в Китае комплекс приёмов, характеризуемых как «линия масс» или, вернее, как «массовая линия». «Массовая линия» в маоцзэдуновской интерпретации состоит в обработке населения, при которой определённые его слои посредством обмана, запугиваний превращаются в обезличенные толпы, становятся орудием и соучастниками политических авантюр и расправ, чинимых сторонниками Мао Цзэдуна.

Как показала практика, под видом «массовой линии» единомышленники Мао Цзэдуна всё шире используют «дурные традиции» феодальной эпохи в своих целях. Мао Цзэдун исходит из того, что «крайности» «массовой линии» могут играть революционизирующую роль, и выдвигает в качестве общего принципа положение: «Чтобы выпрямить, надо перегнуть, не перегнёшь — не выпрямишь».

Организация «оглушительных», «громоподобных», «сотрясающих небо и землю» массовых кампаний, разжигающих нездоровые страсти и инстинкты, нарушающих элементарные социальные нормы, законные интересы и права граждан, стала в последние годы одним из главных методов маоистов. С ним тесно связан и другой метод осуществления политических целей — провокационные призывы к широкому высказыванию различных мнений, к критике, вслед за которыми наступают массовые репрессии.

В этом отношении характерны речь Мао Цзэдуна на Всекитайском совещании по пропагандистской работе КПК в марте 1957 г. и последовавшие за ней события. Он заявил тогда, что в руководстве государством следует применять метод «предоставления свободы», а не метод «зажима», что нельзя «бить дубиной до смерти» тех, кто выразил ошибочные мнения. Всего несколько месяцев спустя началась широкая массовая репрессивная кампания, объектами которой, наряду с действительными противниками социализма стали все те, кто решился высказать в рамках закона критические суждения и предложения, направленные на совершенствование государственной и общественной жизни в стране.

Антидемократическая сущность политических взглядов Мао Цзэдуна достигла своего апогея в последние годы и вылилась в формулу: «всегда, везде и во всем слушаться Мао Цзэдуна, указания Мао Цзэдуна — высший закон». Таким образом, непогрешимая воля вождя-иерарха возводится в обязательную для всех норму. Рутинным, автократическим принципом властвования, характерным для древневосточных деспотий, средневекового абсолютизма и современных ультрадиктаторских режимов, Мао Цзэдун и его сторонники пытаются заменить ныне принципы социалистической демократии и законности. В этой связи весьма характерна «массовая кампания», развернутая против принципов демократического централизма, поводом для которой послужила брошюра Лю Шаоци «О работе коммуниста над собой».

Под видом критики брошюры Лю Шаоци Мао Цзэдун и его сторонники ополчаются на принцип подчинения меньшинства большинству, на принцип обязательности решений вышестоящих органов для органов нижестоящих и объявляют их действительными и демократическими только при условии, если эти принципы служат «идеям Мао Цзэдуна». Газета «Жэньминь жибао» писала в июне 1967 г.: «Мы должны исполнять указания товарища Мао Цзэдуна вне зависимости от того, постигли мы их или пока ещё не постигли. Мы должны утвердить абсолютный авторитет Мао Цзэдуна… В этом состоит наша наивысшая дисциплина»[163].

Эклектическая идеология самовластья, политического произвола, беззакония, антидемократизма, иногда прикрываемая вульгаризированной марксистско-ленинской терминологией, демагогическими фразами о служении массам — всё это пагубным образом сказалось и на развитии правовой науки. Усилия правоведов направлялись главным образом на выискивание и разоблачение мнимобуржуазных идей в работах, лекциях и выступлениях друг друга. Практически в Китае прекращено издание научно-юридической литературы.

Под предлогом борьбы с буржуазными юридическими конструкциями отбрасываются прогрессивные, демократические правовые принципы и институты на том лишь основании, что в буржуазной юридической литературе или действующем буржуазном праве имеются аналогичные юридические формулировки. Так, на страницах китайской юридической печати объявлено буржуазным и поэтому неприемлемым положение, согласно которому судьи при разрешении судебных дел должны быть независимы и свободны от посторонних влияний; считается проявлением буржуазного субъективизма требование, чтобы судьи разрешали дела по своему внутреннему судейскому убеждению, основанному на рассмотрении всех обстоятельств дела; отбрасывается положение, согласно которому к уголовной ответственности привлекают лишь за действия, предусмотренные законом как преступные; отвергается как буржуазный принцип, по которому человек не считается виновным, пока его вина не доказана в установленном законом порядке, и т. д.

В конце 1964 — начале 1965 г. по всей стране стала широко осуществляться задуманная Мао Цзэдуном новая всеохватывающая система репрессивных мер, получившая название «кампания социалистического воспитания». Как следует из политико-правовой печати, эта кампания стоит в одном ряду или даже превосходит по своему размаху такие массовые движения, как аграрная реформа, искоренение контрреволюции, борьба против «трёх зол» и против «пяти зол». Она рассматривалась в качестве универсального средства искоренения зародышей «ревизионизма» и «обуржуазивания» во всех слоях населения. Одновременно от имени Мао Цзэдуна была выдвинута установка на усиление «массовой линии» в диктатуре над врагами.

Для проведения этой установки и «кампании социалистического воспитания» в каждую деревню, на каждое предприятие, в каждую организацию в городе вышестоящим парткомом направлялись бригады, в состав которых входили партийные работники, работники органов общественной безопасности, суда, прокуратуры, офицеры и солдаты, а также студенты. Бригады подробно знакомились с положением дел на месте. Пропагандисты, главным образом студенты, используя наглядную агитацию, гонги и барабаны, популяризировали «идеи Мао Цзэдуна» о классовой борьбе. Другие члены бригады выявляли в массах «врагов социализма», «стремящихся идти по капиталистическому пути». К их числу, в соответствии с директивой центра, должно быть отнесено в конечном счете примерно 5 % от общего числа населения данной местности. Многодневная, иногда по нескольку месяцев, работа бригад сопровождалась непрерывными массовыми собраниями, на которых каждый житель, каждый работник должен был выступить с разоблачительной критикой и самокритикой, направленной против «реставрации капитализма», на выявление 5 % врагов в своей среде.

Работникам политико-юридических органов, которых обязывали принимать самое активное участие в кампании, давались следующие указания: «Все связывающие массы, не соответствующие революционной борьбе чисто юридические предосторожности и излишние церемонии надо без малейшего сожаления отбросить. Надо ясно представлять, что все необходимые нормативные установления, процедурные порядки предназначены для способствования борьбе с врагами, а не для того, чтобы связывать нас самих. Мы должны применять революционную точку зрения классовой борьбы, а не метафизически относиться к различным установлениям законов…»[164].

Совершенно ясно, что репрессии, проходившие под видом «социалистического воспитания», были направлены не столько на наказание преступников, сколько на всеобщее устрашение. На это указывает, в частности, установление «показателя революционизации работы суда»; таким показателем служит «обеспечение и стимулирование трёх великих революционных движений: классовой борьбы, производственной борьбы и научного экспериментирования».

Чтобы у работников политико-юридических органов не было каких-либо внутренних сомнений при проведении «массовой линии», их обязывают бороться против «собственного я», отождествляемого с «индивидуализмом». «Индивидуализм означает наличие в сознании собственного «я», а понятие «я» — большой враг понятия «применения» (идей председателя Мао.— Г. О.). Когда имеешь перед собой большого врага, надо разбить его»[165]. Подобные сентенции не случайно появились на страницах печати в 1966 г. Уже в 1965 г. раздавались сетования на то, что не у всех политико-юридических работников боевой дух «по-настоящему возбужден». В 1966 г. стали открыто говорить о категории политико-юридических работников, которые лишь «делают вид, что слушаются председателя Мао». Маоисты требовали от работников суда, прокуратуры, общественной безопасности поступать по формуле, принятой для солдат: «Как скажет председатель Мао, так я и сделаю». Об этом совершенно недвусмысленно было сказано в академическом юридическом журнале[166].

По отношению к тем, кто не проявлял особого рвения в осуществлении репрессий, принимали самые строгие меры. Примерно за полтора года, непосредственно предшествовавших разгару «культурной революции», произошла почти поголовная замена руководящих работников Верховного народного суда и Верховной народной прокуратуры, их филиалов в Тибете, а также судебных и прокурорских работников Пекина, Шанхая и всех провинций.

6. О подлинной сущности «культурной революции»

Как уже говорилось, строгая централизация политического механизма, объективно необходимая в первые годы после образования КНР, со временем приобретала черты иерархического автократизма, т. е. такой формы управления, при которой вся полнота реальной власти на определённой территории сосредоточивается в руках лица, ответственного практически только перед лицом, стоящим на ступеньку выше.

При этом политическая власть в центре вполне сознательно шла на предоставление местам относительно широкой свободы в выборе средств достижения целей, поставленных центром. Вот почему было ликвидировано министерство контроля, сведён на нет принцип «прямого подчинения» органов прокуратуры, общий прокурорский надзор. Вот почему не был установлен принцип независимости судей и на деле не действовал предусмотренный Конституцией принцип «независимости суда». По этой же причине и сессии собраний народных представителей в центре и на местах проходили по существу формально, не был принят закон о порядке отзыва депутатов.

Такое положение длительное время устраивало многих местных руководителей и сторонников Мао Цзэдуна, видевших в них наиболее надёжных и послушных проводников любых своих планов. Не знающая сдерживающих начал абсолютная власть Мао Цзэдуна и подчинение его воле всего механизма политической власти, не связанного демократическими институтами, ответственностью перед народом, перед его представителями, повлекла за собой цепь грубейших политических ошибок: «большой скачок», формирование народных коммун, ухудшение отношений с СССР и другими социалистическими странами, борьба за мировой гегемонизм.

Кризис 1959—1962 гг. был настолько тяжёл, что заставил многих местных руководителей больше считаться с реальными возможностями и потребностями, чем с идеологическими и политическими установками маоистов. В период исправления ошибок «большого скачка» и коммунизации в 1962—1965 гг. создалась относительная независимость местных органов от центрального маоистского руководства. Этому в значительной мере способствовали и указания, исходившие из центра от тех лиц и органов, на которых лежала задача ликвидации тяжёлого положения страны. В результате возникал всё больший отрыв маоистского руководства от реальных экономических и политических процессов. Механизм политической власти начинал постепенно ускользать из рук китайских руководителей. В основном пассивное, но упорное, хотя во многом и неосознанное, сопротивление идеолого-политическим целям маоистов со стороны широких масс трудящихся и многих низовых кадровых работников подавлялось и, возможно, на время было отчасти преодолено с помощью политико-юридических органов в ходе «кампании социалистического воспитания».

Однако оно не было искоренено, а скрытое неприятие крайнего авантюризма в среднем и высшем руководящем звене механизма политической власти сохранялось. Преодоление такой ситуации затруднялось тем, что, как явствует из китайской печати, прямых публичных выступлений против Мао Цзэдуна на этих уровнях не было. Местные партийные и государственные работники, в том числе работники политико-юридических органов, не желали и не могли выступать против своих руководителей. Последние были избраны в соответствии с Конституцией КНР и Уставом КПК, действовали от имени ЦК КПК, обладали исключительно большой реальной властью. Поэтому для борьбы против тех, кого можно было отнести к явным, скрытым или возможным антимаоистам, для воздействия на массу нейтральных, сомневающихся и колеблющихся Мао Цзэдун, упрочив свои позиции в армии, но, вероятно, не надеясь на неё целиком и желая придать массовый характер своим акциям, пошёл на создание новых организаций, состоящих из лично преданных ему лиц, не находящихся в непосредственном подчинении существующим партийным и государственным органам. Такие организации и были образованы из хунвэйбинов и цзаофаней. В том, как готовилась и осуществлялась «культурная революция», чётко обнаруживается политический почерк Мао Цзэдуна.

На сей раз, однако, речь идёт о попытке утвердить режим личной власти в стране. О правомерности именно такой квалификации «культурной революции» говорят как цели, так и методы её проведения. Прежде всего с самого начала этой «революции» было ясно, что силы, её осуществляющие, составляют меньшинство в партии и стране. Этого не могла скрыть и вынуждена была как-то объяснять официальная маоистская печать. В газете «Жэньминь жибао» говорилось, что «левые — это железная дубина, золотая дубина диктатуры пролетариата»[167]. В печати признавалось, что «левые», являющиеся «ядром и опорой движения», составляют «небольшое число». Перед ними прямо выдвигалась задача «завоевать, сплотить и воспитать большинство»[168]. Однако, не надеясь на то, что «левые» смогут сделать это в рамках существующего правопорядка, маоисты предусмотрели в проведенном ими решении ЦК КПК от 8 августа 1966 г. беспрецедентные меры, освобождавшие «революционных учащихся» от уголовного и административного наказания за совершаемые в ходе «революции» преступления и правонарушения. В указанном решении наряду с положениями о том, что «недопустимо применение методов подавления против меньшинства» (а в меньшинстве были «левые»), было сказано: «В ходе движения, кроме убийц, поджигателей, отравителей, вредителей, похитителей государственных тайн и других контрреволюционеров, о преступлениях которых действительно имеются доказательства и которых следует наказывать по закону, не следует, как правило, затрагивать вопросов об учащихся вузов, специальных, средних и начальных школ»[169]. Не удивительно, что оскорбления, клевета, аресты, побои, телесные повреждения и другие грубейшие насилия над жертвами «культурной революции» получили широкое распространение и часто перерастали в самосуды, убийства, в массовые кровавые столкновения. Соответствующие факты признавались маоистской печатью. Да и не могло быть иначе, поскольку в решении о «культурной революции» прямо говорилось: «Не надо бояться беспорядков. Председатель Мао учит нас, что революция не может совершаться так изящно, так деликатно, так чинно и устойчиво»[170].

Хотя маоисты и оговаривались, что громить надо тех, «кто идёт по капиталистическому пути», но фактически расправам и запугиванию так или иначе подвергались за самым редким исключением все ответственные работники в центре и на местах. Это и понятно: Мао потерял уверенность в том, что большинство из них будет безоговорочно поддерживать его курс. Отсюда и лозунг «культурной революции»: «Размозжим собачью голову всякому, кто против идей Мао Цзэдуна».

Сложность ситуации, создавшейся в результате «культурной революции», состоит в том, что ни Конституция, ни иные законы КНР формально не отменены компетентными государственными органами. В значительной степени именно поэтому события в Китае приняли такой запутанный, противоречивый характер и стали выливаться в политический, хозяйственный и административный хаос.

Неистовства хунвэйбинов и цзаофаней натолкнулись во многих местах на отпор со стороны местных партийных организаций и государственных органов, поддержанных заводскими рабочими. Политико-юридические органы на местах порой прибегали к обузданию «бунтарей» в соответствии с законами КНР. Тогда сторонники Мао Цзэдуна выдвинули лозунги «захвата власти», «свержения диктатуры буржуазии», «слома старой государственной машины». Методы «культурной революции» показывают, что её организаторы намеревались не только разгромить своих оппонентов, занимавших партийные и государственные посты в соответствии с Уставом КПК и Конституцией КНР, но и создать совершенно иной механизм политической власти, который обеспечил бы абсолютную послушность и активность аппарата власти и широких масс населения в осуществлении маоцзэдуновского политического курса.

Не получив поддержки со стороны широких масс рабочих, крестьян, интеллигенции, маоисты начали вводить в действие армейские части. С января 1967 г. начался «захват власти» в провинциях и городах с помощью армии. «Захват власти» заключался в штурме и разгроме помещений центральных ведомств, а также местных партийных и государственных органов, в избиениях, пытках и убийствах и доведении до самоубийств многих работников этих органов. При этом пострадали и министры КНР, депутаты собраний народных представителей, в том числе Всекитайского Собрания народных представителей. Последнее не смогло провести ни одной очередной сессии, начиная с 1966 г. Постоянный комитет Всекитайского Собрания народных представителей, Председатель КНР и его заместители были лишены возможности осуществлять свои функции. Важнейшие директивы исходят из органов, не уполномоченных на это Конституцией; указания вооружённым силам, главой которых по Конституции является Председатель КНР, идут от имени Мао Цзэдуна, который не имеет на это никаких законных оснований.

Разгромив органы управления, созданные в соответствии с Конституцией КНР, маоисты создали «революционные комитеты», в которые вошли военные, представители «массовых революционных организаций» и те кадровые работники КПК, которые «прошли испытания в действительной верности линии Председателя Мао». Создание «революционных комитетов» сталкивалось с большими трудностями ввиду сопротивления со стороны различных социальных групп китайского общества и было окончательно завершено лишь к сентябрю 1968 г. Эти комитеты сосредоточили в своих руках одновременно и государственную, и партийную власть.

Новые, антиконституционные органы власти держатся, опираясь главным образом на насилие. В редакционной статье, опубликованной в газете «Правда» от 18 мая 1970 г., содержится следующая оценка маоистских органов власти: «Органы власти в Китае строятся по милитаристскому, унаследованному от чанкайшистов образцу. Вся власть сосредоточена в руках военных, ставленников Мао, которые заправляют в так называемых ревкомах. Бесконтрольными хозяевами в провинциях являются командующие военными округами, армиями и гарнизонами. Они возглавляют «ревкомы», руководят «упорядочением» партийных организаций. Армейские подразделения расквартированы на предприятиях, в учреждениях и учебных заведениях. На заводах цехи и бригады сведены в роты и отделения. Такая же милитаристская система вводится в государственных учреждениях и учебных заведениях. Армия контролирует экономику и культуру»[171].

Об антиконституционной деятельности маоистов красноречиво говорит и то, что они повсеместно упразднили органы суда, прокуратуры и общественной безопасности и создали вместо них «единые комитеты по искоренению контрреволюционеров». Этим комитетам приходится преодолевать серьёзное сопротивление, поскольку круг недовольных новыми властями необыкновенно широк и будет, по всей вероятности, значительно расширяться и впредь.

Некомпетентность новых органов власти, отсутствие у них какой-либо позитивной программы создали настолько опасную ситуацию в стране, что сторонники Мао Цзэдуна были вынуждены повсеместно установить военный контроль и для организации производства максимально использовать армию.

Восстановление элементарного порядка и дисциплины, проводимое в рамках пресечения крайностей «революции», встречает огромные трудности и порождает новые острые противоречия. В период разоблачения «буржуазной диктатуры контрреволюционных ревизионистов» во второй половине 1966 г. миллионы жертв «кампании за социалистическое воспитание» стали требовать реабилитации. В связи с этим в деревне, как сообщалось в некоторых хунвэйбиновских органах печати, стало наблюдаться стремление расправиться с членами бригад, проводившими «воспитание». Маоистам пришлось несколько раз подтвердить «правильность» репрессий в ходе этой кампании именем Мао Цзэдуна. Создавшиеся и воссоздавшиеся в ходе «кампании» комитеты бедняков и низших слоёв середняков, на которые был возложен контроль за положением дел в деревне, оказались бессильными. Сельскохозяйственными работами в 1967—1969 гг. руководили не они и не существовавшие ранее органы коммун и производственных бригад, а «боевые группы», «фронтовые командования», опирающиеся на армейские кадры.

В ходе «культурной революции» к лицам, обвинённым маоистами в контрреволюционной деятельности до 1966 г., прибавилась масса так называемых контрреволюционеров-ревизионистов из партийного и государственного аппарата. Наконец, появился совершенно новый и, возможно самый опасный слой репрессированных и недовольных, состоящий из арестованных и попросту разогнанных членов «бунтарских» организаций, созданных в своё время для осуществления «культурной революции», но пошедших дальше, чем предусматривали маоисты. Настойчивые призывы к объединению, сплочению рядов хунвэйбинов, цзаофаней и прочих «бунтарей», установки на борьбу с анархизмом, ультрадемократизмом, нигилизмом в их среде, отправление многих из них в деревню, т. е. по существу в ссылку, свидетельствуют о серьёзном недовольстве многих «застрельщиков революции» достигнутыми результатами.

В стране отмечается рост уголовной преступности; усиливается недовольство родственников репрессированных, которых зачастую рассматривают как нелояльных граждан. Многие факты показывают, что недовольство и возмущение политикой китайского руководства имеет место и в армии, которая открыто провозглашена «самой главной и самой надёжной опорой». Даже в таких провинциях и городах, как Гуйчжоу и Шанхай, где неоднократно объявлялось о «величайших победах» «идей Мао Цзэдуна», непрерывно возникали массовые кровавые столкновения с участием армии между сторонниками и противниками «культурной революции». Весьма значительные слои населения, измученные «революцией», стремятся отгородиться от неё, не принимают в ней сколько-нибудь активного участия. Пытаясь упрочить свою власть, последователи Мао Цзэдуна расшатали политический механизм страны, ввергли его в тяжёлый кризис. Попытки некоторых китайских руководителей пресечь «крайности», отмежеваться от них, возвратить на ответственные посты отдельных лиц, подвергшихся гонениям, репрессировать те «бунтарские организации» и тех «бунтарей», которые вышли за рамки, намеченные инициаторами «революции», предпринимаются из чисто тактических соображений.

Факты говорят о том, что сторонники Мао Цзэдуна пытаются выдать свой политический произвол за всеобщую закономерность развития социалистического общества. В целях утверждения в стране системы военно-бюрократической диктатуры они стремятся придать этой системе видимость ультрареволюционной, а борьбу против неё объявляют вечными происками «контрреволюционных ревизионистов», «реставраторов капитализма» и прочих врагов «идей Мао Цзэдуна».

Вслед за очередным разоблачением «врагов» внутри партии, правительства и армии в них со временем неизбежно появляются новые враги, утверждают маоисты. Борьба с ними, говорят Мао и его сторонники, потребует «нескольких десятков и даже сотен лет»[172]. «Никто не должен думать,— предупреждал Мао в самый разгар „культурной революции“,— что всё будет благополучно, если великая культурная революция будет проводиться один-два или три-четыре раза». В другом указании «великого кормчего» провозглашалось, что «культурная революция обязательно будет проводиться много раз»[173]. Таким образом, политический произвол маоисты пытаются возвести в закономерность.

С самого начала «культурной революции» китайские руководители понимали, что главным препятствием на пути осуществления их целей является коммунистическая партия и другие общественные организации. Вот почему партийные, профсоюзные, комсомольские организации вначале всячески третировались органами «культурной революции», их нормальной деятельности был положен конец и в итоге фактически они были разгромлены. Большинство партийных и государственных функционеров снято с постов и репрессировано. По существу ликвидирован ЦК КПК — более двух третей его нынешнего состава попали в число «чёрной банды». Маоисты иногда делают вид, что они действуют от имени ЦК; это нужно им для того, чтобы придать форму законности своим незаконным действиям. Убедительным свидетельством этого явился состоявшийся в октябре 1968 г. ⅩⅡ Пленум ЦК КПК. Он был назван расширенным. Поскольку, как мы уже говорили, большинство членов ЦК было подвергнуто репрессиям, то, чтобы создать видимость представительности, а также для оказания давления на оставшихся на свободе членов ЦК (кроме, конечно, сторонников Мао), на Пленум было приглашено большое количество военных и представителей «революционной молодёжи».

Естественно, что такой состав Пленума ЦК проштамповал заранее подготовленные руководством КПК решения о победе «великой пролетарской культурной революции», исключил из партии и снял со всех постов в партии и государстве (мы снова сталкиваемся здесь с нарушением прерогатив государственных органов) Председателя КНР Лю Шаоци и принял решение о созыве Ⅸ съезда КПК. Этот съезд должен был по замыслу его организаторов подвести законную основу под режим личной власти Мао Цзэдуна.

Созыв Ⅸ съезда КПК, состоявшегося в апреле 1969 г., продемонстрировал грубейшие нарушения внутрипартийной демократии: 1512 делегатов на этот съезд выбирались не партийными организациями, а из людей, преданных Мао Цзэдуну. В числе делегатов не было большинства членов ЦК, избранного на Ⅷ съезде КПК. Фамилии выступавших в прениях по докладу Линь Бяо не сообщались, их выступления не публиковались.

* * *

Таким образом, одной из существенных черт маоистской идеологии является апология насилия, ставка на армию и карательные органы как на главные средства проведения в жизнь своей политики. Всё это в принципе расходится с марксизмом, который ставит применение методов подавления в строго очерченные законами рамки. Мао Цзэдун намеренно отбрасывает созидательную функцию диктатуры пролетариата и «забывает» о том, что она неразрывно связана с социалистической демократией, что она сама по себе является высшим типом демократии, ибо представляет интересы подавляющего большинства граждан, а не узкой группы лиц.

Маоистская идеология — это идеология политического авантюризма, демагогии, насилия и массового террора. Естественно, что она немыслима без культа личности. С её помощью сторонникам Мао Цзэдуна удалось узурпировать в ходе «культурной революции» власть в партии и государстве. Однако, как свидетельствует опыт всемирной истории, власть, полученная таким путём, является непрочной и терпит фиаско.