Кто ищет, тот всегда найдёт. Роман

Оказывается, он нашёл месторождение, скрытое на большой глубине, и не уходил от него, чтобы не потерять. А ещё потому, что твёрдо знал, что я приду и найду его. Когда продукты кончились, он ловил штанами рыбу, ел яйца прирученных рябцов, когда надоедало молчание, разговаривал с рыбами и писал диссертацию углём на бересте. И, не разочаровываясь, верил в меня, и я пришёл, несмотря на нытьё одного и апатию остальных верных соратников. Мы по-мужски крепко пожали друг другу руки, покрытые трудовыми мозолями, а потом… Рассказывать, что было потом, неудобно, но надо. Надо в назидание молодому подрастающему поколению. Обоим, конечно, дали по Герою Труда и по талону на ботинки. Кравчук ходил следом, канючил: «Василий Иванович, помните, мы вместе работали на одном участке? Я бы тоже пошёл с вами, но меня некстати – я при этих словах понимающе усмехался – свалила нервная болезнь «люмбаго». Тут же и Гниденко: «Помнишь, мы вместе ехали сюда?» Хитров принёс ондатру на шапку, Сарнячка почистила клычки, молодёжь всей страны кинулась на геофизические факультеты, конкурс – 30 человек на место, и все хотят быть начальниками отрядов, все мечтают кого-либо потерять, а потом найти. Повсюду приветственные митинги, по 30000 присутствующих, цветы, сгущёнка, Москва, Ленинград, Рио-де-Жанейро… Засыпая, дал твёрдый зарок, что никогда не променяю духовной свободы ни на какую раскрасавицу-жену.

На следующее утро проснулся в недоконченном втором томе и, к сожалению, в самом начале. Хотел заснуть снова, чтобы дотянуть до приятного конца, но не получилось. Рядом храпел тот, кто затесался, а у костра мозолили глаза те, кто в апатии. Нужны срочные меры. Когда дела не ладятся, необходимо сплотить коллектив в единый мощный кулак и держать власть в ежовых рукавицах. Так я и сделал. Только позавтракали молча, недовольные друг другом и, особенно, старшим, как объявляю руководящую волю:

- Пойдём для широты поиска двумя компактными группами. Как только появится возможность переправы, мы с Горюновым переберёмся на тот берег. Стрелять будем мы – у нас патроны казённые, костры жечь – обе группы. Встретимся вечером, обсудим планы на следующий день. Пошли, - и уверенно зашагал длинным вихляющимся шагом как непререкаемый лидер, не ожидая, когда соберутся ведомые. Иду и радуюсь: ловко я избавился от нытья Рябушинского.

Скоро, примерно через час-другой, попалась кедрина, подмытая рекой и завалившаяся вершиной через основное русло. Не такая толстая, чтобы можно было пройти без опаски, но и не тонкая, чтобы пройти было нельзя. Мой 44-й, если встать поперёк, с двух сторон свешивается, а идти не поперёк, а прямо ещё страшнее, потому что ноги мои имеют дурную привычку даже на ровном месте цепляться друг за дружку, а здесь, оступившись, отступать в сторону некуда. Вот, дурень стоеросовый! Нет, чтобы вчера послушаться всех и завернуть оглобли! И дважды дурень, что попёр через реку сам, а не послал Рябовского, пусть бы бултыхнулся и охладился. Хоть бы один с утра вякнул, что надо возвращаться, я бы вмиг прислушался к общему мнению. Молчат, ждут злорадно, когда я сверзнусь и подмочу авторитет. Иди теперь, недотёпа! Пошёл – куда денешься! – и не знаю, что трясётся больше – ноги или дерево. Середину проскочил, на середине между серединой и берегом вершина так прогнулась, что почти задевает воду. Вспомнил, что ни в коем случае нельзя смотреть на воду и, конечно, посмотрел. Несётся-я! Чистая, и дно каменистое кажется неглубоким.

- Стой! – орёт сзади Рябовский. Ну, я и встал… в воду. Дно-то, оказывается, глубокое, вода прёт выше колен, с ног валит, приятно, аж жуть!

- Иваныч! – радуется Степан. – С крещением тебя!

Разозлился, выбрел на песок, лихо вскочил на дерево, заложил рога на спину и изюбром проскочил назад по неустойчивой переправе, даже не пошатнувшись.

- Чего орёшь? – спрашиваю сердито у идиота, сажусь на траву и снимаю кеды и штаны, чтобы отжать.

- Так, вот, - говорит и показывает на … человека. С холода не сразу и сообразил, что у нас стало два Горюна: найдёныш – точная копия. Тот же энцефалитник, те же кирзачи, рост, ширина плеч и буйная растительность на морде, только посвежее, помоложе и не седая, русая. А глаза те же, озёрные. Стоит, опершись на ствол ружья, и улыбается по-профессорски, одними глазами.

- Зз-дрр-авст-вуй-тте! – с трудом выстукиваю зубами. Он вежливо отвечает, но не двигается. – Вы в маршруте? – догадываюсь. – Из какой экспедиции? – оглядываю внимательно и – о, ужас! – вижу, что за плечами пришельца не тяжёлый рюкзак с камнями, а полотняная котомка, и нет обязательного молотка на длинной ручке, а на голове сетка, но самоделанная из конского волоса. Влипли! – ужасаюсь. Замаскированный вражеский агент! И, наверное, не один. Заслали, чтобы похитить нашу группу, а у нас сверхсекретные карты свежей тридцатилетней давности. Как запустят по ним атомные ракеты, хлопот не оберёшься. Не отдам, решаю твёрдо, сжую. Отобьюсь из личного оружия. Хвать за пояс, а маузера нет, как всегда – на дне рюкзака. Хорошо помню, что остались два патрона в стволе, т.е., не в стволе, конечно, а в барабане, точно помню, что два, но не уверен. Одним патроном буду отстреливаться до последнего, а последний, второй, пущу в благородный висок, жалко, что залысины не образовались.

А агент уже допытывается:

- Вы-то зачем стреляете и дымите? – и улыбается, пряча за ложной приветливостью вражью личину. Не успел я предупредительно приложить палец к губам, как охломон Рябушинский выдаёт государственную тайну:

- Своего ищем, - болтает находка для врага, хотя и давал, наверное, подписку о неразглашении государственных тайн, - потерялся.

А тот сразу, как будто ждал такого ответа:

- Юрку, что ли?

Мы и хлебалы раззявили.

- Ну!? – отвечаю осмотрительно ни да, ни нет, я-то подписку точно давал.

Агент отлип от ружья, вскинул его на плечо дулом книзу и надыбался уходить.

- Идите, - говорит, - к шалашу, - и про шалаш разведал! – приведу я вашего скоро, - и ходко двинул по берегу вниз. Я за ним – задержать! – но Горюн меня задержал.

- Кто он? – спрашиваю, стараясь не упустить из виду маячащую между кустов спину.

- Старовер, - разочаровывает профессор. – Где-то близко их скит, не хочет, чтобы узнали где и, тем более, чтобы зашли.

- Это ещё почему? – возмущаюсь пренебрежением к себе.

- Старая вера исключает лишние контакты с внешним чуждым и опасным для них миром, поэтому они и забиваются в самую глушь.

- Чудаки! – удивляюсь я.

- Не знаю, - неохотно выражает своё мнение профессор.

Вернулись к шалашу. Ждём. Ничего нет хуже, как ждать, особенно, если не убеждён, что не надули. Радует, что нашёлся, что я был прав, когда настоял продолжать поиски. Если бы не моё решительное «искать!», остался бы Колокольчик у староверов навечно, принял бы их веру, может, стал бы мессией.

- Ну, что? – спрашиваю у нытика.

- Подфартило, - мямлит кисло, не рад находке.

- Фарт тому, - учу, - кто ищет фарт.

- Да ладно, - сдаётся на мою милость.

Они явились, когда солнце ускорило падение за сопки. То ли староверческое «скоро» оказалось длиннее нашего, то ли отшельники опасались, что мы нагрянем к ним под вечер, и решили не оставить светлого времени. Старовер отступил в сторону и пропустил вперёд нашего героя. Надо же! Он ещё улыбается! Всё та же ухмылка до ушей, хоть завязочки пришей.

- Здравствуйте, Василий Иванович! – и руку тянет, а мне её жать как-то не хочется, не чувствую почему-то симпатии к страдальцу, - чуть вложил пальцы и сразу отдёрнул, как от чего-то заразного. Подошёл Рябовский, хлопает неисправимого оптимиста по плечу:

- Привет! – ему есть отчего радоваться: теперь точно завернём домой, к жене и детям.

- Я пойду, счастливо вам добраться, - прерывает тёплую встречу друзей старовер.

- Подождите, - останавливаю, поворачиваясь к забытому виновнику торжества. – Спасибо вам большое. Нельзя уходить так: мы обязаны вас как-то отблагодарить, но чем? – смущённо развожу пустыми руками. – Скажите сами.

Тот усмехается приветливо.

- Вы сказали «спасибо» - этого достаточно, - чуть помялся и неуверенно добавил: - Разве патронами поделитесь?

Спешу достать из рюкзака и отдать непочатую пачку и ещё три патрона от расстрелянной, хотел отдать и от револьвера, но одумался: из чего он ими стрелять-то будет, из пальца? Он забирает, укладывает в котомку, благодарит, низко кланяясь, приветственно поднимает руку и уходит навсегда. Больше я таких не видел.

Вернулся к нашему барану. Вижу, у него вся личность, шея и грудь в вырезе энцефалитки в частых кровавых точках.

- Тебя что, - ужасаюсь, - пытали?! Прижигали сигаретами или электрошоком?

- Нет, - и всё улыбается, - это клещи. У меня всё тело такое.

Мама родная! Сколько же на нём их было?! Не может быть, чтобы не попался хотя бы один энцефалитный. Смотрю, как на приговорённого, и потихоньку начинаю жалеть.

- Тебя нашли, - интересуюсь, - или ты сам к ним вышел?

- Не знаю, - говорит и смеётся. – Утром сегодня проснулся в какой-то избушке, а как попал в неё, не помню. – Ясно, думаю, сознание уже вырубилось. – Мужик, который привёл, - рассказывает дальше, - принёс немного супа, вывел по надобности, а потом заставил раздеться и всё тело вымазал какой-то вонючей жирной мазью, выбрал из одежды клещей, а после и из тела вытащил – они легко оторвались. Опять запер в сарае, и я заснул. Ещё приходил днём какой-то парень, кормил не помню сколько раз, я ещё спал, - сильно ослабел, понимаю, слушая, - а потом мы пришли сюда. В лагерь скоро пойдём? – Он присел к костру, и все отодвинулись, как от прокажённого. А я продолжаю следствие:

- Ты помнишь, как заблудился, где бродил?

- Конечно, помню, - отвечает с готовностью, не испытывая ни малейшей вины. – Я думал, подстрелю пару рябчиков на ужин на той сопке, про которую рассказывали ребята, и быстро вернусь. Залез, а их всё нет и нет. Пришлось дальше идти, но так ни одного и не встретил. Когда темнеть стало, бросился бегом назад, спустился в наш ручей, иду, а лагеря всё нет и нет. Опять поднялся, думал, сверху увижу, но уже совсем темно стало. Пришлось заночевать под деревом. – Он зябко поёжился, вспомнив, очевидно, ту прохладную ночёвку. – На следующий день опять стал искать наш ручей, спустился в реку, которую мы переходили, когда от машины шли в лагерь, но и там никаких следов почему-то не встретил. – Ага, соображаю, он перепутал ту реку с этой. – Есть захотелось, выстрелил в какую-то крикливую птицу, - в сойку, надо думать, - но не попал. Спичек я не взял, поэтому второй патрон распотрошил, высыпал порох на сухой листик, рядом положил сухие травинки и тонкие веточки и хотел добыть огонь трением двух выструганных палочек…

- Ничего себе! – восхитился Степан. – Что значит образованный человек.

- … но нечаянно задел за листик с порохом и просыпал в траву.

- Кстати, - перебиваю, - где ружьё?

- Не знаю, - отвечает, по-прежнему радуясь.

- Павел Фомич с потрохами съест, - обещает Сулла.

- Ну, ладно, - отстаю, - рассказывай дальше.

- А дальше, - смеётся, - рассказывать нечего.

- Так ты всё по речке шёл?

- Нет, - отрицает, - сначала я старался держаться на возвышенностях, чтобы, если пролетит самолёт, помахать руками.

Рябовский, не сдержавшись, хрюкнул.

- А потом где ходил, не помню.

- Ты хотя бы знаешь, что пропадал пять дней?

- Нет, - сознаётся, растягивая рот до ушей.

- Что ел-то, помнишь?

- Не помню, - отвечает и морщит дуршлаговый лоб, - корешки какие-то копал, прошлогодний сухой шиповник попался. Я не хотел есть. – На тебе! До какого беспамятства перешарахался. Бичи рассказывали как-то, что блудящие в глухой тайге и впрямь не испытывают голода. Все силы их направлены на поиски быстрого выхода, они впадают в панику, а потом в галлюцинации и погибают, как в наркозе.

- Да, парень, - выражает общее мнение Горюн, - родился ты в рубашке.

Парень смеётся противным дребезжащим смешком, довольный собой и судьбой.

Возвращались не так скоро, как хотелось бы. Найдёныш быстро утомлялся, часто просил есть, то и дело драпал в кусты, и приходилось делать лишние остановки, отчего и мы утомлялись и раздражались. Чтобы отвязался, давали ему, не жалея, сухари и пшённый концентрат в брикетах, но он их быстро сжирал и клянчил ещё. Слава богу, что хоть не донимал болтовнёй. Они нашли общий язык и интерес с Рябушинским и отделялись дружной парой, обсуждая на все лады экономические проблемы одного и другого. На каждом привале, на каждой ночёвке, а их было две, только и слышался рассудительный говорок о том, сколько Юра заработает в этом году и сколько во втором-третьем, когда сделается начальником отряда и техруком, что он купит здесь и сколько отложит денег на сберкнижку, сколько потратит на посылки и сколько на переводы. Его интересовало всё: оклады, доплаты, премии, здешние цены в магазинах и на чёрном рынке. На полном серьёзе и с исключительным вниманием законченный материалист расспрашивал матёрого домохозяина и семьянина, как и на чём можно сэкономить, и тот отвечал, не уставая повторять одно и то же, хотя оба в экономике, особенно в непредсказуемой семейной, были, по моему мнению, полнейшими профанами и будущими банкротами. Но так всегда: в чём меньше всего разумеешь, о том и поговорить приятно. Разговоры эти нам опостылели до того, что мы втроём дружно отсаживались прочь, тем более что я-то давно распланировал свои покупки: дача, авто, кресло, зеркальные стеллажи, ажурная этажерка и ботинки. Но я никому не говорил о них вслух, а то ещё сглазят. Особенно умиляла забота его о чёрном дне. Оказывается, те, что он пережил, ещё не совсем чёрные, может быть даже красные, поскольку позволили сэкономить. За всё время он ни разу не поинтересовался, чем будет заниматься, каким методом, это ему было неинтересно, до лампочки. И во мне, в конце концов, напрочь исчезли даже намёки на жалость, участие, и мечтал я только об одном: поскорее сдать живой труп, как обещал, и расстаться навсегда. А он радует:

- Шпацерман, - говорит, - сказал, что я буду в общежитии жить с вами. – Во мне мгновенно разлилась такая волна ненависти, что сердце остановилось и в глазах потемнело. Не бывать этому! Так и отвечаю, сдерживая ярость:

- У нас, - объясняю спокойно, - каждому начальнику отряда предоставляют двухкомнатную квартиру. Осенью я въезжаю в новую. Так что, к сожалению, не придётся нам жить вместе. – Он и не расстроился, а обрадовался.

- Да-а, - тянет, просчитывая свои варианты, - значит, я тоже в следующем году получу? – Вот наглец! Послать бы его по матушке, а следом по батюшке, но сдерживаюсь. Собственно, чем я недоволен? Краснодипломный столичный хлюст в открытую говорит о том, о чём большинство предпочитает помалкивать, скрывая меркантильные мыслишки за туманной завесой красивых фраз. Недоумок – честный рупор всех нас, притворяющихся в той или иной мере. Особенно донимал надтреснутый дребезжащий Колокольчик в ночной тиши, когда всё в природе успокаивалось, и надо было спать, а приходилось прислушиваться и приглядываться. В лунном свете листья деревьев казались мёртвенно-серебряными, стволы – белесовато-серыми, а тени – очень чёрными, как знаменитые дыры на небе. Костёр усиливал контрастность тёмных неживых цветов, всё становилось нереальным, а больше всего то, о чём тихо говорили обладатели нереальных немереных заработков.

В последний день, когда ходьбы оставалось всего-ничего, часа на четыре, с утра прихватила настоящая гроза. Короткая и яростная, она мгновенно вымочила всё, и спрятаться от неё было негде. Забившись под высокие кедры и хорошо зная, что делать этого нельзя, мы, дрожа для начала мелкой дрожью, со страхом наблюдали за вонзающимися совсем рядом ослепительными золото-голубыми стрелами молний, сопровождающимися оглушительными раскатами грома, и, бледнея, слушали грозные падения поверженных деревьев, с ужасающим треском ломающих себя и собратьев. Полосы дождя двигались волнами, гонимые сильным ветром, сминающим верхушки гигантов-кедрачей, проходили через лес и через нас, сменяя друг друга как в шторм на море, и так длилось долгих полчаса. Потом ветер утих, хлынул завершающий обрушительный ливень и хлестал по телу и лицу так, что не открыть глаз, и вдруг разом кончился, перешёл в лёгкую морось и редкую тяжёлую капель. Деревья плакали, плакали и мы, плакали и наши вещички. Надо или сушиться и ждать, когда лес высохнет, или идти, чтобы не простудиться. Колокольчик совсем скис, посинел и полиловел, не слышно дребезжащего звона. Надо идти, иначе всё же принесём труп. Да и что толку сушиться, если дождь в тайге – двойной дождь: с неба и с деревьев. Первый кончится, второй, ещё мокрее, продолжается. А тут и солнце выскочило из-за уносящихся серых туч, близость дома манит. Почавкали по сырости.

Притащились к полудню, высохшие сверху и вымокшие снизу. В лагере настоящий табор: костры, кочевники бродят от шатра к шатру, весёлые крики, смех. Все здесь: и бичи Хитрова, и геохимики Кравчука вместе с ним, и даже Алевтина. Бегут к нам, разглядывают, Колокольчик всем рад, особенно Хитрову, а тот сразу:

- Где ружьё?

- Не знаю, - улыбается незадачливый охотник.

- Как не знаешь?

- Не помню.

Оставил я их выяснять оружейные взаимоотношения и двигаю к атаману, грузно восседающему за столом. Вот уж не ожидал, что Шпацерман нарисуется собственной персоной. Встаёт навстречу, внимательно вглядываясь в героев, улыбается и с каждым здоровается за руку. Особенно долго задерживает ладонь Горюна. Они приятельски смотрят друг на друга, с удовольствием ощущая, наверное, как толчётся в пальцах горячая кровь одного и другого. Подскочивший Колокольчик тоже протягивает узкую, продырявленную с тыла, ладошку, но шеф не дал ему длани, а тихо рявкнул:

- Собери все свои вещи, пойдёшь со мной к машине. Через 15 минут чтобы был готов! – Юрка заныл, забыл трудные имя-отчество, канючит почём зря:

- Товарищ Шпацерман, я могу работать… - но товарищ Шпацерман отвернулся от него как от ненужной мебели и ко мне:

- Отойдём в сторонку, расскажешь. – Отошли к костру, протягиваю к огню вымокшие штаны и кеды, а заодно и рассказываю.

- Так сколько он блудил? – спрашивает, жёстко глядя прямо в глаза. – День? Сутки?

- Не больше, - подтверждаю, сообразив, чего от меня хотят. – Мы, когда нашли его, подзадержались на маршрутах для отбора образцов на физические свойства и описание обнажений. Рябовский подтвердит, - намекаю на тонкие обстоятельства.

- Обязательно подтвердит, - не сомневается ушлый руководитель. – Считай, что двухкомнатная твоя, - и улыбается открыто и весело, словно столкнул тяжкий груз с зажатой души. – Невеста у тебя – смак! – хвалит по-мужски. – Я и не узнал Снежину. Красивая девка, добротная, не упусти, - и, чуть помолчав: - На базу поедешь?

- Нет, - отказываюсь от встречи с добротной невестой и вижу, как спешит к нам с громадным рюкзаком Хитров, а за ним – Рябовский. Бросаюсь к полевой сумке, достаю записку Когана, кладу перед Шпацерманом. – Давид Айзикович! – прошу. – Пусть Хитров сделает, пока они не перебазировались. Потом специально заезжать дороже будет. Да и нам простаивать придётся. – Доводы стальные, никакой начальник не устоит. Он прочитал, всё понял и, когда радостно употевший от сборов Павел Фомич подошёл, подаёт ему задание.

- На, - и приказывает безапелляционно, - завтра отправляйся. Пока не сделаешь, не выедешь.

Несчастный Паша прочитал, утёр выступивший пот, тянет заискивающе:

- Мне в больницу надо…

А Шпацерман:

- Вот тебе, - показывает на задание, - рецепт с оздоровительными процедурами. – Он хорошо знает болячки подопечных. – Рябовский, ты готов? – Тот отвечает бодро:

- Всегда готов!

- А где … этот? – Этот вылезает из моей палатки, загруженный вещами по макушку. – Дай-ка мне, - протягивает начальник руку и забирает у доходяги спальный мешок. – Всё, пошли. Отдыхайте, - и смотрит в последний раз на остающихся и унылого Хитрова. – Невесте-то что передать? – вдруг спрашивает у меня напоследок. А что передать? Я и не знаю. Никогда не был в таком состоянии, тем более и невеста-то ненастоящая.

- Передайте, - прошу, - что колено в норме.

Он смеётся, думая, что я стесняюсь открытых чувств.

- Хорошо, - обещает, - передам слово в слово, - и троица уходит.

Наконец-то мне удалось сменить мокрые липнущие штаны и сбросить расквасившиеся кеды. Приплёлся хмурый Сашка.

- Не кисни, - говорю строго. – У меня не было времени разыскивать тебя по посёлку, а то бы взял. – Этого замечания оказалось достаточно, чтобы настроение у Санчо исправилось. Спрашивает:

- Интересно было?

- Очень, - не скрываю правды. – Как в кине. Век бы не видел.

- 3 -

Весь дождливый июль мытарились на Первом Детальном: я – на магниторазведке, а Бугаёв, которого не стал переводить на Второй Детальный - на электропрофилировании. Парень оказался на редкость работящим и сметливым, и мы оба освоили метод за тройку дней. Удалось однажды сбегать к магниторазведчикам на маршруты, подбодрить, сделать контроль и отпустить на недельку в посёлок, в цивилизацию. А мы продолжали клепать точки по частым профилям малым шагом на радость Шпацерману.

За всё тоскливо-однообразное время можно выделить, пожалуй, только три отрадных момента: когда выяснилось, что аномальное поле ЕП сопровождается отчётливыми отрицательными магнитными аномалиями с амплитудами до 500-600 гамм, а также появление Сарнячки, которую заботливый мыслитель прислал в качестве эквивалентной замены Колокольчику, и её скорое позорное бегство.

Магниторазведку я начал на второй день после того, как мы с Сашкой добрались до Бугаёва и устроились. Начал с ходу в бешеном темпе от зари до зари, стараясь сразу выкроить время на свой угловой участок. И вообще, страсть как не люблю долгой однообразной работы и поэтому стремлюсь как можно скорее её сделать, а детальная съёмка – тягомотина: много измерений и мало передвижений. На четвёртый день нашего полку прибыло. К несказанной моей «радости» перебазировался Кравчук с тремя архаровцами законченной бичёвской породы, на каждом клейма ставить негде. Передовики, в отличие от меня, начали ни шатко, ни валко, уходили на профили поздно, возвращались рано, рьяно собирали спелый кишмиш и всей бичёвкой вечерами отирались на речке. Что они делали с ягодой, не знаю, наверное, упивались компотом, а выловленную рыбу коптили и вялили, и скоро в лагере собрались все представители мухоподобных энтомологических особей со всех близлежащих таёжных окрестностей. Рыжие сойки тоже заинтересовались деятельностью рыбоделов, выражая пронзительно-скрипучее недовольство тем, что дразнящая продукция была укрыта грязнущей дырявой марлей и находилась под недрёманным оком производителей. И не только сойки проявили интерес, но и пара ушлых соболей, любителей деликатесов, прятавшаяся высоко в кроне кедров и безрезультатно отпугивающая бдительных сторожей скрежещущим цоканьем, топаньем когтей и сыплющейся корой. Ничего необычного в развалочном начале работ не было, так начинали все, а упущенное навёрстывалось во второй половине срока, после своеобразной передышки и щадящего втягивания в физическое напряжение. А меня вообще не интересовало, когда Кравчук начнёт и когда кончит, он-то точно штанами и ботинками не поделится, и Коганша предала, сменив настоящего мужчину на хлюпика, заблудившегося в трёх соснах. Всё бы так, но… Через несколько дней бичи стали кучковаться по ночам ниже по течению ручья, громко ржали вперегонку и вперебивку, орали непотребные песни, жгли большущий костёр и прыгали вокруг, размахивая горящими ветками, не давая хорошенько выспаться.

- Что у них за шабаш? – спрашиваю у Бугаёва.

Тот криво улыбается, мнётся, но выдаёт чертячью тайну:

- Бражки из кишмиша нажрутся, конопли накурятся, вот и дёргает их. – Вздыхает удручённо: - Мои тоже хотят, но их без сахара не берут, а я его спрятал. Боюсь, что найдут.

Разбоя не потерплю! Не хватало нам здесь наркопритона! Иду выяснять отношения к наркобарону.

- Что-то вы не телитесь? – брюзжу недовольно. Вижу, морда у Кравчука красная и размягчённая, а глаза посоловели – никак наклюкался кишмишовки?

- Не боись, - успокаивает, - свои 150 сделаем, как пить дать.

Я и без питья знаю, что сделает.

- Слушай, - спрашиваю как бы между прочим, - не знаешь, почему мне Коган приказал во что бы то ни стало кончать участок в начале августа, а тебе – нет? А?

- Давай, давай, - смеётся подогретый бродящим кишмишом передовик, - кеды заработаешь, - намекает, глядя на мои растоптанные и драные. – А нам не к спеху. Участочек что надо! Курорт! На два месяца растянем.

Я тоже смеюсь, но про себя. Пора приступать к делу.

- Ты, - говорю, - скажи своим, чтобы не приставали к моим.

- А чё? – масляно лыбится, - нам не жалко. Пусть мужики оторвутся на полную катушку от твоих электроразведочных катушек. – Он сейчас всем добренький. – И вообще, - продолжает, - не твоё дело, чем взрослые люди занимаются в свободное время.

Я скрипнул зубами, не жалея эмали.

- Не моё, - соглашаюсь, - пусть лучше ближайшее партсобрание разберётся, чьё. – Он перестал улыбаться, злится.

- Чего ты такой занудливый? В начальники лезешь?

- Ага, - подтверждаю и ухожу в полной уверенности, что мои не будут с его. И почему это, когда с кем-нибудь посваришься – не полаешься, но настоишь на своём, так сразу на душе благостно, и хочется ещё кому-нибудь сделать что-нибудь необременительно приятное. И очень обидно, что некому. Так поневоле станешь брюзгой и пессимистом. А у меня на душе ещё и потому кайфово, что начал я съёмку по-хитрому, с центрального профиля через центр аномалии естественного поля. И сразу всё прояснилось как в кювете с проявителем: аномалия ЕП сопровождается, как и полагается по моей модели, отрицательной магнитной аномалией. Дальше и съёмки не надо, и так всё ясно. Можно слать телеграмму мыслителю: «Прискорбием сообщаю ваше месторождение накрылось одним известным местом тчк Соболезнования и венки можно присылать адресу Тайга Первый Детальный тчк Искренне ваш Лопухов». Жалко, что поблизости нет почтового отделения.

Через пару дней после душевного разговора с Кравчуком неожиданно припёрся злой и взмыленный Рябовский. Было жарко и душно. После полудня наладился было очень мелкий, пылеобразный дождь при солнце, но сыпать по-настоящему раздумал, добавив тяжёлые испарения и наглости мошкаре. Целый вечер из их палатки слышалось: «Я тебе говорил! – Я не слышал!» и «Я тебя предупреждал! – Я не понял!» Неизвестно, какая выяснилась истина, но рано утром Кравчук подался на маршрутный участок за добавочной второй бригадой себе в помощь, а я, соблюдая джентльменские приличия, интересуюсь у Адика, как там и чем живёт-может цивилизация и нет ли каких глобальных потрясений в нашем спаянном и споенном коллективе. Он, естественно, злится, заводится оттого, что оторвали от любимой семьи, не дав как следует насладиться семейным счастьем, и бурчит, что пробыл-то в нашей столице всего-навсего три недолгих дня, как Коган погнал назад, чтобы ускорить отбор проб здесь, и ничего потрясающего, вроде бы, не случилось. Понятно, разочаровываюсь, оскорбляясь до глубины трепетной души, обманутой тайными ожиданиями. Невеста-то оказалась чёрствой! Как пшённый брикет! Я ей не пожалел сообщить о колене, а она? Могла бы тоже хоть намекнуть о состоянии вверенной жилплощади. Молчит, краля! А вдруг, пока я здесь упираюсь на благо всей нашей необъятной Родины, в едином порыве, как обычно, преодолевающей пятилетку за четыре года, взяла и выскочила, умерив на время свой порыв, замуж? Воспользовалась моим долгим ответственным отсутствием и – шмыг в ЗАГС! Тем более что я сам сдуру отдал ключ от шикарной однокомнатной квартиры на два спальных места, совмещённых с кухней. Стоп! Так оно и есть! За Колокольчика! Вернулся-то он несчастным Крузом, любая Пятница с ума свихнётся. И стать у него похожа на мою, даже ещё хуже: щуплый, удобно щупать, а она, видать, эти игры любит, не зря подалась в клизматологи. Всё разом прахом: квартира, невеста, обеспеченная старость. Ничего, она ещё пожалеет, когда мне будут всучивать Ленинскую. Переживаю, конечно, кто без слабостей? Одно спасает – ударная работа. Марья виновата, а злюсь на Рябовского.

- С чего это ты заторопился, - подначиваю, - сам же недавно утверждал, что здесь глухо?

- Я-то, - отбрыкивается, - и сейчас убеждён, да когановское убеждение оказалось сильнее моей веры, - смеётся, доволен собственной слабостью и безответственностью. – Велел поинтересоваться, как у тебя дела? Кравчук придёт с бригадой, уйду. Что передать?

- Передай, - прошу, уважая просьбу уважаемого техрука, - что за мной не залежится: сделаем в срок… не в августе, так в сентябре. – Адик опять блеет, довольный тем, что не они одни запурхиваются на важном объекте, не им одним, в случае чего, достанется спринцевание.

Когда Кравчук вернулся, бдительный старший геолог полаялся с ним для профилактики и смылся. Горюн, притаранивший кравчуковскую помощь, не задерживаясь, двинулся к топографам, которые должны были закончить уголок и по договорённости ждали его. Так и случилось. На следующее утро вся топобанда, обгоняя караван, рванула к реке и дальше, к магазину, а Хитров задержался, чтобы передать мне вожделенную схемку. Когда он заспешил больными ногами, сверкая пятками, за своими, я ещё долго разглядывал мизерную схемку с десятью параллельными и одним поперечным профилями, пока не увидел своё месторождение, аккуратно уложенное проекцией точно посередине и вытянутое вдоль контакта спрятанного интрузива. Оно, ясно вижу - массивное, скарновое, на много-много бесчисленных тонн стратегического металла, нужного стране для защиты оборонных рубежей от хищных империалистов и для производства разных хозяйственных предметов, нужных в быту отдельным советским гражданам, особенно рыбакам и охотникам. Скоро – очень скоро! – здесь, рядом, вырастет огромная обогатительная фабрика, а где она, там и благоустроенные бараки для тружеников трудового фронта, магазины и забегаловки для удовлетворения первых и последующих насущных потребностей, а также клуб с Красным знаменем для проведения собраний по текущему моменту и для выдачи талонов передовикам производства. А потом, когда в ударном темпе проведут авто- и железную дорогу, вырастет красавец-город с двух- и трёх- многоэтажными деревянными домами, меня выберут в депутаты Верховного Совета, дадут двухкомнатную квартиру и талон на ботинки, и придётся беспрерывно ездить на разные сессии и съезды… Стоп! А как же квартира? Пока езжу, здешний урви-народ обчистит, как пить дать, и ботинки новые унесут. Откажусь! Ладно, вернёмся к интересной теме потом, а пока здесь надо кончать. Да и не люблю я заглядывать далеко – всё равно не исполнится. Поэтому мыслю недалеко: ясно, что от квази-мыслителя другой поддержки, кроме моральной вроде «Давай, давай!», не дождёшься, да и сам я по-мюнхаузенски пообещал закидать здесь всё шапками, так что рассчитывать надо только на себя и тоже звать на помощь маршрутников. Горюн уходил, я успел ему сунуть записку и объяснить на словах, что жду и жду срочно Суллу. Пусть сматывает удочки, передаёт оставшееся задание Фатову и приезжает сюда. Профессор обещал не замедлиться. Сейчас бы в самый раз: Бугаёв со дня на день закончит ЕП, и можно наладить бригаду электропрофилирования. Жду не дождусь. Оптимисты говорят, что когда чего-нибудь очень хочется или с нетерпением ждёшь, то обязательно исполнится. Не сразу, конечно. Нужно ещё очень и очень верить, и дождёшься, если дождёшься. Я верил и ждал, что Сулла придёт, и он пришёл, а Бугаёв кончил. Теперь надо верить в то, что угол обязательно сделаю. И я верю, но как-то урывками: утром – верю, а вечером с устали – не очень. Какая-то червоточина то и дело разъедает и разъедает непоколебимую веру. Пришлось временно разувериться и заняться насущными проблемами, в которые не верил.

Магнитную съёмку побоку, и всё внимание электропрофилированию. А заодно не перестаю себе удивляться: кажется, порой разгильдяй-разгильдяем, но до чего предусмотрительный. Иначе как объяснить, что собираясь в поле, сделал добротную измерительную схему для ЭП, отладил отличный прибор и завёз к Бугаёву? Вот, наконец-то, и пригодились. Подсоединить потенциометр и распределить обязанности – пара пустяков: я, естественно, у прибора, Сашка – при журнале, Сулла и его записатор – на ближних электродах, бугаёвские трудяги – на дальних, а сам он – на подхвате, в качестве бесплатного стажёра.

Но налаженное дело сразу не пошло, а я и не расстраиваюсь, знаю, что сразу получается только у того, кто дела не знает. Я его знаю досконально, не зря прошёл практику у Розенбаума: тороплюсь зазря, дёргаюсь со схемой невпопад, путаюсь в показаниях прибора и, как следствие, ору без толку. Пришлось заменить меня Суллой. У того незнакомое дело пошло лучше, но до того медленно, что, пожалев Когана, я и Суллу заменил Бугаёвым. И сразу всё наладилось. Не сразу, конечно, а сначала в медленном темпе, потом ускоряясь и ускоряясь. Я ещё попытался, держа марку, встрять с ценными советами, но скоро смирился с инженерской никчемностью, успокаивая себя тем, что есть люди-делатели, а есть – думатели и болтуны, и ничего не попишешь – так распорядилась природа. Отстали мы с Сашкой от них, пусть выпутываются сами, как хотят, но свой участок сделаю тоже сам, никому не доверю, тем более что данные по нему сверхсекретные. На всякий случай походил с ними ещё два дня и снова занялся любимой магниторазведкой.

Последние профили, которые успели сделать перед перерывом на электропрофилирование, утыкались в малинник, и мы несколько дней паслись там назло Когану, не в силах оторваться от крупных красных ягод, густо усыпавших колючие кусты. Даже сгоряча пытались набрать на варенье, но как-то так получалось, что всё набранное удобно укладывалось в рот.

Наладив Михаила, двинули снова в ягодный оазис. Слышу, кто-то пыхтит и чавкает с той стороны, подло влез в нашу малину и нагло лопает витаминный продукт.

- Эй, - кричу, - кто там? – Молчит, затих, не хочет объявляться. – Выходи, - зову, - ворюга! – думая, что это кто-то из кравчуковских бормотушников. И вдруг кусты там раздвинулись, и на нас уставилась … медвежья морда. Пасть раззявлена, из неё листья торчат, а по языку стекает малинный сок. Мне как-то сразу расхотелось выяснять, кто по-настоящему вор, и так ясно, особенно ему. Смотрит спокойно – глаза маленькие, карие, - носом поводит из стороны в сторону, принюхивается к противному потному запаху, оценивает наши недюжинные силы и раздумывает, стоит ли связываться? Мгновенно оцениваю критическую обстановку не в нашу пользу и, не теряя духа, тихо, не оборачиваясь, сиплю Сашке:

- Драпай что есть силы, без задних ног. Я ему отдам прибор, пусть осваивает, а сам – за тобой.

Но хозяин не захотел осваивать магниторазведку, глубоко вздохнул, завесился листовой ширмой, и слышно стало, как треща сучьями, пошёл прочь, решив, наверное, вернуться попозже. А мы так и не закончили этот кусок профиля. И вообще расхотелось работать. Вернулись в лагерь, а там – беда. Лежит бугаёвский работяга пластом, морда опухла, лоб вздулся, глаза начисто заплыли, дышит тяжело и весь красный как малина, с температурой, значит.

- Что с ним? – с тревогой спрашиваю Михаила.

- Шершень, - объясняет, - долбанул прямо в лоб, он и с копытков. – Не раз слышал, что такие чёрно-жёлтые пушистые пульки лошадей валят с ног.

- Что будем делать?

- А ничего, - утешает Сулла. – Если не загнётся, то оклемается. Чаем холодным надо поить, холодный компресс на лицо, какие-нибудь таблетки от температуры. Денька через три-четыре оживёт. – Ничего себе, думаю. Три-четыре дня простоя! Придётся опять забыть про магнитную съёмку и впрягаться в электроразведочную схему.

- Иваныч, - обращается фаталист, обрадовавшись простою. – Давай схожу, может, какого-никакого мяса добуду – больному питательный бульон нужен. – Чувствую, что мне тоже белок не помешает. От плохого настроения самое лучшее лекарство – хорошая мясная жратва. – Ладно, - разрешаю, - иди. – Подгонять Стёпу не надо. И Бугаёв с Сашкой тут как тут.

- Сходим на речку, а ты побудь с болящим. – Куда денешься, если ни на что больше не способный. У Кравчука около палаток горы проб, а мы никак не наладимся. Половину июля прохайдакали зря. Сижу, пригорюнившись, наблюдаю, как здоровенный махаон с жёлтыми размашистыми крыльями, украшенными чёрно-коричневыми узорами, складывает и раскладывает шикарные махала, сушит, значит, готовясь в полёт, и посветлело на душе от этого красавца, даже хрип несчастного больного не мешает бабочкиному настроению. Но в суетной жизни никогда не бывает долго хорошо, белые полосы уже чёрных, и за одной напастью всегда следует другая. И точно: гляжу, идут к лагерю целых две, согнувшись в три погибели под рюкзаками и спальными мешками. Какой дьявол несёт!

Подходят. Алевтина сбрасывает груз, с облегчением улыбается, ей не привыкать горбиться под вьюком.

- Привет, - говорит, утирая пот. И откуда он из неё, худущей, высочился? А Сарнячка стонет и ни гу-гу, так умаялась, что и слова выдавить не может. Однако тут я крупно ошибся.

- Чего, - рычит, - стоишь столбом? Сними. – И чего орёт, спрашивается? Что я, сам не в курсе, что дамам помогать надо? Не сразу, но догадаюсь. Развьючиваю нежное создание.

- Чем обязаны приятному визиту? – спрашиваю, иронически улыбаясь. Опытная дама сама берёт чайник, наливает в мою кружку, отхлёбывает, не торопясь ответить. Наконец, нахлебавшись, удовлетворяет моё любопытство:

- Говорят, вы здесь месторождение нашли? Весь район взбаламутили.

Все расселись на чурбаковые кресла, дамы слегка оправили энцефалитные наряды, и потекла светская беседа.

- Не мы, - уточняю, не желая примазываться к чужой славе, - а Леонид Захарьевич, не выходя из кабинета. – Алевтина радуется за начальника, а Сарнячка продолжает кукситься, как будто ей не нравятся ни место, ни общество. – Один профессиональный взгляд на геофизические аномалии, - не уставая хвалю мыслителя, - и месторождение в кармане, - вот это точно подметил: одного кармана хватит. – Гордитесь таким руководителем.

- Я и так, - соглашается гордиться Алевтина. – Буду по его мудрому указанию делать детальную геологическую основу для прогнозной карты. – С одной дамой всё понятно.

- Одна? – сомневаюсь в её силёнках.

- Не привыкать, - отчаянно бросает упрёк всем Коганам, - справлюсь. Собственно, здесь особо и делать нечего – сплошь туфы. – Она права: и месторождение здесь, и вмещающие породы – сплошь туфта.

- Алевтина Викторовна, - разъясняю свою авторитетную позицию и настраиваю на получение хоть какой-нибудь полезной информации от бесполезной съёмки, - скорее всего мы имеем здесь небогатое месторождение вкрапленных руд, - и вперяю проницательный взор в её смеющиеся зенки, - концентрирующееся в крупном жерле вулкана. Я покажу вам на местности эпицентр, - она, ещё больше веселея, недоверчиво восклицает: «О-го-го!», но я привык не обращать внимания на любые взбрыки неуравновешенной женской психики и как ни в чём не бывало продолжаю: - А вы постарайтесь закартировать фланговые лавовые образования конуса, чтобы чётко ограничить рудоносную структуру. Потом мы уточним ваши субъективные наблюдения, - не даю ей слишком задирать носопырку, - объективными данными электропрофилирования. – Она не обижается, понимает, что не на что, только опять тянет: «О-ё-ёй!» и ржёт скептически, очевидно не зная, что смеётся тот, кто смеётся последним – пока до него дойдёт! – Лады? – Она, обрадованная доверием ведущего в здешних краях и окрестностях специалиста по неоткрытым месторождениям, естественно, соглашается:

- Ладно, попробую, - хотя ей, может быть, и хочется послать меня куда подальше. Вот почему я не люблю договариваться с женщинами. С ними никогда не ясно: до чего договорились и договорились ли. То ли дело с мужиками: чуть что, послал к богу в рай в открытую, кратко и понятно, что договорились. А сейчас я окончательно борзею:

- Знаете, - сообщаю прокисшую новость, - по моим настоятельным требованиям на известной вам горе тоже будет детальный участок, уже и профили подготовлены.

- Не слышала, - удивляется Алевтина, - и Коган ничего не говорил. – Я оскорбительно фыркаю мыслителю прямо в харю: ещё бы сказал, ему зыркалы мушиная вкрапленность застила. Вздыхаю, жалея – у добрых людей переходы от гнева к жалости быстры и непонятны умом, что тем горше будет его скорое просветление. – Вы тоже, - насмехается, - кинули профессиональный взгляд?

- Не смейтесь, - предупреждаю как уважаемую личность, - как бы потом не пожалеть. – Она: «О-о-хо-хо!» А я: - Я вас прощаю. – Она тут же: «Премного благодарны!» - Вспомните, - смягчаю нотацию младшего, но разумного, старшему, но недотёпе, - кто меня раздразнил? – Улыбка её смягчается, шарики перескакивают на мыслительный аппарат. Вообще, как я заметил - а я парень очень даже заметливый, в тайге она превращается под влиянием здоровых климата, природы и коллектива из зачерствелого сухаря в размякший. – Махнём туда после этого? – Она согласно машет рукой:

- Махнём! – и мы смеёмся, объединённые нашей тайной.

Отсмеявшись, вежливо спрашиваю у второй, хмурой, дамы:

- А вы зачем припёрлись? Опять с плановой лекцией о борьбе пеонов против латифундистов и влиянии её на выполнение нашей пятилетки в четыре года?

- Да пошёл ты! – огрызается с присущей ей вежливостью. – Коган, - жалуется, - послал, - но не уточняет куда, на сколько букв. Против послания руководства не попрёшь – может послать и подальше.

- Чем хотели бы заняться? – осведомляюсь ещё вежливее.

- Ничем! – как отрезала.

- Я, - говорю согласно, - как раз хотел предложить это же.

Алевтина так и покатилась, обрадовавшись согласию по коренному вопросу пребывания Сарнячки в таёжных тенётах.

- Будешь, - уточняю, - считать журналы и варить вкусную пищу. – Распоряжение начальника на поднадзорной ему площади земного шарика непререкаемо, и она это хорошо знает.

- Вот! – показывает дулю, даже не дулю, что особенно обидно, а – дулечку. На том и договорились.

- Надо же! – притворно радуюсь, чтобы замять грубость одной из приличных мымр. – Вся идеологическая тройка партии здесь. – Алевтина опять громко смеётся – смех у неё нервный, наверное, сам собой выскакивает после долгого конторского воздержания. А до Сарнячки справедливая цифра доходит с опозданием, и потому она выражает положительное отношение одними губами: «Ха-ха!» - Теперь, - не сомневаюсь, - не подведём прозорливца и сдадим в закрома Родины бедное месторождение. А где Колокольчик? – спрашиваю, затаив дыхание. – Что он-то не пришёл, не порадовал нас? – Сарнячка скривилась как от наикислейшего борща из банки плодовитого «Плодовощторга».

- Его в Опытно-методическую партию перевели, - и самой, наверное, хочется на денёк потеряться, может быть, для этого и заявилась. Я мысленно восторгаюсь краснодипломным прохиндеем: «Ну, Бубенчик! Надо же, пристроился на экспедиционную звонницу». И от сердца отлегло, хотя и не сомневался, что Марья, т.е., Машенька – я даже улыбнулся, ощутив непередаваемо приятный вкус имени – покажет нахалюге от ворот загогулистый поворот. Всё, эту тему можно закрыть, запечатать и папочку завязать красивым бантиком. Ну не мог я, сердцеед и душевед, ошибиться в невесте. Четыре не смогли надуть, пятая не такая. Не каждой даю ключ от квартиры, где в тумбочке лежат остатки крупной суммы денег.

Чтобы разместить дорогих гостей, пришлось освободить четырёхместный склад, распределив имущество по палаткам. Я даже не пожалел валяющейся без дела разодранной и связанной проводом раскладушки, от которой Алевтина решительно отказалась в пользу молодой подруги с нежной кожей, а сама принялась ладить топчан. Я, конечно, помог, но прежде, высунув от усердия язык, написал на листе бумаги крупным красивым шрифтом вкривь и вкось: «Тематическое отделение здешнего отряда» и вывесил над входом. Но старания мои пошли прахом, потому что Сарнячка с остервенением сорвала вывеску, смяла и бросила в костёр.

- Идиот! – поблагодарила в свойственной ей манере, на том и закончилась наша ознакомительная встреча, тем более вернулись рыбаки с богатым уловом, а в сумерки – охотник с богатой добычей – связкой рябцов, которая и не снилась Колокольчику.

Бывают люди, которые несут другим радость и счастье – я из числа этих. А бывают такие, что за ними волочится шлейф бед. Сарнячка – из тех. Иначе чем объяснить, что с её появлением начался обложной дождь?

Ночью проснулся от настойчивого туканья по крыше палатки сначала редкого, но тяжёлого, потом полегче, но частого, пока всё не слилось в шум дождя. Здешние дожди начинаются тихо, спокойно, без предупреждения и льют, не переставая, по нескольку суток. Вторая половина июля и август – самое время для них, и божья канцелярия, в отличие от человеческих, никогда не изменяет и не пропускает сроков. Коган, когда настропалял меня на ударный труд, или намеренно забыл об этом, или понадеялся на удачу. Не вышло. Мелкий частый дождь, а порой просто морось сдерживали наш трудовой порыв ровнёхонько три дня и на одну полночь больше, пока низко стелющиеся тучи не выжались и не уползли за дальние сопки, цепляясь по пути за островерхие пики деревьев.

Долгий дождь в тайге выматывает бездельем не только душу, но и силы почище любых маршрутов. Надоедает всё: и спячка, и валянье, и жратва, и беспрерывный чай, и перечитанные по нескольку раз книги, и хорошие люди, и даже карты. Все ходили с опухшими и обвисшими багрово-лиловыми носами и ушами, отбитыми потрёпанной колодой, и даже носики дам слегка пострадали. Надо набраться терпения. Настоящий таёжник никогда не жалуется на природу, никогда не причитает и не клеймит вся и всех, он просто терпит, терпит и ждёт, чего нам не велел дяденька Мичурин, который всё делал вопреки ей, но объегорить так и не сумел. Таёжник должен уметь ждать и терпеть.

Но однажды уже под утро я проснулся от невероятной тишины. Встал, не поленился, выглянул из палатки – ба! Сколько звёзд-то на промытом небе! Я и забыл, как они выглядят. Ни одной не пропало! Радость неимоверная. Но преждевременная. Целую неделю работали, но не в полную силу, а поочерёдно с дождями, и мной всё чаще овладевало разумное желание избавиться от Сарнячки. Но как? Кто чего-то очень хочет… да, но ждать долго не хотелось. Помог случай, который всегда на стороне хороших людей.

Началось нашествие чёрных жуков. Огромные усачи, сантиметров по пять-семь, жёсткие и колючие, устрашали одним своим видом, а если попадали на открытое тело – избави бог, на лицо! – то ползли, вонзаясь когтями в кожу, и отдирались с болью. Приятные насекомые завели привычку к ночи заползать в тёплые палатки и медленно лезли по опорам вверх, обсуждая на ходу ситуацию с помощью усатых антенн, и скапливались на верхней перекладине. Некоторые, стремясь спрямить путь, ползли по потолочному полотнищу и, не удержавшись, шмякались прямиком на спальники. Лучшее укрытие – спрятаться по-страусиному с головой в спальном мешке и спокойно дрыхнуть, если не приснится что-нибудь пострашнее, вроде Сарнячки. Алевтина, знакомая с экзотической фауной, так и делала, а Сарнячка нервничала, и из складской палатки то и дело слышались ночью истошные вопли и яростное стуканье ладонями по мешку. В конце концов, там стали оставлять свечу на ночь, приманивая любопытных усачей в ещё больших количествах. Сарнячка ночами сидела на ватнике с задранными ногами и прутиком сбивала непрошеных визитёров, а они с упорством лезли и лезли, лишая ценного работника восстановительного сна. Сердце у меня не камень, советую, как избавиться от напасти:

- Видишь, - объясняю, - они стремятся вверх, к звёздам? Вырежь, - советую, - дырку в палатке над головой, и пусть вылазят и ползут дальше. – А сам смекаю: какой-никакой, а пятый-десятый жучок обязательно не удержится и свалится на осунувшееся личико, переполнит чашу страдания, и рванёт бедолага домой, освободив нас от тёмных чар. Ей почему-то эффективное предложение не понравилось.

- В твоей башке, - рычит, - надо дырку проделать, - и разговаривать по-дружески не хочет, делай после этого добро людям. Ходит днями как чумная, все жалеют, правда, на словах – так себе недорого. Вызвалась даже помогать Алевтине, чтобы не оставаться днём с усачами. Крепится, как может, но чувствуется, что чуть-чуток не хватает, чтобы сломаться. И этот чуток случился.

Как-то на третье, четвёртое ли утро нас разбудил ну совсем душераздирающий вопль, а потом длинный вой в одной тональности. Что почём разобрались быстро. Оказывается, бедная девушка, напрочь утомившаяся от ночных бдений, невзначай прикорнула, свернувшись клубочком. А когда засветло развернулась, то увидела рядом с собой тоже свернувшуюся в клубочек здоровенную змею. Хладнокровная тварь, оказавшаяся безобидным полозом, настыв на мокрой земле под непрерывными дождями, нашла свободное тёплое сухое местечко, не стала толкаться и качать права, а тихо-мирно пристроилась рядом. И чего, спрашивается, надо было поднимать вселенский хай? Я примчался первым и первым подумал, что свой свояка видит издалека даже ночью. Полоза, опасаясь расправы, срочно выпустили на свободу. А Сарнячка, разрыдавшись и не слушая утешительных увещеваний с моим соло, решительно собрала вещи и, ни с кем не попрощавшись, подалась в базовый лагерь к Горюну, а с ним – на базу. У меня сразу отлегло от сердца.

- Не возьмёшь, - спрашиваю, - парочку жучков на память? Упакую. – У неё и сил не осталось на обычный вежливый ответ. Вот так и теряем на трудных дорогах боевых комсомольских товарищей. Из-за каких-то жучков! Обидно! Добро бы из-за двуногих, каких тоже предостаточно ползает по земле.

Но что ни говори, как ни крути презрительно носом, а погода с этого дня наладилась. Пришёл Горюн за пробами, а вместе с ним Фатов с записатором и прибором. Говорит, барахлить стал после того, как невзначай долбанул слегка о дерево. Вот подфартило, так подфартило, не верь после этого в мракобесие: не успела ещё пыль улечься за нечистой силой, а сразу и погода, и вторая радость. Теперь посыпятся, надеюсь, как из кулька с шоколадным ассорти в красивых фантиках.

И не ошибся: первый фантик сразу оказался фартовым. У долбанутого прибора всего-то оказалась нарушена настройка наружных уровней и малость сдвинут компенсирующий регулировочный грузик системы. Такому мастеру как я устранить такую мелочёвку – дело плёвое. И двух часов не прошло, как прибор заработал лучше новенького, хотя сравнение явно некорректное, поскольку все новенькие приходят нерабочими, и сделать их пригодными к работе – дело нешуточное и муторное. На заводе простые советские ударники получают деньгу за штуки, как и мы за точки, и им, естественно, наплевать, как там внутри прилажено, лишь бы всё положить согласно техпаспорту, и валяй на производство. Короче, мы с Валей, к радости Когана, вдвоём принялись лопатить и точковать детальный участок, а следом жмёт, отставая, Миша с электроразведочной установкой, и всё у нас ладненько, наконец, перевздохнуть можно, даже дожди не мешают. Они льют, щадя, по полчаса-часу в день, да и то не каждый день. Мы быстро приспособились к ним, научились плотно выкраивать сухое время и беречь приборы, но не себя. Влажность и духота стояли неимоверные, даже мошкара и та, как только выглядывало небесное жарило, пряталась, поджав нежные крылышки, под листья – не трожь их, не выскочат, не зли, не вцепятся. Скоро противоэнцефалитная роба, надеваемая на голое тело, совершенно выстиралась на нас - особенно на мне, чья могучая грудь больше всего походила на стиральную доску, потеряла первоначальный цвет и жёсткость, стала тоненькой и похожей на светлое киношное обмундирование солдат Первой мировой. И ходили мы тоже, как они, в обмотках, спасаясь от клещей, которых жара только возбуждала. Вечерами всем скопом отмывали употевшие тела, полосатые от грязи, пота и растительной краски, и скоро шкура стала такой же бледно-серой и истончённой, как и роба, но боевого настроя не теряли. Я с присущим мне красноречием рассказывал, для ради чего мы так здесь упираемся, обнародовал секретную тайну о месторождении и о том, что геологи ждут не дождутся наших материалов, чтобы притаранить буровые, продырявить недра и обнаружить затаившиеся минеральные богатства, чем ещё больше подогрел стахановский энтузиазм. Жаль, что скоро мне пришлось соскочить с подножки разогнавшегося бронепоезда и отвлечься на бюрократическую суету с нарядами и актами. Надо бежать за такими же к Вене и Илье, делать контроль и вообще проведать и подбодрить пацанов, заплесневевших в таёжной глухомани. Надо! Ну, что ж, я долго тянуть резину не привык. Потерплю день-другой-третий, и если надобность не рассосётся, приступаю к делу, но с оглядкой: а вдруг повезёт и можно будет прекратить? В этот раз не потянешь, надо идти. Стоянки магниторазведчиков на моей схеме Горюном нанесены, тропы тоже, надо двигать. Неохота – страсть! Хочется здесь завершить как можно скорее, не отвлекаясь. Всё, идем.

Сашка, негодник, рад. Ему, недорослю, быстро остервеневает однообразие и хочется смены зрительных впечатлений, над ним ещё не довлеет прессующий груз прожитых лет, как над некоторыми руководящими товарищами. Двинули налегке. В рюках чехлы от спальников, сменные носки, драные трико, застиранные полотенца, универсальные для рук и ног, топорики, мала-мала сухарей, сгущёнка, тушёнка и большущий привет от всей честной компании, собравшейся на Первом Детальном.

Только вырулили к реке, как навстречу идёт из базового лагеря Горюн с одрами. В тайге любая встреча – радость, а такая для меня – тем более. Сблизились, остановились, поздоровались за руку, хорошо улыбаясь, и как-то так само собой получилось, что впервые обнялись и постояли, ощущая друг друга, хотя и недолго, но времени хватило, чтобы унять неожиданные слёзы. Присели на берегу. Сашка испарился на речку, ему неинтересны взрослые душещипательные разговоры.

- Совсем худым стали, - придирчиво оглядывает меня профессор улыбчивым взглядом, - и коричневым с прозеленью, в чём душа держится? Трудно?

Я рассказал ему, не таясь, и про Первый Детальный, и про Угловой, и про Когана, и про все перипетии, связанные с участками, и о том, что не могу дождаться, когда удастся оказаться на своём, всё боюсь, что не успею сделать как следует, помешают, отберут, и от этого тихо психую. Он успокаивающе положил свою лапищу на мою вздрагивающую руку.

- Это, - успокаивает, - не страшно: психуйте на здоровье. Раз неравнодушны, то всё у вас получится, не сомневаюсь, - и слегка потряс мою руку в подтверждение слов как самый близкий человек, как отец.

- Спасибо, - выдыхаю спазм и тут же: - Радомир Викентьевич! Я хочу попросить у вас прощения.

- Считайте, - отвечает, не замедляясь, - что вы его получили. – Но мне этого мало.

- Помните, - говорю, - ружьё, из которого палили, приманивая Колокольчика?

- Ну? – недоумевает профессор.

- Когда вернулись, - каюсь, - мне надо было отдать его вам, а я замотался, засунул под брезент, что под спальником, и забыл – уж такой из меня любитель оружия. – Профессор хотел что-то возразить, но я не дал: - Сейчас я напишу записку Сулле, и вы возьмёте дубальтовку, хорошо? Патроны в кармане палатки.

Радомир Викентьевич не стал манерничать и чиниться.

- Хорошо, - соглашается, - возьму, не помешает. Спасибо.

Обоим от внезапного стеснения стало немного неловко, и молодчина-старикан сменил тему:

- Чем это вы так огорчили Зальцманович, что она чуть не вцепилась мне в горло, требуя немедленно доставить на базу? Я, конечно, отказался без вашего распоряжения. – Пришлось рассказать о ночных мытарствах секретаря комсомола и осведомителя КГБ, над чем профессор долго и заразительно смеялся, и за этот смех я всё простил Сарнячке. Расстались обоюдно довольные встречей, а я так вообще дальше летел на ходулях как на крыльях.

Немного поблукав на незнакомой тропе, нашли сначала Веню, а потом от него по проторённой тропе добрались и до Ильи. У обоих, не задерживаясь и не расслабляясь по жаркой погоде, сделали контроль, проверили приборы, составили наряды, забрали заполненные журналы, заявки на продуктишки и, утешив ребят тем, что скоро поставлю все четыре бригады в центре площади и как можно ближе друг к другу, чтобы могли почаще ходить в гости и мешать жить, убежали обратно. Стыдно было перед заметно сникшими парнями, брошенными на произвол бирючьей судьбы, но что делать? Ради Угла приходилось жертвовать всем.

Возвращались ещё быстрее. Под хвостом зудело, в мозгах звенело, в душе звучал реквием. Сашка не выдержал и, как только выскочили к реке, запросился обмакнуться. Мне тоже не мешало охладиться. Спустились к заметно спавшей воде, холоднющей, как в преисподней, несмотря на дикую жарь, и текущей непривычно вяло с ровным гулом и тихим побрякиванием крупной галькой на широких перекатах. Засекли впереди ямистый прижим к берегу и побрели туда, решив погрузиться с макушкой в один приём – не так страшно. Я впереди, и только подходить, вижу: с краю ямины торчат над водой два близко посаженные друг к другу живых насторожённых бугорка, я ни разу не видел такие в кинах.

- Крокодил! – предупреждаю спутника и замираю с поднятыми ногой и рукой, в привычной для пресмыкающегося позе аиста или журавля. Надо же, из последних сил соображаю, не только вражеские агенты, но и вражеские хищники нагло стали проникать в наши незащищённые внутренние территориальные воды. Что делать? Боевое оружие, как обычно, осталось в лагере. Можно выдрать из штанов резинку, сделать рогатку и вмазать приличной булыгой промеж торчащих над водой глаз. А если не кокну с первого раза, как тогда бежать?

- Где? – горячо дышит сзади прямо в ухо верный оруженосец, готовый в любую минуту драпануть куда подальше.

- Вон, - изящно показываю согнутой кистью поднятой руки, как головкой журавля, на угрожающе застывшие над водой глазные бугорки. Гад даже не соизволит пошевелиться, ему, хладнокровному, холодная вода нипочём. Небось, употел в своих Амазониях и сюда подался малость охолонуть, занял, тварюга, наше законное место.

- Уши! – радостно восклицает Сашка. На что он намекает, на чьи уши? Обошёл меня и смело пошёл к яме, а оттуда – фыр-р-ь! – куча брызг, и в их радуге выскакивает никакой не чужой крокодил, а самая что ни на есть пресамая наша кабарга, и рвёт копыта сначала по руслу, а потом на берег и в кусты. Такого даже я, опытнейший таёжник и зверовед, не видел и не слыхал. Всё можно представить, но чтобы кабарга по уши сидела в холодной воде? Рассказать, никто не поверит, каждый напомнит про знаменитые длинные уши.

- Мошкара одолела, - объясняет Сашка, и приходится согласиться, что устами юнца глаголет истина. Обмениваясь впечатлениями о перевоплощении крокодила в кабаргу, мы последовали её примеру и тоже несколько раз погрузились по уши, пока тело не покрылось голубой кирзой. Потом, дрожа и не попадая порой в штанину с первого раза, быстренько оделись и рванули вдогонку за водоплавающим млекопитающим.

Как ни торопились, как ни бежали, а вернулись запоздно. И всё потому, что перед своротом с речки Сашка уговорил слабого волей начальника проверить удачу и попытаться что-нибудь выловить на ужин для общего котла. Да ещё, хитрец, сделал и всучил какую-то необыкновенную удочку, на которую я сразу поймал огромного ленка, на двоих в ухе хватит, если хорошенько обглодать и обсосать кости. И сам он не терял времени даром. Пока я с трудом выдирал застрявший в рыбьей пасти крючок, у Сашки уже трое прыгали на траве, как на горячей сковородке. Убегающее время перестали замечать, до того одолел здоровый азарт. Да и немудрено: вскоре и у меня, и у него улов вырос одинаково – втрое. Опомнились, когда пережаренное солнце обессиленно упало за сопки, а повеселевшая мошкара повылетала из-под зелёных зонтиков и с не меньшим азартом набросилась на свой улов. Пришлось уносить ноги подобру-поздорову, чтобы не оказаться обглоданными до костей.

В лагере нам все обрадовались, особенно свежей рыбке с барского стола, и мы рады, что они рады. За ужином рассказали про крокодила, вот смеху-то было! Даже Сулла ничего подобного не видел. В тайге любая добрая шутка, любой весёлый рассказ принимаются с искренней доброжелательностью, по-детски доверчиво, особенно после трудного рабочего дня и сытного ужина. Когда утомившийся народ отвалил перелопачивать небогатые дневные впечатления и калорийную рыбную пищу, я удалился в апартаменты, составил наряды и акты для здешних, собрал жиденький комплект заполненных журналов и длинные заявки на продукты и кое-какое шмотьё. Оказывается, мы почти всё подчистили, и нужны срочные пополнения. Без провиантской палатки я запустил свои квартирмейстерские обязанности. Надо срочно слать гонца, который смог бы расшевелить не только Анфису Ивановну, но и Шпацермана, иначе не дождёмся и за неделю. Хорошо геологам, у них в каждом отряде есть рация, а у нас дутая экономия на штатной единице и равнодушное спокойствие начальника с удобной философией: надо – прибегут сами. Посчитали крохи, посоветовались с едоками, как ни крути-верти, а идти – мне. Илье с Веней тоже срочно нужно ёдово. Опять Угловой задвинут в дальний угол. Настроение, естественно, коту под хвост, как у пацана, которому в кои разы подарили занимательную цацку и постоянно отвлекают то на обед, то на прогулку, то на книжку, то на сон, да мало ещё на что отрывают от интересного занятия нехорошие взрослые. А тут ещё, не успел бросить онемевшие кости на спальник, явилась не запылилась квартирантка.

- Могу? – и нахально влазит, как будто не видит, что хозяин почивает на лапнике. Кряхтя, складываюсь в сидячий зигзаг. – Вы, - спрашивает, зная, - завтра уходите на базу? – Молчу, злясь и экономя остатки внутренней энергии. – Возьмите и мою заявку, - подаёт куцую бумаженцию. Ну и выметалась бы теперь! Так нет: - Хотите посмотреть, что у меня получается? – выдаёт, наконец, главную причину тёмного визита. Конечно, не хочу, мне до лампочки местные новости. А она, ничуть не сомневаясь, что хочу, зажигает мою свечу и раскладывает на столе синюшную портянку, грубо раскрашенную цветными карандашами и продырявленную на сгибах от частого разворачивания-сворачивания. – Вот! – Смотрю нехотя, сдерживая скрытую заинтересованность. Старушенция явно перестаралась и выделила два сближенных жерловых аппарата сложной формы с осьминожьими трещинами-щупальцами и совсем некстати – третий, небольшой, на краю площади, где никаких аномалий ЕП нет и, следовательно, нет месторождений. Только мозги затуманивает и ясную картину портит. Все три жерла раздухарившаяся съёмщица разместила в крупной кальдере сложной конфигурации, кое-где вылезшей за пределы участка - Алевтина и туда сходила, не поленилась! – и щедро засыпала мешаниной из туфов, туфобрекчий и игнимбритов самого разнообразного состава, но преимущественно кварцевых порфиров, прорванных и там, и сям, где придётся, трещинными лавами. Страсть да и только! Не хотел бы я оказаться рядом с огнедышащим трёхглавым земным змеем. А за кальдерой она сплошь размазала широкие лавовые потоки андезитов и базальтов. Красиво и впечатляюще! Даже завидно. Мне б такую схематулечку состряпать. Отодвигаю от себя и недовольно морщусь.

- С прискорбием должен вам сообщить, что в этом проекте я – рядовой исполнитель, а всю творческую часть возложил на себя мыслитель.

- Кто? – не поняла Алевтина. Пришлось объяснять, что мыслитель у нас один, а все остальные – статисты-поддакиватели.

- Боюсь, - стараюсь выразиться помягче, - ему ваша сногсшибательная схема не придётся по тонкому нутру.

- Это ещё почему? – обиделась съёмщица, не дождавшаяся заслуженных дифирамбов.

- А потому, - объясняю аккуратно, - что Леонид Захарьевич мыслит здесь крупное промышленное месторождение, а вы для такого не создали, - я ткнул пальцем в схему, - благоприятных геологических условий, - и добавляю, чтобы сгладить причинённую обиду: - Лично мне кажется, что он крупно ошибается. – Она смотрит на меня пустым разочарованным взглядом, не желая соглашаться, что её самозабвенный труд, творческий и потому тяжкий, не востребован.

- По геохимическим коэффициентам, - тянет раздумчиво, - здесь и впрямь трудно ожидать чего-либо, кроме мелкого непромышленного сульфидного месторождения. Тем более при такой геологии.

- Я знаю, - сознаюсь, - мне Рябовский говорил. Вы с ним не обсуждали эту тему?

- Да нет. – Очевидно, Рябушинскому её мнение не было нужным.

- И что, - интересуюсь, - вы будете отстаивать свою точку зрения? Имея эту геологическую схему?

- А вы? – по-женски отвечает вопросом на вопрос.

- Я свою точку зрения по таким месторождениям достаточно отчётливо и публично высказал на конференции, помните? Мою позицию Коган знает и спрашивать по данному месторождению, естественно, не станет.

Она медленно свернула злосчастную схему, на лбу её выступили мелкие бисеринки пота, а по впалым щекам побежали бледно-розовые сполохи внутренней жаркой схватки души с разумом.

- Меня, - отвечает неохотно, - тоже. – Я её понял и простил, не имея как мужчина другого морального права, но зная, что творческой дружбе нашей пришёл конец, возможно, как и обычной человеческой приязни. – Спокойной ночи, - прощается, не глядя в глаза, и уходит, затаив вечную обиду за то, что пытался заставить занять неудобную активную позицию в отстаивании правды. Не каждому это под силу, не каждому и нужно.

Только она ушла, вваливается Кравчук, как будто поджидал за пологом, подслушивал.

- Идёшь? – спрашивает, усаживаясь на согретое Алевтиной место, и плюхает на стол увесистый пакет. – Отдашь. – Я молчу и не встаю, мне с ним лясы точить не хочется. – Скоро кончишь? – Безразлично закидываю руки за голову, кладу ногу на ногу.

- А нам не к спеху. Участочек – ништяк, прокантуемся пару календарных и порядок.

Дима регочет, услышав недавние свои слова.

- Давай, кантуйся, - разрешает, с удовольствием смакуя про себя, как это у меня получится. – Мы через неделю кончаем, - как обливает желчью, да ещё на ночь, и уходит, а я, не дождавшись Сашки, застрявшего у картёжников, мгновенно вырубаюсь.

Вышел с ранья злой и взвинченный, приплёлся по темноте утомлённый и равнодушный. И сразу – к Шпацу. Он, как увидел меня, так и позеленел от радости, знает, что или со мной или у меня в отряде всегда что-нибудь случается занимательное. Пришлось разочаровать, передать пламенный привет от тружеников тайги и обрадовать тем, что его особенно часто вспоминают последнее время, не уточнив как. Хорошо бы, толкую, не прерывать нашего трудового энтузиазма на важнейшем объекте, отовариться и уехать завтра к вечеру. Начальник – не против. С вечера все не против, а за ночь надумают всяких веских уловок и утром – шиш под нос. Не зря говорят: утро вечера мудренее, никогда ни о чём не договаривайся с вечера. Ладно, думаю, насяду с утра на жирную шею и не слезу, пока не отчалю. А он масляно лыбится, подаёт ключ и сообщает пренеприятнейшее известие о том, что умная невеста умотала на сессию. Жалко, конечно, я-то рассчитывал прижать её к мужественной груди, дать послушать как гулко стучит верное сердце, что-нибудь пожрать вкусненькое, ан не получилось. Ну, что ж! Герои всегда возвращаются в одиночество, чтобы лучше осмыслить героические будни и наметить ещё более героическое будущее.

Привычно открываю дверь в родной пенальчик и остолбеневаю. Даже попятился и вышел обратно в коридор, подумав, что по нечаянности влез к соседям. Но нет, дверь наша, значит… О, боже! Во что превратилась наша обжитая удобная конура, где всё испокон веков лежало на раз и навсегда отведённых местах? Всё выбелено и выкрашено, ни к чему не дотронуться! Занавесочки на окне, занавесочки на стенке, а под ними, надо полагать, наше тряпьё… Скатерть, клеёнка… Невеста-то обжилась, на большее метит. Как здесь жить-то? Захотелось развернуться и уйти. Но куда, ночью? Пусть не мечтает: ни за что не женюсь! Притащишься вот так домой, утомлённый как чёрт после шабаша, а не завалишься сразу, не задерёшь усталые копыта на спинку ложа. Сначала, командует, разденься, умойся-вымойся как следует - а известно давно, что шкуру часто драть вредно: защитный жировой слой сдирается, особенно у меня - причешись и побрейся, как будто мы в гостях, переоденься во всё чистое и неудобное и подожди, пока ёдово согреется – не могла догадаться, согреть заранее и телогрейкой замотать. Терпеть невозможно, в дрых тянет, зевота башку надвое разрывает, челюсть за челюсть заходит, а жди, слушай занимательные сплетни, век бы их не слышал, ну, когда, наконец, перейдём к главному… Лучше бы оно поначалу, а всё остальное потом. Нет, не женюсь, и не уговаривай! Однако, надо как-то устраиваться в собственной квартире. Как ни крути, а не отвертишься – надо греть воду и мыться. Не могла воды согреть… ах, да, я же не женюсь! В общем, вечер был напрочь испорчен. Помылся, освежился, вроде слегка ожил. Попил чайку со сгущёнкой – невеста оставила, не сожрала, я бы не удержался: любовь любовью, а сгущёночка врозь! – захрумкал белыми сухариками, и вообще жить стало легче. Можно, пожалуй, и о женитьбе подумать, иначе Шпац не даст коттеджа, но это после, когда высплюсь и сделаю Угол. Уже засыпал, когда молнией сверкнуло в башке: деньги! Знает наш брат ихнюю сестру: одна такая втёрлась в ночное доверие и умыкнула все трудовые сбережения, добытые тяжким потом. Рывком открываю верхний ящик сейфа – так и знал: нет! Еле заметил в дальнем уголке пачку ассигнаций, ну, не пачку, конечно, пачечку, скорее даже – пачечулечку, но зато каких – своих, кровных! Отлегло. А то вишь, повадились, нашли дармовой источник безмерного обогащения. Нет, не женюсь! Следить придётся по ночам, а это когда? Себе дороже. Мне ещё ботинки надо купить, неплохо бы и байковый лыжный костюм, стеллажи, кресло… Или жениться? Деньги-то не взяла.

По утрянке сперва к Шпацу. Отдал наряды и акты, а он, как ни странно, за ночь не передумал, да и зачем, когда я сам напрашиваюсь на его заботы. Потом к благодетельнице Анфисе Ивановне, отдал заявки, договорились на пару отоварить их, и, наконец, заскочил к серому кардиналу, отдал полевые журналы, жду, когда похвалит за усердие и поинтересуется, хотя бы для блезира, что нам надо для успешного выполнения почётного задания. Дождался:

- Когда кончишь?

Хотел взорваться, нахамить от души, но вовремя вспомнил, что обязан беречь внутреннюю не восстанавливающуюся энергетику для главного.

- Кончу, - отвечаю спокойно, еле сдерживаясь, - когда кончу, - и всё же не удерживаюсь: - А что, - спрашиваю, тихо ярясь, - вы, дорогие начальнички, сделали, чтобы мы быстро кончили? Сколько дали мне техников-операторов, не говоря об инженерах? – Боря кривится в ухмылке, не приемля моей наглости. – Кто занимается на участке обработкой полевых материалов, чтобы вовремя скорректировать детализационные наблюдения? – Боря ещё больше скривился, утянув левую часть губ под ухо, пилюля-то предназначена непосредственно ему. – Почему начальник отряда вместо того, чтобы заниматься организацией производства, вынужден выполнять функции завхоза-снабженца? – Борю совсем перекосило, но молчит, знает, чьё мясо кошка съела. – Где, - спрашиваю строго, - мыслитель? – как будто и тому хочу всё повторить. Борис Григорьевич нехотя бурчит, пряча виноватые глаза за стёклами очков:

- В Управлении, на совещании по картированию. Будет послезавтра. Дождёшься?

- Некогда, - грубо отрезаю, чтобы он не сомневался, что я кому хошь чего хошь скажу, невзирая на лица. – Вы, - добавляю саркастически, - и сами, надеюсь, передадите ему мои критические замечания, - с тем и вышел, гордо подняв непокорную голову, чтобы заняться руководством операторов-выучеников и снабженческими функциями завхоза.

К домику приехали по глубокой темноте. Слава богу, Горюн был здесь. Я ему, когда уходил, оставил на тропе, на колу, большую записку из нескольких слов, чтобы постарался оказаться вечером на перевал-базе, и профессор, как всегда, не подвёл. Разгрузились, шофёр умотал, не захотев ночевать на природе, а мы знатно расположились в избушке с открытой дверью под охраной Васьки. Я, естественно, сразу похвастался преображением пенала и объяснил, с чем, вернее, с кем оно связано. Профессор заворочался на твёрдой лежанке, представив, наверное, как бы понежился на мягкой постельке с чистым бельём, ублажая старые косточки, покхекал довольно в бороду, говорит:

- Я не ошибся в синей, - ещё покхекал и вдруг сделал неожиданный пас в сторону: - Надо мне, - говорит, - перебираться обратно на конюшню. – Я немедля обещаю: - И я следом. – Он весело смеётся.

- Места хватит, - и осторожно, деликатно, интересуется: - Как у вас с синей? Отношения не изменились к лучшему? Порадуйте старика. – Удивляюсь – чего им меняться-то? Я и так хорошо к ней отношусь, даже ключ дал.

- Нормально отношусь, - отвечаю, смущаясь и понимая, на что он густо намекает. – Хорошая деваха. Учится. Хозяйственная. Малявка ещё, чтобы к ней как-то по-другому относиться.

- Понятно, - разочаровывается профессор, вздыхая, - жаль! Вам бы такая жена не помешала.

- Почему вы так думаете? – возмущаюсь тем, что без меня меня женили. – Найду и получше, если приспичит.

- Не найдёте, - убеждённо возражает профессор социологии, - вас найдут, и боюсь, что не для вашей пользы.

- Чем же я так плох, что не сумею самостоятельно выбрать достойную жену?

- Тем, - отвечает, - что нет в вас настоящей мужской силы, извините за грубое выражение – кобелиной нахрапистости, и женщины инстинктивно чувствуют слабину. – Я недовольно «хо-хо-кнул», не согласный ни с его, ни с женской оценкой моих мужских способностей. Как ни говори, а пятерых – я отверг, и столько же бросило меня – о какой же слабости тут толковать? – Вы боитесь женщин, - гнёт своё профессор как на лекции, только успевай конспектировать, - боитесь завоевать её, боитесь малейшего сопротивления, а женщины не терпят равенства. Им нравится подчиняться разумной и сознательной силе, и когда её не чувствуют, сами захватывают власть, со злости превращая мужика в тряпку, о которую вытирают ноги все, кому не лень, в доме. Не верьте, когда говорят, что пара живёт дружно, на равных решая все проблемы. Просто женщина научилась подчиняться, а мужчина – настаивать на своём. Вы же смотрите на женщину глазами товарища, видя в ней обычного человека, а не женское начало. Вам нужна по складу вашего характера, извините, женщина, всё понимающая, прощающая ваши слабости, мягкая и добрая как мать, и лучшей жены, чем синяя, в обозримом пространстве для вас нет.

Не очень-то приятно слышать о себе, пусть даже и в темноте, такие откровенные нелицеприятные оценки, впору потребовать сатисфакции, но пистолеты всё ещё в Париже, да и профессор, чувствую, как всегда во многом прав, хотя и утрирует ситуацию намеренно. Почти смирившись с оковами Гименея, тут же представил, как мы с Марьей, т.е., с Машенькой, заваливаемся после свадьбы на нашу кровать в пенале. Маша такая большая, плотная, с такими пышными формами, что мне и места рядом не достаётся, того и гляди придавит, и хана брачной ночи. А вдруг не сумею, вдруг не получится… Мне бы кого-нибудь потоньше, поменьше, вроде Маринки.

- А как же, - сопротивляюсь из последних сил, - любовь?

Профессор хмыкает в темноте.

- А вы знаете, что это такое?

Лихорадочно припоминаю высказывания на сей счёт классиков-сердцеведов, у каждого из которых своё длинное и неясное мнение, сводящееся к тому, что словами не перескажешь, и нет краткого и общего математического определения. Не вспомнив подходящего, даю своё, понятное каждому охламону:

- Ну, это когда к какой-нибудь сильно тянет. – Он опять за своё, какой настырный!

- Неужели вас к синей ни капельки не тянет? – Чуть призадумавшись, не вру:

- Тянет, но боязно. – Радомир Викентьевич даже сел, услышав такое неожиданное и для него, и для меня, признание.

- Если бы вы знали, - говорит, - какой бальзам пролили на зачерствевшую старую душу. Теперь я спокоен за вас. – Чувствую, и у меня потеплело на душе, тоже бальзамчика досталось. А он, сидя, давит дальше, продавливая размягчённую душу.

- Полюбить, чтобы завоевать, завладеть – одно дело, - и откуда в профессоре-гуманитарии столько воинственности? – а любить издали, любоваться как на неприступную богиню – совсем другое: это как болезнь, как зубная боль в сердце, и нужно срочно предпринять для выздоровления одно из двух: или пощупать как следует богиню, чтобы убедиться, что стоит любви, извините за очередную грубую прямоту, или вырвать с корнем. Ближе к жизни, дорогой мой друг! – Старый Вертер опять улёгся, поёрзал, выискивая местечко помягче для нудящих костей, и спросил, привязавшись как репей:

- Перебираться мне?

Я засмеялся, приняв очередное окончательное решение по трудному вопросу, и посоветовал:

- Пока не стоит, до конца полевого сезона и речи быть не может, а там посмотрим, - думаю про себя: примем ещё одно окончательное решение, и выдаю секрет: - Шпацерман обещал квартиру, если женюсь. – Теперь смеёмся оба, весело и от души, придя к единому мнению.

Потом я начинаю донимать его:

- Вы, - интересуюсь в надежде на положительный ответ, - не передумали ещё относительно леспромхоза? – Профессиональный лесоповальщик повернулся набок, лицом ко мне.

- Ноги не передумали, - отвечает. – Я вам тоже открою секрет. – Страсть как люблю чужие секреты! – Хочу подкопить деньжат, чтобы, когда получу паспорт, съездить на родину. – Лучше бы я не знал этого секрета!

- Насовсем? – спрашиваю с замиранием сердца. Он долго молчит, видно, сам не знает определённого ответа.

- Не знаю…

- Не хотелось бы терять с вами связи, - с трудом выталкиваю из себя через сдавивший горло горький спазм.

А он в ответ:

- Знаете, я хотел предложить то же, но не решился.

- Отчего же? – искренне удивляюсь.

- Всё из-за того же, - глухо разъясняет, - из-за каторжного прошлого и постыдной поднадзорности. Не хочется бросать густую тень на ваш чистый плетень.

Теперь я сел от негодования.

- Вот ещё! – презрительно фыркнул, отметая недостойные причины. – Знайте: любая ваша весточка будет для меня праздником. И ещё: мой дом – всегда ваш, что бы ни случилось.

Радомир Викентьевич почему-то долго молчал, тяжело дыша, потом как-то неестественно прохрипел:

- Спасибо.

Мы ещё долго разговаривали в ту счастливую ночь, пока я не заснул на полуслове.

В последний день мокрого июля, добирая план, с утра хлестал ливень с ветром. Палатки, не выдержав напора, потекли. Хорошо, что дождь быстро кончился, а то бы мы поплыли всем табором по мгновенно вздувшемуся ручью вниз по реке. Подсушиваясь и выжидая, когда и тайга малость проветрится, с выходом на профили припозднились, дотянули до обеда и, оказалось, не зря. Глядь, а к нам – дорогие гости: сам великий мыслитель, щуплый и низенький, а с ним долговязый прихлебатель моей конструкции. Дождь значительно подпортил их внешний вид, но всё равно оба выглядели достаточно импозантно, таёжными колонизаторами: в комсоставских яловых сапогах, твёрдых как железо и натирающих пятки на первом километре – я проверил и давно забросил под кровать, в новеньких непроницаемо-парниковых противоэнцефалитных костюмах, застёгнутых и завязанных наглухо под самыми горлами и украшенных дождевыми потёками, в сияющих белизной панамках - сетках-накомарниках, с тощими мокрыми рюкзаками и новенькими тощими спальными мешками, очевидно, меховыми, в которых на жердях не только спать, но и лежать невозможно – проверено и отвергнуто. Неплохо было бы грабануть эту пару на глухой таёжной тропе. Мокрые как курята, они явились с таким видом, словно совершили несусветный подвиг. Поздоровавшись сквозь зубы, бросили ноши у костра и сразу дали понять, кто они. Коган строго спрашивает, глядя на начальника разгильдяйного отряда:

- Почему не на работе?

Не на того наткнулся: за мной ответ не задерживается:

- Вас ждали, - отвечаю нагло, - дождались, теперь пойдём, - и поднимаюсь, давая знак остальным.

- Останься, - приказывает мыслитель.

Мне этого вовсе не хочется, и я выворачиваюсь:

- Не могу, - ослушиваюсь, - надо схему налаживать, - вру, - вы пока позанимайтесь с геологами, - переключаю руководящее внимание на выползшую из кладовой Алевтину, радостно щерящуюся на экзотическую пару. – Постараюсь скоро вернуться, - и быстро ухожу с насторожёнными парнями. Рассказал им, что за птицы прилетели, и что опасаться надо мелкую – они всегда вреднее и больнее клюют. Работали как никогда быстро, слаженно, зло и долго. Нам с Валей осталось на неполных два дня, мы практически догнали Кравчука, и можно будет сходить поинтересоваться ненароком когда он кончит. Вернувшись, увидели, что начальнички уже устроились самостоятельно. Хорошо, что Горюн догадался и привёз старенькую запасную палатку из базового лагеря, а то пришлось бы моим парням проситься к геохимикам. Коган, естественно, выселил Сашку и занял место в моей палатке, а Трапер, смотрю, не постеснялся и устроился в гареме. Мне без разницы, где они будут ночевать, лишь бы недолго.

Поздно вечером при двух свечах состоялся военный совет, на котором присутствовали все руководящие лица: мыслитель с прилипалой, я и Алевтина сбоку припёку. Кравчука за ненадобностью не пригласили.

- Как идут дела? – выясняет для начала диспозицию маршал. Пожимаю мощными натруженными плечами.

- Нормально, - отвечаю, - вашими безбожными молитвами, - и показываю схему отработки участка. Мыслитель разглядывает её и жёлчно напоминает:

- Ты, помнится мне, обещал закончить съёмку в начале августа? – Крыть нечем – обещал! – Мы с тобой договаривались, что при необходимости снимешь бригады с маршрутки, так? – И опять он прав, не отвертишься. Тогда я на всякие обещания был готов ради Уголка. – Сделаешь, не подведёшь? – Очки у Борьки мстительно блестят в свете свечей, так и хочется плюнуть.

- Если позволит божья метеослужба, - оговариваю пути к отступлению. Мыслитель ёжится, вспомнив утренний душ, но не сдаётся:

- Надо сделать. - Всё лето я теряюсь в догадках, зачем такая спешка? Можно, конечно, и спросить, но почему-то не уверен, что скажет правду, а не наплетёт невесть что. Что-то темнит хитроумный Леонид Захарьевич. – Геологи, - продолжает темнила вешать лапшу на наши уши, - приступили к прокладке дороги и кончат её к середине месяца. Это наш крайний срок, имей в виду. – Почему я должен иметь в виду? А руководящая кодла? Навалились, пользуясь случаем, продохнуть не дают молодому способному специалисту. Недолго и пупок надорвать, не открыв собственного месторождения на Ленинскую. И не возразишь ничего, не хлопнешь дверью, сам влез в капкан, не бросишь Угол.

Мыслитель тем временем осторожно достаёт из сумки замусоленную геологическую схему, и я не сразу узнаю Алевтинино произведение. На нём были и сплыли игнимбриты и вместе с ними зубчатые границы жерл и кальдеры, которыми так гордилась авторша, а остались как напоминание только плохо закрашенные заново вытертые светлые полосы. Недавняя союзница стыдливо прячет глаза, откинувшись в темноту, а редактор, указывая на безликую карту, всю в хаотических пятнах вулканитов, апломбно речёт:

- Многие из геологов, да и не только они, но и некоторые… - он выразительно посмотрел на меня, и я тоже спрятался в темноту рядом с Алевтиной, - …геофизики сомневаются в поисковых возможностях геофизических методов. Именно здесь, - он ткнул коротким тонким и очень розовым пальчиком в схему, - на этом участке мы докажем скептикам раз и навсегда, - он прихлопнул по схеме впечатляющей ладошкой, - что они, мягко говоря, заблуждаются, - и опять смотрит на главного скептика, который забился со стыда далеко в угол. – Здесь мы имеем в наличии все признаки богатейшего промышленного месторождения, - подождал, пока мы достаточно навостримся, чтобы услышать впервые о них, и рубанул, - а именно: интенсивную и большеразмерную аномалию естественного поля и вторичные геохимические ореолы…

- А если бы их не было? – не успеваю придержать подлый язык, некстати вздумавший перечить местечковому тех-оратору. Чувствую, как и Алевтина качнулась вперёд-взад, намереваясь что-то сказать, но интеллигентно сдержалась, спрятавшись ещё дальше в темь.

- Если бы да кабы… - презрительно глядит на мелкотравчатого оппонента авторитетный щуплый теоретик и не продолжает, надеясь, что я в курсе про грибы. – Неужели не ясно, что аномалия ЕП свидетельствует о размерах месторождения, а ореолы только о наличии промышленной минерализации? – Он смотрит на меня осуждающе, как на законченного тупицу. – Тебе известно что-нибудь о зональном строении месторождений и рудных тел?

Мне известно, но если в этом сознаться, то, не дай бог, заставит рассказать, а рассказчик из меня аховый, запутаюсь в трёх терминах, начну кипятиться без пара, и вообще опасаюсь мыслительского подвоха и оттого отвечаю неопределённо:

- В общих чертах…

- Вот именно! – издевательски констатирует мои дилетантские знания мой руководящий воспитатель, и в тоне слов его столько сарказма, что впору провалиться сквозь жерди. – Может быть, тогда тебе известна, хотя бы в общих чертах, научно обоснованная и общепринятая гипотеза, поддерживаемая подавляющим большинством ведущих научных кадров наших головных институтов, утверждающая, что рудные объекты региона – месторождения и рудные тела – заключены в сульфидный чехол, имеющий в качестве индикатора скрытого оруденения наибольшую мощность в головной части рудных образований?

- Первый раз слышу.

Алевтина рядом хмыкает, она-то знает, что не в первый, мы не раз и не два обсуждали эту пресловутую гипотезу и пришли к общему знаменателю о её несостоятельности. Но сейчас мне вовсе не хочется встревать в научную полемику, в которой всегда одерживают верх не талант и знания, а должности и звания. В этом я убедился на конференции.

- А туда же! – грубит, распаляясь, пропагандист передовых научных идей. – Аномалии естественного поля фиксируют именно эту головную сульфидную минерализацию глубоко скрытых месторождений, и в этом суть поисковой значимости геофизических исследований. – Трапер согласно мотает кудлатой головой, а Алевтина опять шатается, но молчит. – Поэтому, - продолжает Коган, - первые две скважины мы задаём под вычисленную нижнюю кромку аномальной сульфидной минерализации, чтобы сразу вскрыть основную промышленную минерализацию. Геологическая обстановка на участке благоприятствует, - мы все взглянули на схему и все сразу поняли это, - развитию месторождения на большую глубину. – Алевтина так закачалась, что слышно стало, как заскрипели то ли напряжённые кости, то ли жерди под тощим задом. – Вся площадь, - объясняет мыслитель, - сверху закрыта нейтральным вулканическим покровом, под которым следует ожидать развития осадочного фундамента, вмещающего оруденение.

Конечно, следует, иначе – труба!

- А если не вскроем? – опять встряло моё бескостное трепало, опередив тормозящий сигнал недоразвитой мозговины.

- Не городи ерунду! – вспылил мыслитель.

- Я и не ерундю городню, - заволновался и я, и все облегчённо рассмеялись.

- Что ты прицепился со своим «если», как Фома неверующий? – успокоился Лёня. Мне и самому стыдно за себя. Вот сидят умные люди, спрятали глаза и мысли, внимают и молчат, а я всё лезу, куда не надо. Совсем ещё пацан необтёсанный. С другой стороны, очень интересно узнать, как мыслитель вывернется, когда потерпит сокрушительное фиаско. Не может быть, чтобы не продумал пути отступления, иначе какой же он мыслитель? – Пойми, - толкует мне и себе, - мы проверяем не только аномалии, но и авторитетную гипотезу. Ну и что, если не вскроем? – успокаивает сам себя. – Хотя я убеждён в обратном. – А я убеждён, что врёт как сивый мерин. – Отрицательный результат – тоже результат. – Вон что! Вот это зигзаг! – И истина рождается не в голословных утверждениях, - это он кому? мне или авторитетным научным кадрам? – а на неопровержимой фактуре. – В науке такой нет – всё замылят гололобые дядьки с пролысинами. – Для неё одинаково важны и положительные, и отрицательные результаты, любой из них приближает к истине. И не наша вина, если гипотеза не оправдается. - Понятно стало, куда бежать потом. – Не вскроем месторождения, мы всё равно на пути к истине. – Мудро, ничего не скажешь. – А вообще-то, - заключает, - советую, пока ты молод и неопытен, искать пути не к гипотетической истине, которая тебе непонятна, а к материальной точке зрения ведущих научных специалистов и опытных руководителей – не прогадаешь.

На том и закончился наш совет. На следующий день, когда мы по темноте вернулись с профилей, гостей след простыл, а вместе с ними и Алевтины, добросовестно выполнившей свою миссию.

Собрал я парней и толкнул зажигательную речугу. Говорю, что надо сдохнуть, а сделать проклятый участок за десять дней, иначе нас съедят с этим самым и креста не поставят. Завтра, мол, мы с Валей на рогах кончим магнитную съёмку, а послезавтра – всеобщий простой, кроме меня, Бугаёва и ещё кого-либо по жребию. Мы, втроём, будем делать две новые электрические схемы из облегчённого и непромокаемого провода с катушек, а потом вжарим двумя бригадами. Все от радости закричали «ура!» и в воздух панамки бросали.

- 4 -

Моё слово – кремень: сказал, кончу в начале августа, и кончил – 13-го. На следующий день срочным нарочным отправил Бугаёва к Траперу с журналами и разрешил замученному парню с бичами поквасить с недельку в родном посёлке, пока я перебазирую его хлам на Детальный-2, а свой – на Угловой. Сулла ушёл за Горюном, остальные удрали на речку, а я хожу по опустевшему стойбищу как неприкаянный, делать ничего не хочется, думать – тем более. Полнейшая апатия и прострация, хоть ложись и изображай йога. Ухайдакали вороного крутые горки! С утра ещё, с налёту думал сбегать проведать Уголок – раздумал, начал зачем-то мыть ноющие ноги, одну вымыл, другую – расхотелось, вытер так, пошёл, обречённо шмякнулся на спальник. В мозгах сплошная калейдоскопическая круговерть из всякой чепухи, как после тяжёлой пьянки, в которой никогда толком не бывал. Взялся за борщ, открыл банку, понюхал, нашёл силы поморщиться, отставил. Так и свихнуться от безделья недолго! Завыть, что ли? Неохота…

Пришёл кормилец, притаранил две здоровенные кетины, волочащиеся хвостами по траве, умело вспорол белоснежное брюхо, вывалил, помогая пальцами, икру в миску – смотреть противно, чуть не вырвало. Ни зародышей, ни варёной красной рыбы терпеть не могу, она такая сухая, жёсткая и безвкусная, не сравнить с нежным тайменем или ленком, не говоря уже о царской форели. Головы и хвосты Сашка отнёс далеко на помойку, и там они не залежатся – охотников хватает и сверху, и снизу: сойки, сороки, лесные вороны, мыши, хорька видели, а пара соболей и не думает прятаться, убеждённая в полной летней безнаказанности.

- Сашка, - спрашиваю вяло, - тебе чего-нибудь хочется? – Может и мне того же захочется.

- Ухи, - отвечает, не задумываясь, - из свежатины. – Счастливец! Тоска! – Куда мы теперь? – интересуется.

- На скалу, - радую.

- Лишний раз на речку не сбегаешь, - сожалеет.

Мне бы его заботы. Согласен сейчас на любые. Пойти вздрыхнуть, что ли, на всю катушенцию? В палатке духотища, в самый раз забыться.

А не удалось. Слышу натужное лошадиное дыхание вперемежку с попёрдыванием и звяканье подков о камни. Горюн? Так рано? Ура! Бодро выскакиваю, а это не он. Три абсолютно незнакомых, с избытком навьюченных, лошака, облегчённо всхрапывающие и мотающие мордами в соображении конца пути, и четыре незнакомых, изрядно навьюченных, мужика, тяжело отдыхивающиеся и смахивающие пот, льющий с бровей, носа и подбородка густой капелью. Все семеро в мыле. Один первым тяжело сбрасывает рюк с торчащей из него длинной ручкой молотка, утирает пот с широкой белобрысой морды в жарких розовых разводьях и идёт ко мне с протянутой широченной короткопалой дланью.

- Привет! – Дима! Кузнецов!

- Привет! – радуюсь, наконец-то приличным, гостям. – Какими судьбами?

- Вашими, - отвечает, оглядываясь, и, увидев оставшиеся каркасы палаток Кравчука, спрашивает: - Свободны? – Киваю головой. – Михаил, - обращается Дима к одному из своих, - давай туда, - и снова ко мне: - Так это ты взбаламутил весь район? Где тут ваше сверхместорождение? – тихо смеётся, тоже рад встрече. – Ну и видик у тебя, прямо как африканский эбеновый божок, видел таких?

Я всё видел и всё знаю.

- Видел, - отвечаю, лихорадочно роясь в эрмитажных воспоминаниях.

- Такой же худой и коричневый. Над сеткой до пояса будешь выпрыгивать. – Кому что, а у Дмитрия всегда одно на уме – волейбол: и хобби, и образ жизни. – Чего площадку не сделали? – Только её нам и не хватало.

- Как-то, - оправдываюсь, - не собрались. Торопились участок кончить, чтобы вам передать. Ты-то, - спрашиваю, - чего на лошаках припёрся, дороги не дождался?

Он с остервенением снимает потную энцефалитку, а под ней – бело-розовая в красных пупырышках необъятная спина и мощная выпирающая грудь без единого волоска. Может, и есть какие, но такие светлые, что и не видно. Мне бы такие телеса вместо эбеновых.

- Теперь, - отвечает, - и не дождёшься.

- Что так? – беспокоюсь за всесоюзный объект, неужели месторождение отменили по новейшей научной гипотезе.

- Рыба на нерест пошла, - объясняет, успокаивая, Дмитрий, - до конца месяца никто не будет работать.

- Чего она, - удивляюсь, - поперёк дороги, что ли, валит?

- Поперёк кармана, - уточняет, ухмыляясь, Кузнецов.

Вот те на! Приехали! Мы-то, ухайдакиваясь, торопились к началу месяца, подгоняемые мыслителем, сделали, как и обещали, а выходит, что весь наш кровавый пот коту под хвост? Обидно донельзя, а ничего не сделаешь: мы – такие замухрышные винтики в разогнавшейся поисковой махине, что если даже и свернём шею-резьбу, то мало кто и почухается. В нашем социалистическом производстве всегда так: сначала «давай-давай!», а потом почему-то встали, а то и вовсе забыли, зачем начинали. Зато всё по плану, у нас их тьма разных: пятилетний, годичный, квартальный, месячный, встречный, уточнённый, коллективный, индивидуальный, технический, социально-политический… Их столько, что чёрта с два запомнишь. Вот и приходится вкалывать на «давай-давай-стой, не туда заехали!». Внизу, у реки, где строится дорога, отчётливо услышался натужный рёв бульдозеров.

- Работают же, - укоряю Дмитрия, - а ты говоришь?

- Это рыбаки, - объясняет он. – Не видел, как наши буровики и строители наловчились ловить нерестовую рыбу современным техническим способом?

- Нет, - сознаюсь, - а что в нём необычного? – Я рыбалку не люблю, она выматывает мои и без того натянутые нервы.

Дмитрий встаёт.

- Сходи, полюбуйся, а я пойду устраиваться.

- Хочешь ушицы? – опаздываю с предложением, уловив шибающий в нос запах сварившейся кеты.

- Мы тоже принесли, сварим, - отказывается он, - одному с вами неудобно, - и уходит ставить лагерь.

- Что будешь делать здесь? – кричу в спину.

- Съёмку перед бурением, - отвечает, чуть повернувшись и подбросив движением спины сползающий рюкзак.

Ага, злорадствую, попухла мать Алевтина, выведут тебя на чистую воду. Криви душой и телом, но не криви делом.

- Так наша Сухотина сделала, - напоминаю Дмитрию.

- А-а, - машет он рукой, - студенческий лепет.

Вот так, Алевтинушка! Вы потеряли профессиональное лицо, что может быть страшнее, особенно в нашей профессии. Стоила ли овчинка выделки?

- Ну, что, - обращаюсь к верному адъютанту, - пойдём на экскурсию? А то что-то тошно.

- Поешь, - советует Сашка, старательно вгрызаясь в варёную кету, - полегчает.

Может, и правда? Поклевал слегка, брезгливо выкинув шкуру в костёр, никакого облегчения – не тот фрукт!

Пошли сначала по тропе вниз напропалую, потом – по неряшливо прорубленной просеке и скоро выбрались на неоформленную дорогу, обочина которой вниз по склону была густо завалена спиленными деревьями и пнями, вывороченными ножами бульдозеров. До участка дорожникам оставалось километров пять, может, чуток меньше. Вот ведь как у нас бывает: какая-то рыбёшка остановила дело государственной важности, и не сдвинуть его никакими силами. Интересно, какие части тела кусает сейчас мыслитель? Гладко было на бумаге, да забыли про нерест.

Сначала дорога виляла по распадкам и отрогам долины нашего ручья, полого спускаясь вниз, а потом перекатила в долину соседнего, устьем подмывающего мою скалу. Решили не бегать по зигзагам дороги, а спуститься напрямик к ручью и шлёпать по нему. И так удачно спустились, что сразу попали в родильный дом. Ручей здесь расширялся, утихомирил бег по песчаному дну, кое-где заросшему пучками торчащей из воды травы и утыканному валунами. У меня глаза полезли на лоб, когда я увидел это природное чудо: в слабопроточной прозрачной воде, мелкой и хорошо прогреваемой, бултыхались огромные рыбины-чудища, раскрашенные в багрово-сине-зелёный камуфляж, с раззявленными горбатыми рылами, из которых торчали безобразные зубы-пилы. Некоторые трепыхались на боку в агонии, другие ещё двигались, выискивая подходящие местечки для потомства, а многие безжизненно прибились к берегу и медленно сплывали в обратный путь. В последнем усилии выкопав под валуном ямку, самка выпускает туда красную икру, а крупный самец немедля торпедой накрывает ямку и оплодотворяет будущее потомство, неистово крутя хвостом. Потом оба запахивают зародышей, пряча от хищников, а те уж тут как тут. Разящими стрелами носятся форели и пеструхи, видимые только в момент атаки, уже ошалевшие от изобилия калорийной пищи. По берегу мечутся сороки, ещё какие-то птицы, а выше по ручью мелькнула медвежья туша, и я её узнал – встречались в малиннике. Теперь медведю и вовсе было не до нас. Невозможно глаз оторвать от апофеоза жизни и смерти. Что значит сила природы в инстинктах! Людишки на такое не способны, никто не пожертвует, кроме разве идиотов, своей драгоценной жизнью ради новой, но чужой. Каждый думает: я, родной, сегодняшний, дороже всех будущих поколений на свете и плевать мне на природу с её выкрутасами и на то, что будет после меня. Хоть потоп! Угробит человечество пухнущий от разума эгоизм! Нет в наше время в людях мира в себе, и чем дальше, тем труднее его найти, потому что количество соблазнов и знание о них всё увеличивается, а отрыв от природы, которая всё чаще становится врагом, растёт.

Пошли дальше навстречу прерывистому источнику рёва тракторов. Постепенно к нему примешался, нарастая, ровный гул падающей воды, и скоро мы вышли к водопаду высотой метра четыре. Вода, стиснутая скалами, ровным мощным потоком обрушивалась вниз, вырыв громадную ямину, в которой как в консервной банке скопились, набирая силы, тёмные косяки рыбин. Иногда они, словно сговорившись, стремительной стайкой как ласточки взмывали вверх по падающему потоку, взлетали над водопадом и, падая выше него в ручей, уплывали на смену выполнившим долг перед природой и уже расставшимся с жизнью. На лужайке у самой ямины разместилась тёплая компания с эпицентром из нескольких бутылок и какой-то еды на газете. Отчётливо различался только увесистый шмат сала – сало на жаре? Бр-р! Шум водопада заглушал все звуки, и нас заметили только тогда, когда мы спустились вниз. Тотчас от шайки отделился краснорожий мордоворот и перегородил дорогу.

- Кто такие? Что надо?

- Геофизики, - отвечаю, тушуясь перед пьяной тушей.

- А-а, - радуется, - товарищи по оружию. – Подмигивает и предлагает: - Дерябните… - оценивает критическим взглядом, - … по полстаканчика? – на большее ни по возрасту, ни по комплекции мы не тянем.

- Нет-нет, - отказываюсь с ужасом, мгновенно ощутив во рту тёплый вкус тошнотворной сивухи, - мы в рекогносцировочном маршруте, нельзя… да и жарко.

Он ржёт, выставив вперёд жирный небритый подбородок.

- Охладиться есть где, смотри! – от компании отделились двое и, как были в одежде - нырь в яму, за ними и третий. – Сейчас, - успокаивает ражий, - остынут мужики. – А те выныривают, ухают, рычат: один –«У-гы-гы!», второй – «А-а, мать-перемать!» и снова скрываются с головой, распугивая рыб, жмущихся к краям и дну. Вдруг, отчаявшись, большой стаей, мешая друг другу, рыбы в панике устремились вверх по водопаду и не все выскочили, многие, не набравшие силёнок и спихнутые соседями, упали обратно. Хорошо, что алкаши недолго принимали бодрящую ванну – вода-то ледяная! – выскочили, забегали друг за другом, орут как оглашённые невесть что и матерятся, стуча зубами, а потом разделись догола, поржали, определяя, у кого спрятался больше, одежду расстелили на камнях на просушку, а сами залегли головами к эпицентру, и наш туда же, мы ему не интересны. Сказал что-то компании, те окинули нас безразличными взглядами и потянулись за стаканами, налитыми доверху. А мы, несолоно хлебавши, двинули дальше осматривать другие экспонаты природного аквариума.

Этот ручей был больше нашего, шире, и вода в нём, наверное, вкуснее, потому что рыба шла в нём сплошняком, покрывая всё дно. Она то стояла, задумавшись, то медленно и синхронно передвигалась вверх, то разом, как по команде, бросалась скопом в сторону, а потом медленно возвращалась на старое место. Я слышал, что по какому-то наитию они выбирают для нереста не всякий приток, а определённый, закреплённый в них генетическим кодом на все последующие поколения, и малёк, которому посчастливилось вылупиться, выжить и спуститься в океан, обязательно вернётся для продолжения жизни в дом родной. А человеки? Раскидают детишек где попало, и растут чада без роду и племени, в угоду себе и во вред окружающим.

Чем ближе слышался надсадный рёв бульдозеров, тем больше становилось рыбы в ручье, и была она беспокойной, шла почти в два этажа, торопясь уйти вверх. То и дело выталкиваемые друг другом, они тяжело взлетали над водной поверхностью и гулко шлёпались, недовольно трепыхая мощными хвостами. Всё чаще стали попадаться израненные, порезанные, а некоторые тащили за собой икряной шлейф, и всё равно, даже в таком состоянии, упорно передвигались на нерест. С приближением к реке долина значительно расширилась, и за кустами зажелтел широкий песчано-галечниковый плёс, а ручей разделился на два протока. По всем берегам стояли десятки, а мне показалось – сотни – деревянных бочек. Около них деловито ходили, копошились с ножами в руках какие-то промысловики, а вокруг – завалы дохлой и трепещущей рыбы вперемешку, и сюда, в кусты, порывом ветра вдруг занесло отвратный запах тухлятины. Мы не стали спускаться к тем, а поверху, маскируясь кустами и шумом тракторов, подобрались поближе и наблюдали за слаженными действиями браконьеров, оставаясь невидимыми. Да, это была рыбалка! Такой рационализации ни в каком институте не придумают. Со стороны реки прямо по руслам обеих проток двигались два бульдозера. Опущенными ножами они гнали перед собой валы воды и выплёскивали на берег шевелящийся рыбий вал. Не выброшенные и не успевшие уплыть рыбины погибали под гусеницами, и вода за гусеничными траулерами была мутной, перемешанной с икрой и частями рыбин.

- Разве это по-людски? – спрашиваю, ужасаясь жестокости сородичей, у Сашки.

- Хуже зверей, - соглашается он.

А двуногие звери, забыв о человечьем обличии, о существовании души, торопясь, хватали ещё живую рыбу, безжалостно вспарывали ножами её брюхо и вываливали, помогая рукой, икру в бочки. Опустошённую рыбу перехватывали другие, укладывали в другие бочки и засыпали солью. Конвейер действовал слаженно и быстро, не оглядываясь на прошлое, не заглядывая в будущее, живя сегодняшним, сиюминутным.

Не успели мы, вернувшись, как следует передохнуть и опомниться от гнусной экскурсии, как лагерь заполнился возвратившимися парнями, возбуждёнными богатой добычей – каждый приволок по мокрому мешку несчастной рыбы, не добравшейся до заповедного садка. Уютный наш лагерёк превратился в отвратительный рыборазделочный цех, где все резали, выдавливали, солили и выкручивали икру из защитной природной оболочки остроконечными палочками. И все ели эту рыбу, захрустывая сухарями и захлёбывая жирным чаем. Тошнотно и выворотно! Чтобы не видеть и не нюхать, пошёл в гости. Но и там оставшаяся пара мужиков занималась тем же. Вся страна, весь мир резал, давил, солил. Хорошо, хоть Дмитрий сидел в палатке, доблагоустраиваясь и проверяя снаряжение.

- Заходи, заходи, - приглашает радушно. Стол у него накрыт фанерой и застелен чистой белой бумагой – одно удовольствие на таком работать, даже боязно опереться грязным локтем. Рядом со столом, в торце, смайстрячен вкопанный табурет, всё – как в лучших домах Парижа. Сел на него, а хозяин – на лежанке, на свежих ветках. Спальник свёрнут в головах, чтобы не пачкался и не мялся, не то, что у нас. У нас на нём и сидят, и лежат днём, превращая постепенно чехол в засаленную тряпку.

- Ну, как, насмотрелся?

- Во! – режу ребром ладони под подбородком. – По самое горлышко! Никогда не думал, что наш брат-геолог способен так гадить в собственном доме.

Дмитрий встаёт.

- Погоди, - говорит, - чаю принесу, у меня печенье есть. Тебе какой, покрепче?

- Давай, - соглашаюсь, постеснявшись заикнуться о сгущёнке. Когда, причмокивая, опробовали запашистый, духмяный чай да скромно заели печенюшкой из пачки «Октябрь», хозяин продолжил начатую тему:

- Ты видел, - защищает своего брата, - не геологов, а буровиков и строителей, а они в тайге не дома, а в командировке, им здесь всё трын-трава. Кстати, в командировке все ведут себя по-скотски, что геологи, что буровики, налижутся – и море по колено. - Я вспомнил Когана с Хитровым у Алексея. – И сам, небось, не лучше? – улыбается, смягчая догадку.

- Не-е, - скромно отказываюсь от престижной репутации. – Я всего в одной командировке был, у соседей.

- Всё впереди, - успокаивает Кузнецов, допивая чай и отставляя кружку на полочку, прибитую к стояку. А мне никак не хочется превращаться в свинью где бы то ни было, и почему-то верится, что со мной такого не будет.

- Как они рыбинспектора не боятся? – удивляюсь деловитости и спокойствию механизированных браконьеров. – Нагрянет потайно, и загремят в тайгу не в командировку, а надолго.

Дмитрий смеётся.

- Так он, - объясняет, - предупредил, что уезжает с помощником в город на неделю.

- В самый нерест?

Дмитрий ещё больше радуется.

- Ты где, - спрашивает, - родился? Ему дом построили, один из лучших в посёлке, машина в любое время к услугам, на складе пасётся, как у себя в кладовке. Когда же ему уезжать? Ты думаешь, икра и рыба буровикам и строителям? Им, конечно, тоже немало достанется, но основная масса разойдётся по всяким начальникам, нашим и райисполкомовским, немало отвезут и в Управление. Так что, рыбинспектор знает своё место и своё время, иначе бы давно сменили. – Мне от Димкиных слов стало как-то нехорошо, муторно. Захотелось спрятаться где-нибудь в глухой тайге, в избушке, и жить там, ничего не зная о человеческих подлостях. Зря не напросился вместо Колокольчика в староверы. Выходит, что главные, злостные браконьеры – не единичные мужички, которых нещадно отлавливают и сурово судят почём зря, а сам инспектор с мафиозным руководством района. Стыдно и за них, и за себя, что ничего не в силах изменить, ничем не могу помочь беззащитной природе. Во всяком случае, охоту к красной рыбе у меня надолго отбили. – Хорошо тебе, - корит, смеясь, адвокат, - с твоей комплекцией да без жены много не надо, и на Марсе проживёшь. – Мне и впрямь захотелось на красную пустынную планету. – А нам с семьями, - продолжает, - да с телесами, - хлопает себя по брюху, - что прикажешь делать? Каждый вертится, как может – такова жизнь. Вертится и не мешает вертеться соседу.

Ну их всех, думаю, хватит мне рыбной темы, пора менять разговор на более приятный.

- Вам что, - спрашиваю, - Коган передал материалы по участку?

- Нет, - отвечает Дмитрий, - не видел.

- Странно, - тяну удивлённо, - материалов нет, а вы уже дорогу почти закончили и не сомневаетесь, что бурить надо.

- В чём сомневаться-то? – удивляется и он в свою очередь. – Вы музыку заказываете, вы и сомневайтесь, а нам-то с какой стати?

- А всё же, - не сдаюсь, - вдруг никакого месторождения не будет?

- Да и слава богу! – разит меня наповал. – Знаешь, сколько мороки с ними? – Я, конечно, не знаю, но хотелось бы просветиться на недалёкое будущее. – Одной документации надо сделать томов на полсотни, да карт и разрезов разных не одну сотню – геологические отчёты по стадиям, в Мингео, в Госкомиссию по запасам. Провести бесчисленные опробования и анализы в различных чужих лабораториях, сконцентрировать в бесчисленных таблицах, в которых, в конце концов, сам чёрт не разберётся. Всей камералке убыточно работать не один год. Замучаешься, пока защитишь и сдашь. Понаедут всякие комиссии, инспектора, эксперты, каждого корми, пои и на дорогу что-нибудь дай, иначе зарежут без ножа. Нет, дорогуша, мне пришлось однажды повариться в этой каше, больше не хочу.

- Так ведь, - спрашиваю, - не за так?

Он зло смеётся: - Ха-ха-ха!

- Не за так, - согласен, - месячный оклад дадут в качестве поощрения, а ещё – значок первооткрывателя, если достанется после начальства.

- А если месторождение потянет на Ленинскую? – интересуюсь с замиранием сердца.

- Один чёрт, - рубит воздух ладонью Дмитрий, - вместо значка получишь медальку и почётное звание и всё тот же оклад.

- А премию? – не утерпеваю спросить о самом главном.

- Премию ты сразу перечислишь в Фонд мира, и не рыпайся. – Всё, решаю как всегда окончательно и бесповоротно, ухожу вместе с профессором в леспромхоз. Не позволю издеваться над собой. – Так что, - продолжает Кузнецов, - лавры мы отдадим вам, а себе оставим километры дорог и метры бурения. Двух-трёх глубоких скважин с дорогами по вашему заданию нам хватит, чтобы без хлопот и нервотрёпки получить и без месторождения по месячному окладу. Так что, если в будущем, когда сделаешься техруком, у тебя появится охота делиться в такой пропорции, за нами дело не станет, - он весело смеётся. Но мне почему-то кажется, что в будущем не понадобятся лавры, тронутые ржавчиной.

- Разве, - допытываюсь, - Коган ни о чём не знает?

- Причём здесь знает или не знает? – фыркает Дмитрий. – У него свой интерес, у Короля свой… - а у меня никакого! И стыдно почему-то, и обидно и за себя, и за пацанов, и за … Родину. Все кормятся из её неисчерпаемых закромов, и никто не хочет пополнять. – Не думаю, - продолжает растлитель неокрепшей души, - что Роман Васильевич верит в здешнее месторождение. – Роман Васильевич Король – это их главный геолог.

- Ты не завираешь слегка? – спрашиваю в отчаяньи.

- А что я такого сказал? – удивляется Кузнецов.

Нет, я, наверное, и вправду не здесь родился.

Продолжению увлекательной беседы помешал нарастающий топот копыт. Я вышел и трижды глубоко вздохнул, очищая душу и мозги и завидуя канатной нервной системе заядлого волейболиста.

Стёпа принёс пяток рябчиков и с ходу стал проситься на рыбалку – господи, и охотник туда же! – пришлось отпустить для отрядного уравновешивания, а тут подошли и удачливые заготовители и себя просят отпустить на два-три дня, отнести добычу домой, а то испортится. Спрашиваю мудрого совета у Горюна, а тот спокойно отвечает, что отпустить, ясно, надо, если нет ничего сверхсрочного. Ничего, кроме моего нервного зуда, не оказалось, и вече постановило, что все с утра умотают, а Горюн даже подвезёт их до избушки. Обрадованные парни сразу затеяли буржуйский суп с макаронами, а мы с конюхом-добряком устроили жиденькую жердевую загородку для лошадей, подвесили им колокольчики на случай, если выломятся из неё, позвали свободных рыбоделов, и все вместе нарвали однокопытным свежей травы на ночь. Горюн задал им овса, и можно было идти ужинать. Наконец-то удалось пошамать с удовольствием, а мужики, подлизываясь, а может быть – лучше бы так – с уважением шмякнули в мою миску целую тушку, знай обгладывай да выплёвывай кости.