С утра намеревался рвануть к своим дальним маршрутникам, но профессор предупредил, что и они на реке. Не нерест, а прямо стихийное бедствие. У костра Сашка рассказал про нашу экскурсию, и Стёпа выразил общее мнение:
- Таким надо яйца гусеницами бульдозера давить!
Замечательные у меня ребята! Долго сидели у костра, рассказывая байки и былицы, и душа моя почти оттаяла, чувствуя вокруг родню.
Когда, наконец, угомонились и заняли горизонтальное положение, я рассказал профессору об откровениях Кузнецова.
- Ни чести, ни совести, - жалуюсь, - у этих геологов, да и вообще у всех начальников. Не хочу больше работать в геофизике, возьмите с собой в леспромхоз.
Радомир Викентьевич хмыкает, понимая, что я хнычу не всерьёз, спрашивает напористо:
- Вы какую честь имеете в виду?
Я даже обалдел от такого непонятного вопроса.
- Как, - спрашиваю, - какую? Обыкновенную.
Он пошевелился, устраиваясь поудобнее и настраиваясь на философский ответ.
- Обыкновенная, - объясняет, - давно вышла из употребления. Ещё в древние века, - начинает развивать тему, - самой престижной была рыцарская честь, выродившаяся, как известно, в захватнические войны крестоносцев. Помните?
- Угу.
- На смену пришла дворянская честь. В нашем государстве, как впрочем, и в других, она выражалась в преданности монарху, женщинам и карточному долгу. Когда карточные долги вырастали, о дворянском долге забывали. Постепенно он превращался в моральный анахронизм, уступая место более расплывчатому и неопределённому – ура-патриотизму, который сменился нахрапистой революционной честью и обрезанной социалистическими идеалами революционной совестью, вскоре модернизированными большевиками и окончившимися массовым уничтожением инакомыслящих в подвалах и каторжных концентрационных лагерях. Теперь в нашем обществе властвуют партийная честь и идеологическая совесть, обязывающие к безапелляционной преданности вождю и идеалам коммунизма, о которых в чистом виде мало кто знает. На смену вымаранным большевистским извращённым социализмом обыкновенным чести и совести пришла жёсткая партийная дисциплина. Её лозунг: делай как партсекретарь, и ты будешь наш со всеми вытекающими из этого льготами. – Профессор на какое-то краткое время примолк и вдруг неожиданно жёстко спросил: - Кажется, вас очень интересует премия? Почему?
Ошеломлённый вопросом, отвечаю неуверенно:
- Хочется, чтобы доставалась достойному.
- То есть, вам? – спрашивает напрямик, не церемонясь. Я даже покраснел от негодования за то, что он угадал.
- Почему бы и нет?
Профессор опять помолчал, обдумывая, наверное, моё меркантильное признание.
- Не обольщайтесь, - остерегает, - напрасно. Награды раздают люди с сегодняшними честью и совестью и, естественно, предпочтение отдают себе, начальникам и единомышленникам. Насколько я знаю, вы ни к одному из них не относитесь. Поймите, - злится, - блеск дальней награды слепит глаза и заставляет спешить к ней, не обращая внимания на недочёты и брак в деле. О какой чести и совести можно говорить в этом случае? Если вы работаете за деньги, за почёт, бросайте дело и немедленно уходите, иначе непременно превратитесь в одного из нынешних обладателей партийной совести. И я согласен взять вас с собой на лесоповал. – Он опять замолчал. Молчал и я, радуясь, что темно и не видно эбеновых щёк, покрывшихся красной краской. – Знаете, - сменил профессор гнев на милость, - чем дольше живу, тем отчётливее примечаю, что наиболее популярными моральными ценностями у нас становятся откровенная зависть и неуёмная нажива. Вас, молодых, защищают шоры молодости, вера в счастливое будущее, но и я не пессимист, совсем наоборот – убеждён, что им недолго темнить мозги и души. Природа развивается циклично, и мы вместе с ней, и надо думать, что когда-нибудь, лет этак через полсотни, наступит время других ценностей, может быть, обыкновенных чести и совести. Вам, надеюсь, удастся дожить, но я вам, откровенно говоря, не завидую: вам на старости лет нечего будет вспомнить, а у меня были не только лагеря и ссылки, но и прекрасная молодость и любимое дело, и эта память согревает и множит веру в лучшие времена. – Он замолчал, ожидая моей реакции, и она незамедлительно последовала:
- Мне трудно будет без вас.
- Мне – тоже, - ответил он, не раздумывая.
С утра договорились – передоговорились, раз все сматываются в посёлок, то Горюн подождёт их возвращения у избушки с месячным запасом шамовки, и надо будет всё развезти по лагерям. Да и Кравчук, убеждён, обязательно прицепится со своими. Тогда так: сначала отвозим Кравчуку, потом нашим маршрутникам, но в базовый лагерь. Туда же перебазируем Илью и Веню с дальних стоянок и добавляем к ним Суллу с Фатовым. И будут они стоять дружным аулом в базовом лагере. Подходы к маршрутам увеличатся, зато жизнь станет веселее: скоро осень, настроение падает, и надо поддержать боевой дух ребятишек. А они рвутся в бой – август-то почти весь профукали, заработков нет. Ничего, мои орлы нагонят отставание, не зря воспитателем у них настоящий кондор. Правда, общипанный. После маршрутников перевезём Бугаёва на Детальный-2, а уж совсем после – меня. Перебазировок хватит до конца месяца, а то и больше, если погода подгадит. Пока милует. Торопиться-то причин нет, и вообще хватит ломать хребтину в одиночку за здорово живёшь на процветание всех мыслителей нашей великой Родины. Гори оно всё синим пламенем, и Ленинская тоже. Правда, всё же хочется поскорее кончить Уголок, доказать себе самому, что не лыком шит, развязаться с грызущим мозги необоримым желанием докопаться до истины и счастливо заплесневеть в зимней камералке над моделями. Невеста ждёт… если ждёт, ботинки надо купить, лыжный костюм байковый… синий, приглядеть мебель для квартиры… да мало ли дел поинтереснее здешних.
С маршрутниками сообща распределили незаснятую площадь и застолбили щадящие контрольные сроки завершения. На бумаге выходило, что протелимся сентябрь и половину октября. Не дай, боже, снега! Сулле выделил участок меньше всех и наказал: когда закончит, чтобы сразу перебирался со всем шмотьём ко мне на электропрофилирование. Никто не возражал. Бугаёву накатал подробное задание-инструкцию, нарисовал на схеме последовательность съёмки и сам посидел денёк рядом, убедился, что беспокоюсь зря – парень дошлый и в опёке уже не нуждается. Что ни говори, а замечательные у меня операторы подобрались. А всё потому… ладно, замнём для ясности.
Кузнецов, разбираясь вечером с дневными наблюдениями, чертыхается на чём свет стоит, запутавшись в перемешанных фациях вулканитов. Пришлось помочь и поделиться своим ясным видением геологии бесперспективного участка. Показал примерное расположение жерловых аппаратов и кальдеры. Он, конечно, не верит ничему геофизическому, потому что ни бельмеса не соображает в нашей точной науке. И вообще, говорит, не любит геологическую съёмку, на которой нужны развитые природные интуиция и фантазия, а он – парень основательный, реалист до мозга костей. Он и в волейбол играет на прямолинейные раз-два-три – привык на поисково-разведочных работах иметь дело с конкретными горными выработками и скважинами, опробованием и анализами содержаний металлов в пробах, когда всё чётко и на том месте, где нашли. И ничего не надо выдумывать. Скукота неимоверная, но кому что нравится, кто к чему предрасположен.
Показал мне мелкомасштабную геологическую карту, и я вдруг, напичканный интуициями и фантазиями, явственно увидел, что все три участка – Первый, Второй и Угловой – расположены на одной линии и, следовательно, контролируются одним мощным региональным разломом. Догадался и таю в себе, чтобы скептик не засмеял. Ладно, думаю, смеётся тот, кому потом не придётся локти кусать. Разломчик-то – рудоконтролирующий. И на Первом, и на Втором участке не ахти какая, а рудишка есть. Значит, и на Угловом вполне вероятна. А если учитывать, что на первых двух ей по геологическим обстоятельствам неуютно, то где бы и залечь по-настоящему, как не на Угловом. Я бы на её месте поступил только так. Меня даже заколотило всего от новых неопровержимых фактов, опять загудело в башке и зазудело под хвостом, торопя на участок, где ждёт не дождётся крупнейшее месторождение… на Ленинскую.
Расположиться пришлось в бывшем лагере топографов, куда привела конская тропа. Местечко тёмное, неуютное, размещалось на небольшой, слегка возвышенной поляне недалеко от скалы, нависающей над лагерем, и было окружено густым разношёрстным дохлым долинным лесом, обвитым лианами и высоким кустарником с красными ягодами шиповника, лимонника, бузины и чего-то ещё, явно несъедобного. Рай да и только, для грешников.
Как только боле-менее устроились, полез на скалу отметиться, а то, не дай бог, взбаламутится Хозяйка, беды не оберёшься у её подола. Выполз – монумент мой стоит, напоминает о выкарабкавшихся отважных героях. Подошёл поближе, протягиваю руку, чтобы слегка, чисто символически, обрядово, подправить пьедестал, и резко, всем телом, отпрядаю, даже не сразу врубившись – почему. Из камней торчит перископом здоровенная, разукрашенная коричнево-жёлтыми зигзагами, щитоморда и щупает воздух длиннющим вильчатым языком, определяя расстояние до меня. Чувствую, как холодный пот потёк между лопаток, и на лбу повлажнело. Опять предупреждает Хозяйка горы, чтобы не лез за богатствами недр для народа – её они, и если не отступлюсь, много, намекает, ждёт меня зла. Четвёртое китайское предупреждение: колено, тигр, осыпь и, вот, змей-горыныч. Медленно, вихляя поджатым задом, смело отступаю от памятника, который чуток – полметра не хватило – не стал монументом павших бойцов таёжного фронта, и бегом, оскальзываясь на осыпи, в лагерь. Сашке ничего не сказал, он змей не боится, и сомнений в нём пока не накопилось, полезет и укокошит гада за милую душу, и тогда мучайся, примечай, какое новое предупреждение придумала бледнолицая подземная царица. Никак не хочет понять, что нельзя мне отступать, не могу, заболел самой неуёмной человеческой болезнью – жаждой познания неведомого. Если бы дала хоть одним глазком взглянуть, есть ли там, в недрах, на Ленинскую, я бы, клянусь без булды, отступил с облегчением, разом бы постарел и успокоился, купил бы очки побольше и дремал над журналами как Розенбаум.
Вздумал, поскольку появились профили, усложнить себе по дурости жизнь и повторить маршрутную детализацию металлометрии и магниторазведки, которую мы сделали с Алевтиной. От меня не убудет – и так больше некуда! – а фактура станет надёжно привязанной к местности. Если здорово поднапрячься и вылезти из шкуры, то кончим и ту, и другую как раз к приходу Суллы. Обсудили предложение с Сашкой, тому – без разницы, лишь бы изредка отпускал на речку. На том и застолбили.
Ранним утром, околев от туманной сырости, быстро взнуздались в рюки и потелепали с кайлометром – оказывается, я прихватил его – надо же, как работают мозги: оба полушария поврозь и даже информацией не обмениваются. Металлометрия – занятие скучное и утомительное: колупнул, насыпал, завязал, уложил и дальше. И так – целый день. И не один. Вот почему Кравчук такой недотёпистый. Я колупаю, Сашка засыпает в мешочек, завязывает и складывает мне в рюкзак, а потом и в свой. Обычно в бригаде трое: два бича и техник-геолог, но нам геолога не надо, мы и сами с усами. Как выглядят известняки и габбро, я знаю, запомнил с прошлого раза – зрительная память у меня о-го-го! – два раза посмотрел, три раза не запомнил – а другие породы меня не интересуют, не хватало ещё геологическую схему составлять! Обойдёмся Алевтининой, если не переделает и отдаст. В институте нас, конечно, натаскивали и на определение шлифов, и на определение пород, целый семестр мурыжили почём зря, даже практические зачёты по минералогии и петрографии заставили сдавать, подсунув ящик с какими-то кирпичами. Но наша группа, на удивление камнелобым преподавателям, поголовно сдала на отлично. Они-то не знали, что карманы каждого зачётника оттягивали слямзенные из лаборатории и выученные на взгляд камни, а подменить ими то, что в зачётном ящичке, труда не составляло. Отменно сдав зачёт, счастливец, отягощённый карманными знаниями, отдавал в коридоре умыкнутые образцы на всеобщее определение, а после того, как отличники установят их подлинное лицо, они перекочёвывали в очередной карман, и конвейер срабатывал дальше. Жалко, что здесь, на участке, не подменишь, но я не отчаивался – моих добротных знаний известняков и габбро с диоритами вполне достаточно, чтобы допереть, где затаилось месторождение. Известняковую гору я оконтурил запросто, кроме контакта, заваленного осыпью, а дальше дело – швах: смотрю на добытые камни как баран не на свои ворота – все одинаковые и неизвестно с чем едят. В конце концов, смирился с недостатком знаний, полученных у недобросовестных преподавателей, и тяпаю для профилактики, выковыриваю камушки, смотрю на них с отвращением и отшвыриваю в сторону. Где могут быть интрузивные образцы, я по магнитной аномалии знаю и нашёл десяток с четырёх мест, и то – хлеб. Но не зря говорят, что дурачкам лопоухим и новичкам в незнакомом деле везёт как в картах. Вот и мне подфартило, когда на последнем профиле ковырнул мотыгой под бугорком, а оттуда вывалилась… известняковая щебёнка.
- Эврика! – ору в экстазе Сашке. – Нашли!
- Месторождение? – обрадовался он тому, что можно сбросить на время тяжеленный рюкзак.
- Хуже, - радую помощника, - известняки.
- Чё, - интересуется без выражения, - белить которыми?
А я, забыв обо всём, отключив радары, рою кайлом не хуже экскаватора, и где-то на метровой глубине докопался-таки до свежей массивной поверхности. Что это? - размышляю лихорадочно. Ещё одна глыба? Пусть даже глыбка, главное, что расположена на продолжении скалы вдоль скрытого контакта с интрузивом. А вдруг это цельный полускрытый массив, и съёмщики поторопились с определением?
На следующий день закончили занудную трудоёмкую металлометрию, и Сашка подался за Горюном, чтобы срочно вывезти пробы. Конечно, завернёт на речку, ну и пусть, надо же отдохнуть парнишке. А я занялся подготовкой магнитометра, контрольного пункта и схемы профилей для построения графиков магнитного поля. Бугаёв по моей просьбе выклянчил у «мошкары» полрулона миллиметровки и небольшую скатку кальки. Обработку полевых материалов по всем методам проведу сам, здесь, никому не доверю. Уже руки чешутся.
Приборчик отладил, подогнал систему к местному КП, сижу-посиживаю в палатке и балдею над основой для графиков. Туман рассеялся, капель с деревьев кончилась, солнце дразнится зайчиками сквозь листву, заметно потеплело, того и гляди закемарю. Пересилил слабость – я это умею, сила воли – о-го-го! – напрягусь и… отложу на завтра, взялся за схему профилей, чтобы нанести набело известняки старые и новые. Так и неймётся соединить их хотя бы пунктирчиком, а то забуду, что они – одно целое. И до чего скрытная Хозяйка Горы! Вылиновываю профили и магистрали, наношу пикеты, высунув от напряжения язык – пощупал: нет, не раздвоенный, - как вдруг за палаткой у костра шум, треск, какой-то железный шелест. Тигр? Сунул руку под спальник в головах – конечно, нет, лежит мой именной кольт революционных лет как всегда не там, где надо, - в рюкзаке. Осторожно, не дыша, выглядываю – точно, он! Маленький, ещё не вырос, с тёмными продольными полосами и хвост трубой. Я его, бурундучишку, сразу узнал: это он у нас в старом лагере воровал сухари вместе с тигром. И сейчас – вот воровская натура! – ухватил кусок бумажного мешка, и уволакивает, пятясь задом, в кусты, наверное, на растопку. Место здесь мокрое, соображает, что намокшими веточками костра не разожжёшь. Чтобы не мешать ушлому заготовителю, засунулся поглубже в палатку, думал - надумал, оторвал ещё клок бумажной мешковины, вынес, аккуратно положил у кострища и накрошил белых сухариков, кусок горохового концентрата с луком – витамины всем нужны – и добавил горстку жёстких как осыпная щебёнка сухофруктов. И минуты не прошло, как нахлебник деловито исследовал нежданно-негаданно подвалившую добычу и стал засовывать всё подряд в защёчные рюкзачки. Напихал так, что морда стала похожей на змеиную – не ко времени вспомнилась! – и с довольным свистом исчез, потащил в кладовку. Сижу, рисую, легко на душе. Ещё пришлось подкладывать соседу, мне не жалко, а он обнаглел, свистит, бегает вокруг палатки, требует. Считай, что подружились. И вовремя: Сашка, негодник, не пришёл, ждёт, наверное, Горюна да рыбалкой балуется, а ночевать одному в тайге неуютно, то и дело слышится масса всяких настораживающих звуков, кажется, что кто-то подкрадывается, следит. Вдвоём, пусть и с малой живой душой, все страхи отступают. Выспался, как в санатории, в котором никогда не бывал.
Разбудил настойчивый требовательный посвист. Пора подниматься, кормить попрошайку.
- Ладно, ладно, - брюзжу добродушно, вылезая из спальника и дрожа мелкой дрожью. – Хорошо тебе: спальник на себе носишь, а меня холодрыга до посинения прохватила, того и гляди насморк схвачу. – Пошёл за палатку, высморкался, ещё кое-что сделал. Полегчало. Туман медленно уползал, истаивая, вверх по ручью, огибая гору. Деревья и кусты плакали. Вернулся, выговариваю в воспитательных целях: - Вишь, какой Плюшкин нашёлся! Погоди, Плюха, сейчас что-нибудь сварганим, не есть же тебе всё время всухомятку? Схлопочешь какой-нибудь гастрит, а я виноват буду. – Кое-как разжёг костёр из оставшегося мешка и заготовленных Сашкой щепочек, что лежали в палатке. Подвесил на таганок чайник, кастрюлю с водой, вторую – семья-то выросла вдвое, много чего надо, не в рот, так в загашник. Посмотрел на небо – тучи на ясном поджаренные уже торопились на юг, так незаметно и все туда подадутся, кроме меня. Надо поджимать. Сижу у костра, варю чай, горошницу с тушёнкой и компот, грею поочерёдно старенькие поизносившиеся бока, спину, грудь, а приёмыш шастает в нетерпении почти под ногами, напоминает о родительских обязанностях. Не выдержал, насыпал в двух шагах от себя жменю камнефруков, а он еле дождался, всё утащил. Ведёт себя как в собственном дому, ноль внимания на хозяина. Улыбчиво мне с ним, тепло изнутри, как бы не разрюмиться от полноты чувств.
Не успели сварить и в тесной компании насладиться аппетитным варевом, как подвалили ещё нахлебники. Сашка, конечно, с ленками, а Горюн – со всеобщим пламенным приветом. Диетики вылили кипяток в ведро, чёрный компот с коричневым оттенком – в освободившийся чайник, а в кастрюле заварили порядком поднадоевшую уху. Плюха не стал испытывать судьбу в незнакомой стае двуногих и, особенно, четвероногих, уюркнул в кусты и оттуда напоминал, чтобы и ему на зубок и на щёчки оставили. Когда все всласть налопались и напились, подаю профессору, чтобы потом не забыть, записку с надписью: «Наисрочнейшая депеша» - сгоряча вместо «о» написал «а», но заметил и исправил – «старшему геологу Рябовскому А.М. от начальника наипередовейшего отряда Лопухова В.И.» и объясняю, что прошу Адика сделать спектральные анализы моих проб вне очереди и как можно скорее. А за это обязуюсь клятвенно за зиму решить все до одной контрольные по физике и математике. Вот такую непосильную нагрузочку беру на себя в очередной раз, не задумываясь, как сделаю, лишь бы поскорее развязаться с Уголком. Прошу профессора, чтобы упросил шофёра непременно передать цидулю в собственные руки адресата.
- Вам, - спрашивает Радомир Викентьевич, - очень нужны эти анализы?
- Без них, - объясняю, - мои геофизические данные для необразованных геологов ничего не значат.
- Тогда, - говорит он, - грузим, и я пойду.
Как ни уговаривал, как ни упрашивал подождать до утра, ничто не помогло, и профессор, не отдохнув как следует, ушёл с нагруженным караваном к перевал-избушке. Было немножко стыдно, но одновременно и радостно, что пробы уехали. Сразу и Плюха объявился, требует своей доли. Щедро положил ему на бумагу всего понемногу – выбирай, кроха! – даже рыбы, но она ему не понравилась. Сашку признал сходу и принял в нашу семью, и вообще они скоро так подружились, что один малец кормил другого прямо с руки.
Со следующего дня принялись за знакомое дело. За плечами – никаких рюкзаков, только – давай бог ноги. Каждый день по возвращении с удовольствием считаю поле, строю графики и выношу на схему главные геомагнитные неоднородности – дайки основного состава и скрытый интрузив. Возвращались поздно. Плюха где-то давно сопел в две дырочки, а я только-только успевал, клюя носом, затолкать в глотку что-то сваренное адъютантом, обработать дневные наблюдения и бросить кости в спальник. Как-то, засыпая, дал очередную священную клятву о том, что никуда не уйду с участка до тех пор, пока не измерю последнюю точку и не обработаю последнее наблюдение. В подтверждение царапнул ногтем большого пальца по нижнему переднему зубу. После этого отступать некуда, и гори всё остальное синим пламенем.
И утром не заспишься – «жаворонок» полосатый с раннего рассвета шебуршит, свистит: соскучился. Как-то поднял такую заполошную беготню и свистопляску, что пришлось срочно вставать на помощь. А он как оглашенный наскакивает на единственную приличную ближайшую кедрину. Смотрим, а высоко в ветвях мечется и тоже верещит на чём свет стоит, не иначе как звериным матом кроет, белка. Длинный хвост распушила, подёргивает в ярости, всё старается задрать по-боевому повыше, большие чёрные глаза солнечными искрами мечут ярость, небольшие закруглённые ушки с уморительным пучком чёрных волосиков то прижмёт, чтобы не слышать хая снизу, то распрямит, чтобы насладиться тем, как честят. Увидела нас и мигом спрятала за ствол пепельно-серое туловище с белым брюхом, только чёрные голова и хвост выглядывают. И чего сварятся с утра? Оказывается, не поделили нашу утреннюю кашу. Крышка с кастрюли сброшена, и один из претендентов уже побывал внутри, готовый защищать завтрак до последнего писка. «Нельзя так», - уговариваю, - «всё-таки гостья». Зачерпнул хорошую ложку с небоскрёбным верхом и положил на корень под деревом. Только успели с Сашкой спрятаться в брезентовую нору, а сверху уже сыплется кора из-под когтей, и Сварля стремительно спускается вниз, чтобы опередить соперника и проверить, стоит ли овчинка выделки. Плюха рывками наскакивает на неё, но от решительных мер воздерживается. Так у нас появились уже два постоянно ссорящихся нахлебника. Оно и понятно: где еда, там дружбе места нет.
- Как жид с хохлом, - определил многоопытный Сашка.
- Это почему ты так думаешь? – смеюсь неожиданно удачному сравнению.
- Так жид, - объясняет зоркий наблюдатель, - всегда вокруг денег крутится, а хохол – около казённого имущества. Воруют и ненавидят друг друга за то, что другой больше стянет.
- А тебе завидно? – подначиваю русича.
- Не, - отвечает равнодушно, - противно. – И он прав: так и я чувствую.
Как-то невзначай, не очень напрягаясь, закончили повторную магниторазведку. Чем ближе к концу, тем больше нетерпения и меньше хочется заканчивать. У меня всё, как не у людей. Так и мерещится, что не случится того, что ожидаю, во что безоглядно верю. И как тогда дальше жить-быть? На луну выть? Сашка опять умотал на рыбалку, а заодно и за Горюном, чтобы перевезти Суллу с Бугаёвым, а я лениво маюсь с заготовкой основ для графиков электропрофилирования и корреляционной схемы да переругиваюсь с многочисленной живностью. Совсем озверели пушистые прихлебатели: каши, мерзавцы, не едят даже с тушёнкой, подавай им, видите ли, белые сухари, размоченные в воде со сгущёнкой и распаренные сухофрукты. А их осталось-то с гулькин нос, почти всё оглоеды подобрали. У Плюшки, небось, запасы сделаны на целую нашу бригаду, да и Сварля не отстаёт от конкурента. Погода стоит: работай – не хочу! Иногда ещё прорываются редкие дождички, короткие и как из ведра, а так вовсю веет осенней свежестью, особенно по утрам. Туманы у нас собираются не очень густо, воздух напоён пьянящей прозрачной сухостью: дыши – не надышишься. Скоро, скоро золотая приморская осень всерьёз возьмётся за природу и настроение, не зря торопятся с запасами наши питомцы, не зря. Иногда ещё слабеющее солнце взъяривается так, что вблизи повторно цветущего багульника голова кружится от обильно выделяемых эфирных масел. Надо и нам торопиться. Осталось сделать главное – то, что решит судьбу Уголка, Хозяйки и мою.
С появлением многочисленной шумной банды, да к тому же со страшными четверокопытными храпами, Плюшка и Сварля исчезли, а жаль – я так привык к живому будильнику, что утрами по нескольку раз открывал и закрывал глаза, тщетно ожидая призывного свиста. Друзья исчезли, обидевшись, что их променяли на других. Так и в жизни часто бывает, когда хорошие ненавязчивые друзья тушуются, уступая место напористым горластым негодяям.
Спервоначала, втягиваясь и настраиваясь, работали медленно. Да ещё оператор попался никудышный – я сам гонористо встал у потенциометра и для надёжности делал по нескольку измерений на точке, тормозя движение. Надолго, однако, меня не хватило. И половины не сделали, когда я, изнервничавшись, с облегчением уступил святое место Михаилу, а сам занялся составлением нарядов и актов. На следующий день под жалобные причитания оставленного Сашки помчался за тем же к забытым маршрутникам. Рву когти мимо бурвышки, оглушённый рёвом дизеля, и даже не заглянул к Кузнецову. А вдруг выбурили классное месторождение и дырки для орденов в пиджаках вертят, сдохну тогда от огорчения. И на обратном пути не остановился, не заглянул, пересилил сильное желание. Оглядываю территорию, вроде бы признаков успешного сверления нет: ни флагов, ни транспарантов, ни праздношатающихся фраеров в цивильной одежде, - значит, нет ни фигушки. Так, глядишь, мы раньше кончим, выложим на стол неопровержимые факты – вот, любуйтесь, где надо было бурить, и все закусают локти, а Коган станет ещё меньше и перестанет мыслить не в ту сторону. Причухал на Угол. Работают парни, смотреть любо-дорого, только и слышно: «Вперёд, вперёд, вперёд!...». Числу к 10-му октября – тьфу, тьфу, тьфу через левое плечо, никогда не загадывай вперёд, дубина! – может, и кончим. Сам, чтобы сохранить нервную энергию и не мешаться без толку, к прибору не лез. Засел за обработку сделанных наблюдений – накопилось уже о-ё-ёй! А сердце то бухнет, словно молотком, по рёбрам, то замрёт от пугающей мысли, что ничего не выйдет.
Как назло, все графики сразу задрались вверх, показывая абсолютно нереальные сопротивления для пород участка. Даже известняки горы и те выпятились башней, а геоэлектрические контакты уползли далеко за границы выходов. Ни с кем не полаешься, сам я их там совсем недавно закартировал. Новые известняки так и вовсе изобразились по электроразведке не пластом, как хотелось бы, а куполком сверху, словно и они гигантским окатышем, как предполагают геологи-съёмщики, завязли когда-то в расплавленных вулканитах, оторванные от неизвестно где спрятанного массива. Естественно, настроение резко упало, мучить себя, дорогого, дальше расхотелось, готов был всё бросить, порвать, сжечь и сам явиться, как злостный вредитель, в ближайшую лагерную зону. А ещё лучше – взобраться на скалу и броситься дурной башкой вниз на какой-нибудь выступ на радость Хозяйке. Интрузив вообще почти никак не отразился на графиках, если не принимать во внимание чуточного повышения выположенного поля, никак не характеризующего крупного плотного магматического тела. Радуют только оси проводимости, отчётливо прослеживающие сближенные трещины предполагаемой мощной зоны глубинного разрыва вдоль интрузива и известняков. А одна трещинная система, новая, лезет почти поперёк первой, с небольшим азимутальным отклонением, и к ней приурочена серия даек основного состава, что хорошо видно по пикообразным положительным магнитным аномалиям. Там, где трещинные системы пересекаются, вырисовалось внутреннее относительно пониженное электрическое поле сопротивлений, крестообразно вытянутое вдоль зон трещин в центре и трансформировавшееся к флангам во внутреннюю овальную зону пониженных сопротивлений с длинной осью по направлению глубинного разрыва. Я, как только её надыбал по последним измерениям, так и воспрял: чего, ругаю себя ласково, хныкать и паниковать, - это ведь не что иное, как центр – пуповина – моей модельной купольной контактово-метасоматической структуры над здоровенным глубинным гранитоидным интрузивом – надкупольная локальная зона интенсивной трещиноватости и гидротермального метасоматоза. Сам когда-то с пеной у рта, не щадя оппонентов, защищал передовую идею, и сам, балда, почти напрочь забыл. В эту самую что ни на есть трещинную зону глубинный интрузив испустил последний предсмертный, предзастывающий дух – сначала вплюнул высокотемпературные метасоматические растворы, которые с захватом и переработкой известняков и подвернувшихся попутно габбро-диоритов образовали мощняцкую зону скарнирования, а потом, ослабев, остывая, доцыркнул и самые последние, уже низкотемпературные, гидротермальные струи с рудной минерализацией, привёдшие к образованию рудоносных скарнов и скарновых рудных тел. Всё как по полочкам разложено, всё как в лучших геологических фолиантах, которых не читал, и семи пядей во лбу не надо, двух хватит, чтобы разобраться, допереть-докумекать до такой ясной и простецкой истины. Померил свой лбище – боже, и одной нет, тогда, конечно, что с Лопуха взять? Соображаю узкой соображалкой дальше. Вполне закономерно выровненные высокие сопротивления пород участка объяснить массивным контактово-тепловым воздействием глубинного интрузива, лишившего породы в результате сауны значительной доли влажности и пористости. Выходит, надо искать фланги контактово-теплового купола, а для этого удлинять профили наблюдений, но мне такой работы в этом сезоне не осилить и до ноябрьского посинения. Остаётся принять компромиссный вариант: удлинить один центральный профиль и поперечный связующий. Мне такого доказательства будет достаточно, другим – не знаю, мыслителю вообще никаких доказательств не хватит, это точно. Пусть бурит-упирается на Детальном и не лезет не в своё собачье дело. Спасибо и на том.
Опять у меня засвербило под хвостом, зашумело от диффузорной шариковой бестолкотни в мозгах, приспичило немедленно бежать, бежать, делать, делать… По привычке клянусь: умру, околею, но сделаю, тем более, что выхода нет, и лучше сдохнуть от холода, чем от стыдобушки. Прервал послеобеденную сиесту, сложил в кучу все бумаги, схватил топорик, буссоль, измерительный шнур и почти бегом, спотыкаясь костылями и натыкаясь скелетом, помчался на центральный профиль. Короче, пока парни, ни о чём не подозревая, старательно дорабатывали, радуясь, профили, я как помешанный на дерьме замешанный подкинул им дополнительную непыльную работёнку по маршрутам. И надо же – не зазря: на всех четырёх продолжениях купол, родимый, выположился. Бог, он всегда на стороне чокнутых.
Обработал, дооблизывал всё, что есть, радуюсь, распираемый неразделённой эйфорией, и так хочется с кем-нибудь поделиться, аж в пятках зудит. Дай, думаю, схожу к соседям, посмотрю, как у них не ладится, а заодно похвастаюсь волейбольному другу своими умопомрачительными достижениями. Он-то – нейтральный судья, без надобности не полезет в бутылку, может, что и дельное подскажет с геологической точки зрения. Подсказывать, правда, нечего, и так всё на ладони – быть на Углу месторождению на Ленинскую, которую мне не надо. Вздохнул тяжело и подался на первую рецензию, дав парням двухдневный отдых, но не отпустил совсем – мало ли какая дикая мысля втемяшится ещё в дурную голову в оставшиеся благоприятные октябрьские деньки.
Вышка стоит, не сгорела, дизель воет, не сломался, бур крутится, не заклинило, буровики тоже не на рыбалке, и Кузнецов, к сожалению – а вдруг попрёт меня с моими ясными фактами по кочкам! – на месте, в будке. Не отвертишься, раз пришёл, придётся исповедоваться.
- Привет! Чё, - спрашиваю для затравки, - выбурили? – Он встаёт из-за стола, подаёт руку, улыбается, видно, рад, что оторвали от занудных дел, а может – и мне обрадовался.
- Торичеллиева пустота, - радует измотанную душу. – Первую скважину остановили в жерле, вторая – на подходе к нему. Никаких признаков приличного оруденения и в помине нет. Так, попадается всякая прожилково-вкрапленная мелочёвка. Химики, - обзывает без вины виноватого, - вы, геофизики, туфтоделы.
- А вы бы, - отбрыкиваюсь от лестного ярлыка, - проткнули аномалию вертикально по центру, и вся наша химия вылезла бы наружу без лишних затрат. Вам же, - подначиваю, - метры нужны. Вы их и получили, чего жаловаться-то?
- Ладно, - соглашается, - пробурим и по центру. Ты садись. Какую ещё химию принёс? – показывает глазами на рулончик у меня под мышкой.
Развернул перед ним документальные сокровища, рассказываю, что в них. Ему рассказывать легко, можно сколько угодно путаться, сбиваться, косноязычить, повторяться, противоречить самому себе, перескакивать с одного на другое вперёд и взад, отвечать одновременно на уточняющие вопросы. Вижу по глазам, что ему интересно, тоже слегка задымился, а я с самых первых слов горю, шиплю от волнения, чадю от усердия и потрескиваю от возбуждения. Растёкся древом и жду положительной реакции, а он, невежда, почему-то молчит, всё разглядывает мои совершеннейшие по исполнению схемы с изящными подтирками до дырок – так и хочется в них заглянуть, чтобы увидеть, что там, глубоко в недрах, кумекает что-то про себя и первым делом спрашивает о том, о чём из приличия можно бы и не спрашивать:
- Вторичных ореолов нет, что ли? – Сознаюсь, как побитый пёс, что, к сожалению, нет готовых анализов на руках, что они в лаборатории, и надо за ними идти, а некогда. Успокаиваю, что и без них всё ясно, куда ещё яснее, но он, нахмурившись, не верит. Для геолога только геохимические ореолы – самая понятная геофизическая информация, которой сполна можно доверять, остальное, как он выражается - химия. – Тебе, - придирается, сорвавшись на ореолах, - очень стоит доказать, что известняки горы и найденные принадлежат к одному массиву.
- А как, - спрашиваю по-идиотски и расстраиваюсь, что он так быстро усёк слабое звено.
- Да как хочешь, - ерепенится Дмитрий. – У вас всякие приборы, методы, вот и доказывай, - смеётся вдруг, - химичь. Слушай, - взбадривается, - у тебя есть где переночевать? – Я не сразу и врубился, о чём он, а когда сообразил, обрадовался до чёртиков, обещаю:
- Я тебе целую палатку забронирую за бесплатно со всеми коммунальными удобствами в кустах и даже собственноручно перину сделаю из лиственницы. – Он удовлетворённо смеётся.
- Ладно, - обещает, - жди завтра, посмотрим на местности, что есть в твою пользу. – Ещё потрепались о том, о сём, о предстоящем зимой чемпионате района по волейболу, который, мордой в грязь, надо выиграть, на том и расстались.
Прибежал в лагерь, собрал своих, с нетерпением ожидающих команды собирать манатки, и огорошиваю:
- Мужики! – сообщаю. – Нам ещё предстоит здесь поставить жирную точку. Работы на пару дней, - хотя не сомневаюсь, что и недели не хватит.
- А успеем? – спрашивает, кислясь, Сулла. – Уже мухи белые летают.
- Какие мухи? – кипячусь. – Где ты их видел? – Я так в упор не видел и не помню, как они позавчера ночью покрыли всю землю. Солнышко взошло, и все исчезли, как не бывало. Стоит ли зацикливаться на какой-то несвоевременной природной катаклизме? – Если вы несогласные, - объявляю, - то я один буду передвигать схему и делать измерения: другого выхода нет.
Все молчат, соглашаясь, наверное, с тем, чтобы я ишачил в одиночку, но Сулла разрушает молчаливое единогласие:
- Ладно, - говорит, - Иваныч, поставим тебе жирную точку.
И я, не медля, пока остальные не очухались, даю команду:
- С утра, - распоряжаюсь зычным командирским фальцетом, - делаем новую схему измерений, а Степан пусть идёт за пулярками – напуляет с десяток и затушит с лучком и травами в винном соусе из лимонника: вечером у нас будет очень нужный гость. Не подведёшь? – спрашиваю охотника.
- Никогда, - ручается Стёпа и за себя, и за ружьё.
Успокоенный, забираюсь в палатку, в который раз разворачиваю вымученную тяжкими трудами и раздумьями схему, маракую, что бы такое сотворить, чтобы без всяких-яких стало ясно, что известняки – одно целое. Но ничего новенького, сверхординарного, на выдохшийся ум не приходит, и решаю ставить простенькие короткие вертикальные электрозондирования, такие, чтобы дальние электроды уходили за предполагаемые субвертикальные контакты хотя бы на одну-две измерительные точки. Прикинул по линейке – хватит и километровых разносов: и то легче. Инструкция по электроразведке, как и именной кольт, всегда при мне, на дне рюкзака. С трудом добыл, выписал нужные разносы измерительной и питающей линий, и очень тяжело вздохнул, представив, как нам будет трудно и муторно, поскольку ни работяги, ни я никогда не занимались интеллектуальной электроразведкой. Но что делать, не боги горшки обжигают, а самоуверенные нахалюги вроде меня. Вылез из палатки, собрал все батареи БАСовки, упрятал в семейный рюк и сделал соединительный розеточный вывод. Темнеть стало. Здесь, в долине под горой, темнеет особенно рано, а руки чешутся. Выбрал при свете костра две катушки с лёгким ходом, оставил на них по 1,5км провода, лажу гроздья электродов, и мужики подсоединились, помогая, - хорошие всё же у меня парни! Заодно, разогнавшись, смайстрячили и измерительные коротышки. Так, нежданно-негаданно и сработали всю схему, хоть выходи на профиль. Жалко, что луна – не солнце. Смотрю, а вокруг неё матовый венчик – значит, быть поутру морозцу. Неужели помешает? Не должно быть такого, прорвёмся! Верю, но этого – ой как мало!
Утром поднялся с трудом: кости ломит – всегда так, когда настроишься на окончание работы, шкуру трясёт, того и гляди отстанет от скелета, зуб на зуб не попадает, особенно если какие вырваны, так и хочется плюнуть на жирную точку и нырнуть опять в мешок, спрятаться с головой, и пропади всё пропадом! Что мне, больше всех надо? Ничего нет хуже, как быть мелким начальником. Это только в бою командир спешит позади всех, а на работе он всегда первый начинает, иначе никто не пошевелится. Сашка, засоня, конечно, проснулся, но не шевелится, ждёт, может, я расхочу работать. Кое-как разжёг костёр, взял чайник, зябко поёжившись, пошёл за водой к ручью. Мокрая земля замёрзла за ночь, хрустит под ногами, роса, выпавшая с вечера, превратилась в густой серебристый иней, кругом бело, от воды поднимается лёгкий стылый парок, аж жуть! Одно греет: такие лёгкие заморозки в начале октября – явление временное. Они напоминают о близком предзимье, о том, что пора домой копить жирок, а не мотаться, тратя последний, по тайге. Днём оттает, потеплеет, и пойдёт чехарда: тепло - холодно, тепло - холодно, пока погода через пару недель окончательно не остановится на последнем. Но это ещё потом, а пока надо вкалывать.
Всего наметил, скупясь, шесть ВЭЗов. Начали с дальнего, через найденный известняк. Сопротивления сразу круто полезли, увеличиваясь, вправо, а потом кривая ни с того, ни с сего сделала резкий финт влево, изломавшись в сторону низких сопротивлений, и сколько я ни бился, переставляя электроды и так, и сяк, ничего не помогало. Хотел выругаться от души сразу и по матушке, и по батюшке, и в бога, и в дьявола, да услышал, как кто-то ломится к нам снизу по склону и придержал язык. Ветки раздвинулись, смотрю – Кузнецов, а за ним – батюшки светы! – тяжело дыша, поднимается толстенький лысый коротышка, еле узнал в нём его величество Короля Романа. Вот это визит! Подошли, поздоровались, монарх по-простецки, за руку, и со мной, и с Бугаёвым.
- Пришли, - сообщает, - посмотреть, что у вас тут необычного.
- Вот, - пинаю бугорок у треноги с прибором, - известняки есть скрытые, в том направлении – скала, а чуть правее – габбро-диоритовый массив. – Достал и развернул кальку, на которую скопировал свою схемку.
- Здесь мы? – спрашивает Дмитрий, показывая пальцем.
А Роман:
- Не будем, - говорит, - их задерживать, сами разберёмся, - и ко мне: - Вы когда кончаете?
- Даже не знаю, - мнусь, - скорее всего – поздно.
- В любом случае, - решает, - встретимся вечером, расскажешь, что тут у тебя, - и они с Кузнецовым дружно затюкали молотками в моей яме с известняками, а я скомандовал передвижение электродов и снова, как назло, получил точку в финте. Это на бумаге всё быстро, а на ВЭЗах – всё медленно. Решил вернуться на разносы, где была точка с большим сопротивлением, повторил – нет, не ошибся. Опять возвращаюсь на финт – то же самое. Король с Кузнецовым давно ушли, а я застолбенел и не знаю, что делать дальше. И вдруг – озарило! Балда ты, говорю сам себе, и дети забалдеют от тебя, храни их боже, как не мог догадаться, что загибок на графике как раз и есть то, что надо – он фиксирует пересечение питающими электродами геоэлектрического контакта, когда токовые линии натыкаются на изолирующую вертикаль известняков, вследствие чего и падает сопротивление. Даже вспотел от облегчения. Сейчас, тороплюсь, проверимся на втором профиле. Перетащились, замеряю – есть финт, есть граница известняков, значит и они сами продолжаются в сторону скалы. Не могу определить на какой глубине, но есть, и этого не мало. Эврика! Молоток, Вася! Кумпол ещё не загнил, варит. Решил для надёжности повторить весь ВЭЗ. Все измерения – тюлька в тюльку. Самое время кого-нибудь расцеловать, да некого: Бугаёва – противно, не поймёт ещё и врежет по сопатке, а невесты в нужный момент нет. Больше, однако, сделать не успеем. Смотались, перетащили схему на следующий профиль и уже в сумерках заторопились в лагерь. До него о-ё-ёй сколько топать, а в носу уже свербит от запаха рябчатины, и на языке ощущается вкус обсосанных косточек. Рвём вниз так, что пятки сверкают.
Король со своей свитой сидят у костра, внюхиваясь в раздражающие запахи из самой большой нашей кастрюли. Рядом стоят плотно набитые рюкзаки с прислонёнными к ним грязными молотками.
- Иваныч, - встретил, заговорщицки улыбаясь, Степан, - всё о-кей!
- Если, - шепчу, - им по паре отвалить, другим достанется?
- Всем достанется, - уверяет шеф-повар, - умывайся скорее. – Я поморщился: и что за дурная привычка у хороших людей напоминать о противном? Пришлось идти к ручью и заставлять истомлённых гостей ждать.
Хитрый Стёпа сам наполнил нам миски и отправил шамать в палатку, и что там досталось всем остальным, не знаю, но, судя по частому хрусту костей и весёлому смеху, обиженных не было.
На сытый желудок любые материалы выглядят прилично, а о моих и говорить нечего. Повторил Королю последовательно и внятно то, что рассказал Кузнецову. Он выслушал, не перебивая, и талдычит то же самое, что и Дмитрий:
- Характер вторичных изменений пород на участке, - говорит, - свидетельствует о мощной зоне интенсивного скарнирования, но, как ни крути-верти, этого мало. Нужны хотя бы какие-нибудь зацепки о рудной минерализации и, в первую очередь, данные геохимии. Мы, - сообщает, - отобрали сколки, сколько могли, и сделаем химические анализы, но и ты не тяни со спектральными анализами. – Лажово ему так рассуждать – «не тяни», а как я отсюда дотянусь до них? А он, словно подслушав, предлагает: - Я завтра вечером, часа в четыре, уезжаю, давай со мной. – И встаёт, как будто договорились, хотя я молчу, не зная, на что решиться. Выбираются они из палатки и берутся за тяжёлые рюкзаки. Дмитрию-то что, у него плечи шире моих широких, а Король, чувствую, если влезет в лямки, то далеко не уйдёт.
- Стёпа! – зову палочку-выручалочку. Он – тут как тут. – Помоги, - прошу, - Роману Васильевичу дотянуть рюкзак до буровой. Назад найдёшь дорогу в темноте?
- Запросто, - не сомневается опытный таёжник.
- Да я сам, - отказывается Король, отходя от рюкзака. И ушли они втроём.
Сижу в палатке, пересчитал сопротивление, перерисовал кривые начисто, нанёс точки скрытых контактов по обе стороны известняков, и то – хлеб. Лежу, размышляю: ехать или нет? Бросать ВЭЗы - ой как не хочется, оставить измерения на неопытного Бугаёва – боязно: а вдруг что не заладится? Потеряем дорогое время. Да и за наблюдаемой кривой следить надо, мало ли что она выкинет. Ладно, решаю, с утра сделаем точку, а там видно будет. Незаметно и закемарил. Разбудил радостный вопль Суллы:
- Мужики! – орёт, не уважая чуткий сон начальника. – Бутылку принёс!
Сашка, затихший было в мешке, ожесточённо забарахтался, торопясь расстегнуть неподатливые палочки-пуговицы, вылез в одних трусах и рванул, малявка-алкаш, на призыв. Слышу, и остальные радуются. Ну, Король! Сорвёт завтрашнюю работу, налижутся вшестером из одной бутылки вусмерть – не встанут утром. Вот и оставь их без пригляду. Нет, не поеду. Выполз тоже. Костёр уже горит вовсю, и все вокруг с горящими жаждой глазами, а виновник закостёрья разливает на глазок, боясь ошибиться лишней каплей, и у меня спрашивает:
- Иваныч, где твоя посудина?
- Мне, - мужественно отказываюсь, - не надо: у меня аллергия на спиртное.
- Как это? – удивляется Стёпа неизвестному вредному влиянию лекарства.
- А так, - объясняю, - чем больше выпью, тем больше хочется.
- Во! – встревает один из бугаёвских бичей. – И у меня так: нажрусь до зелёных чёртиков, а всё мало. – Он, наслаждаясь, медленно высосал мизерную порцию, долго вытряхивал в рот последние капли, с удовольствием облизал повлажневшие губы и заварил в несполоснутой кружке крепчайший чифирь. – Как-то, - продолжает, - до того осточертели гады, что стал их ловить, чтобы придушить поодиночке. Где там, выскальзывают, вдруг из маленьких превратились в больших, ходят по тёмным улицам как ни в чём не бывало, шатаются из стороны в сторону. Сейчас, думаю, я хоть одного заделаю. Встал за угол дома, жду. Как только он вырулил из-за угла, хвать за глотку, а он, подлюга, не предупреждая, хрясь чем-то по башке – искры из глаз посыпались и сознание отключилось. – Борец с нечистой силой взял настоявшийся, укрепляющий нервную систему напиток, отхлебнул, выплюнул попавшие чаинки. Остальные тоже принялись за крепкий чай, и я – на него у меня аллергии нет. – Да, - продолжает добровольный трепач. – Очнулся в вытрезвиловке. Оглядываюсь, лёжа на спине, какая-то необычная, не наша – нашу я до последнего ржавого пятна на грязном потолке изучил. А тут – чисто, стены выкрашены в чертячий цвет, под высоким потолком матовые лампы еле светят, лежаки цементные, накрытые тоненькой клеёнкой, никто не блажит, не орёт, не матерится, и все лежат голые – и мужики, и бабы, с неприкрытой срамотой. Холодрыга – ужасная! Перевернулся набок, поджал колени к животу, да разве собственным растраченным теплом согреешься? Башка болит, раскалывается, аж дёргает. Пощупал – здоровенный шишак и кровавая короста сверху. Ничего себе, матерюсь, огрел, чертяка! Кое-как поднялся на ноги, голые ступни на цементном полу скрючились, ищу, чем бы накрыться – ничего нет, всю одёжку, чтобы больные не удрали, спрятали в каптёрку. Какие-то новые методы выздоровления на нас испытывают. Остальные лежат себе на спинах, синие, а не мёрзнут. Ткнул в бок одного, другого – холодные как лёд и не шевелятся. Вот нажрались! Подошёл к столу, где стояли какие-то банки с какой-то жидкостью, может, думаю, опохмелка какая. Нюхнул из одной и чуть опять не отключился, а во второй – знакомый запашок, приятный. Палец обмакнул, лизнул – точно, он, родимый. Перекрестился на всякий случай, глотнул взасос, тепло потекло по нутру – кайф! В ёмкости не меньше литра, корешам тоже можно уделить. Но сначала, конечно, сам согрелся как следует, а когда и стены, и потолок, и кореша нормально поплыли в глазах и стало очень тепло, принялся вливать в глотки лежащим, чтобы и они, болящие, согрелись и оклемались, а то одному скучно: не поболтать, не чокнуться, не обняться. Всем досталось, и мне осталось, допил остатки и снова залёг на лежанку, пусть теперь вытрезвляют. – Рассказчик долил в чифирь кипятку и отставил настаиваться по второму разу. – Очнулся во второй раз, смотрю, врач у стола проверяет банки, тоже, наверное, опохмелиться хочет, а нечем. Взял нож, ещё какую-то блестящую штуковину, подошёл к ближнему голышу и всадил прямо в брюхо. Я со страха как ойкну, он поднял голову, успокаивает меня: «Погоди чуток, этого вскрою и за тебя возьмусь». У меня опять из башки через глаза искры посыпались. «За-а-чем?» - заикаюсь от страха, и хмель без опохмелки пеленой сползает. «Как зачем?» - удивляется, глядя исподлобья. – «Надо же узнать, отчего ты сдох!» «А чё», - оторопел я, - «я сдох?». «Посмотри», - советует, - «на себя, сам поймёшь». Посмотрел – вполне приличный вид, как у всех в бане. «Может, от гриппа?» - подсказываю, резаться-то и сдохлому не хочется. «Выясним», - обещает и уходит в какую-то каморку. А я как спрыгнул с лежанки, как рванул в дверь на улицу, захочешь – не догонишь. День яркий, народ ходит, а я зажал ладонью муди и чешу что есть силы к себе на хату. Бабы смеются, и не всякая отворачивается, мужики гогочут, кричат вслед: «Что, муж застукал?». - Парни мои смеются, представляя кросс голышом. – Вот до чего доводит, - досказывает гриппозник, - эта самая… как ты назвал, начальник?
- Аллергия, - подсказываю.
- Во-во, она самая. – Ещё немного посмеялись, пообсудили историю тяжёлой болезни и разошлись.
Утром окончательно решил, что надо ехать. Вызвал в кабинет Бугаёва, внушаю, что мне надо по требованию Короля отлучиться на базу для передачи материалов на день, может, на два, и ему, Михаилу, придётся заканчивать ВЭЗы. Сегодня один сделает в моём присутствии, а остальные – самостоятельно. Когда кончит, пусть переезжает на Детальный-2 заканчивать естественное поле и захватит мои вещи, потому что я сразу приеду к нему. Ещё раз, на бумаге, повторили технику и методику наблюдений ВЭЗ, и он, не возражая, ушёл, а мне – стыдно. Зову Суллу. Приходит с весёлыми глазами, открытой улыбкой, бодрый и подтянутый, любо-дорого смотреть на парня, чувствующего тайгу родным домом. Даю и ему наказ: после ВЭЗ переезжать в базовый лагерь и помочь до конца сезона маршрутникам. Сашку пусть возьмёт с собой на случай подмены кого-либо. Кличу ординарца, объясняю ситуацию и ему, он не возражает, только просит разрешения поработать с прибором – разрешаю. Всё! Распоряжения отданы, концы подрезаны, а уходить не хочется.
На третьей точке зондирований получился похожий график, только финт уполз дальше – то ли мощность известняков за поперечным разрывом увеличилась, то ли контакт выположился вверху, но это не важно, важно то, что известняки на ВЭЗ представляются крупным единым телом. Михаил работал спокойно и уверенно, без дёргания и, главное, без сомнений. Успокоенный, я попрощался с братвой и сиганул в лагерь, собираться. А что собираться-то, когда всё в рюкзаке ещё с вечера? Времени осталось, хоть отбавляй. Послонялся по лагерю, попил чаю, пожевал без аппетита сухарей с утренней застывшей кашей, привёл в порядок одежду, надел вместо растоптанных и разорвавшихся кед выходные нечищеные кирзачи. Чего, думаю, тянуть? Хуже нет, как ждать собственного отъезда. Взвалил рюк на плечи и, не спеша, потопал на буровую.
Как ни тормозил, а пришёл около трёх. Рву дверь будки на себя:
- Можно? – и сразу понимаю, что нельзя: сидят за столом друг перед другом двое, морды красные, глаза влажные, на столе хлеб нарезанный, солёная горбуша накромсанная, крупная луковица и эмалированные кружки пустые. Бутылёк спрятали, знают, что на работе пить нельзя. И мне потому не предлагают, не дают ошеломить редкой интеллигентской болезнью, у них-то точно никакой аллергии не бывает. Твёрдо решаю, что ни за какие шиши не буду ни техруком, ни главным, никакого здоровья не хватит квасить и в поле, и в командировках, и на конференциях, и после бани…
Король сам вылез из-за стола, ничего, не шатается, только лыбится от внутреннего удовольствия, за ним – и Димка, оба здороваются.
- Пора, - говорит Роман и намеревается взять в углу хорошо набитый рюкзак. Я, конечно, молодецки перехватываю лямки и волоку наружу, в одной руке – свой, во второй, могучей – его, тяжеленный. А Дмитрий добавляет ещё один, плотный и подмоченный, не иначе, как с рыбой. Знатно отоварился шеф, не зря съездил в поле. Лёгкой серной, нет – лёгким серном вскакиваю в кузов, принимаю рюки и устраиваюсь на боковой решётчатой скамейке ГАЗ-63 у кабины. Кузов заставлен ящиками с керном и пробами, пришлось ноги взгромоздить на них так, что коленки оказались на уровне ушей. Ничего, плохо ехать – лучше, чем хорошо идти. Из десятиместной палатки бегут двое, согласные со мной. Король с Дмитрием ещё о чём-то переговорили – времени им на рабочий разговор не хватило за бутылкой! Главный, но короткий как не главный, залез в кабину, остающийся поднял руку облегчённо, мотор взревел, и мы покатили по новой дороге, которую вскоре – я не то, что верю, я просто знаю – продолжат до Уголка и заасфальтируют.
Довезли меня до самой конторы. Вытряхиваю на землю обстуканные на плохой дороге кости, и Король вылазит из кабины.
- Василий, - говорит, - ты вот что: готовь материалы по участку к передаче нам.
Я и без напоминания сделал бы, а сейчас для понта бормочу:
- Да я как… Коган должен…
Роман усмехается:
- Не знаешь, что ли? Когана нет.
- Куда он девался? – удивляюсь, оглоушенный невообразимой новостью. – А как же месторождение на Детальном?
Король не усмехается, а ржёт:
- Уволился и уехал, когда узнал, что первая скважина пустая, - и ко мне по делу: - Ждать, когда вы разберётесь с техруками, некогда. Материалы – твои, никто их лучше не знает – тебе и передавать.
Опять я мнусь, слегка пришибленный, никак не могу опомниться, что все мы в партии осиротели без единственного мыслителя.
- Мне, - объясняю, - ещё надо ВЭЗы кончать, чтобы проследить известняки.
- Не тяни, - приказывает как своему подчинённому, - когда управишься?
- Через два дня, - беру на себя, как обычно, предельные сроки.
- Хорошо, - соглашается. – Как кончишь, оформляй – и прямо ко мне. Не забудь про ореолы и обязательно приложи подробную объяснительную записку. Договорились? – Куда деваться – конечно, договорились.
Рабочий день давно кончился, окна в конторе темны и пусты, двери на запоре, Банзая давно уволили по сокращению административных штатов. Пошёл я восвояси. И дома никого. Открыл дверь, зажёг свет, пахнуло застоявшимся нежилым духом. На столе малюсенькая писулька: «Спасибо за приют. М.» Спасибо за спасибо, ну и слава богу, что нет. Не осталось у меня никаких сил ни на невесту, ни на Лунную. Разогрел кашу с тушёнкой из последней оставшейся банки, навернул, запил пустым кипятком и на боковую. Долго не мог заснуть, привыкая к мягкой постели и непроизвольно выискивая удобное положение для костей. Ясно, что Марье, т.е., Маше неудобно стало мозолить глаза злоязычному бабью, вот и ушла. Завтра схожу в больничку, выяснимся, дело поправимое, но вот зачем меня Король выдернул с участка? Не мог разве на буровой сказать о передаче материалов, там бы и о сроках договорились, и не надо было бы ехать сюда и терять драгоценное время. Не жалеют начальнички ни сил, ни времени подчинённых. Ему что – наклюкался, рыбы набрал и домой, а мне, бедолаге, - мотайся туда-сюда по его капризу. И когда эта маята, наконец, кончится, когда я, наконец, замру Розенбаумом за камеральным столом над моделями? Всё, и начальником отряда, мальчиком на побегушках, не хочу быть. Хватит, откажусь – только оператором.
Если все летние дни были хотя бы в полоску, зеброй, то этот – сплошь чёрным, сажистым. Густо темнеть начало с лаборатории, в которую я помчался первым делом. Начальник лаборатории на моё запыханное требование немедленно выдать анализы наиважнецких проб строго и равнодушно посмотрел поверх очков, сползших на кончик носа, не отвечая, полистал какой-то журнал и сообщил пренеприятнейшее известие о том, что таких проб на сжигание вообще не поступало. При-е-ха-ли! Как так, завожусь, их должен был сам Рябовский сдать. Начлаб ещё раз спокойно посмотрел на меня, но уже через очки и пошёл наружу, а я, не отставая, за ним, и там, под навесом, мы и обнаружили несчастные пробы, отобранные моими трудовыми мозолистыми руками и вынесенные горбатой пролетарской спиной. Их, объясняет, надо оформить как полагается, и недельки через две-три получите результаты, если начальник партии наложит резолюцию о срочном исполнении заказа. Ушёл он в лабораторию, а я поник в полнейшей прострации, и только одна мысль метрономом лупит по мозгам: передачи материалов не будет, не будет и моего месторождения. Выходит очкарик, подаёт бланк, но, видя мою беспомощность, заполняет сам торчащим за ухом чернильным карандашом, проверяя номера проб, написанных Сашкой на мешках. Идите, советует, к Шпацерману.
У Шпаца – Зальцманович. Здороваюсь, буркая.
- Поздравь, - говорит начальник, показывая глазами на Сарнячку. – Сарра Соломоновна приказом по экспедиции назначена исполняющим обязанности техрука партии.
Вот и ещё одна тёмная полоска приложилась к лабораторной.
- Сочувствую, - не уточняю кому и кладу на стол заявку.
- Ненормальный! – вскипает новая мыслительница и выскакивает за дверь. Я никак не реагирую, у нас с ней давно установились прочные отношения, которые никакими должностями не изменишь. Трудно ей, дуре, будет со мной, умным, нельзя, чтобы подчинённый был умнее начальника.
- Да… - тянет Шпац, провожая глазами неуравновешенного технического помощника. – Шмыганули жиды – слышал? – остался старый еврей, - он хмыкнул, не разжимая рта.
- А кто ещё, кроме Когана? – интересуюсь, жалея, что Сарнячка не шмыганула.
- Трапер с Рябовским, вся техническая троица. Чёрт с ними, - отметает дезертиров мощной рукой. – Что за пробы? – берёт заявку в руки. Объясняю суть дела, сообщаю требование Короля о срочной – в пять дней – передаче материалов по участку Угловому.
- Иначе, - пугаю, - не избежать неприятностей от экспедиции, а может быть и от Управления.
- А-а, - опять мотает рукой, - неприятности обязательно будут, если не кончим участки. Как там у тебя, надолго застряли?
Обещаю – опять обещаю! проклятая доля начальника участка! – завершить работы за неделю - дней за десять, если не помешает снег.
- Вот, - подтверждает он, - если… Так что, давай-ка возвращайся на участки, а передачей материалов займётся Зальцманович, ей по должности полагается.
Я молча соглашаюсь, а он, наверное, не знает, что плохо иметь умного подчинённого.
- Вы, - прошу смиренно, - скажите ей сами, пока я здесь. И Королю сообщите на всякий случай по телефону.
- Ладно, - соглашается, - позови Сарру, - ставит резолюцию на заявке и отдаёт мне, а я опрометью бросаюсь выполнять важное распоряжение. Да и подумать надо, как быть в новой матовой ситуации. Только в дверь…
- Подожди, - останавливает начальник и молчит, бесцельно перекладывая бумаги на столе. Собрался с духом и мажет новую чёрную полосу на моём дне: - Не будет тебе квартиры как обещал, - и глаза прячет. – Профком, партком и комсомол отказали, а я не сумел отстоять. Однокомнатную отдали Зальцманович, остальные – семейным. – Поднял глаза: - Говорил я тебе – женись! Тем более что и невеста есть. Чего тянул? – нападает, защищаясь. – Твёрдо обещаю, - продолжает, но зуб ногтем не дерёт, так я ему и поверил во второй раз, - в следующем доме обязательно будет, своей властью дам, - мог бы и сейчас, думаю, да не захотел с новым техруком ссориться, - только женись. – Стою, слушаю с опустошёнными мозгами и скрючившейся душой и ничего не хочу: ни месторождения, ни квартиры, ни невесты, ничего… оставьте, наконец, меня в покое, а то чокнусь. Вышел молча от щедрого начальника, не умеющего держать слово или не считающего обязанным держать его для подчинённого, и побрёл, оплёванный, старческой шаркающей походкой в камералку. Поздоровался чуть слышно. Без Коганши и Траперши стало пусто и очень тихо – никакого жужжания. Гляжу, Розенбаум со своими двумя техниками уже, счастливец, дремлет. Дверь в техруцкую келью приоткрыта. Заглядываю:
- Вас вызывает начальник. – Больше мне здесь делать нечего. Выхожу в коридор, а навстречу – старая любовь: Алевтина. Увидел её, и как молнией по башке.
- Алевтина Викторовна! – ору, забыв про все предательства. – У вас есть анализы по пробам, что вы отбирали на Угловом по детализационным маршрутам?
- Что так срочно? – улыбается дружески – ну, женщина! – Даже не поздоровались.
- Здрасьте, - отвечаю послушно, - так есть?
- Не знаю, - морщится, - пойдёмте, узнаем в лаборатории. – Да, - сообщает в нетерпении, - я теперь старший геолог.
- Поздравляю, - говорю без энтузиазма. Мне её повышение до фени, мне анализы позарез нужны. Оказалось – есть! Ура!.. Ура!.. Заявку, что подписал Шпац, скомкал и выбросил.
- А что случилось-то? – любопытствует женщина. – Почему такая спешка? – интересуется старший геолог. Я смеюсь, мне радостно, сейчас для меня все люди хорошие: и она, и Сарнячка, и Шпацерман…
- Месторождение, - подмигиваю, - наклёвывается.
- Ещё одно? – ехидничает.
Подожди, злюсь за сравнение, скоро не так запоёшь, товарищ старший геолог, это я тебе говорю, лучший начальник отряда. Проглотил обиду, прошу полевые журналы, чтобы расписать анализы по маршрутам и пикетам и вынести на свою схему. Для нанесения маршрута понадобятся и свои журналы, не забыть бы. Пошли в контору, беру журналы и больше мне здесь делать нечего. Только намылился на выход, Шпац выходит из кабинета.
- Зайди. – У него сидит и. о. техрука, шваркнула по мне жёлтым взглядом и отвернулась. – Король, - сообщает начальник то, что я и без него знаю и в чём не сомневался, - требует, чтобы ты подготовил и передал материалы, поскольку знаешь хорошо. – Сарнячка тоже разжала ядовитую пасть, обнажила клычки и дарит настоящую новость:
- Дрыботий с Антушевичем настаивают, чтобы ты занялся проектированием на следующий год и был бы автором геологического отчёта за два года, - скромно потупляется и тихо добавляет, - вместе со мной.
Сам не ожидая, я расхохотался, и чем больше глядел на их недоумённые постные рожи, тем больше ржал, захлёбываясь нервным смехом. Надо же – всем я, оказывается, нужен, везде нужен – во всех дырках затычка, что они без меня? Нуль с минусом! Ничего не могут. Еле унялся, глаза вытираю, говорю покровительственно:
- Вы пока решите между собой, чем мне заняться, а я пойду собираться, - и уже на выходе Шпацерману: - На машине не подбросите?
- В ремонте, - цедит сквозь зубы.
- И на том спасибо, - благодарю, вспомнив, что видел, как сломанный газик резво выкатил за ворота.
Собраться мне, холостому и вольному - дело минутное. Вскинул на плечи почти не разобранный рюк, и давай бог ноги из этого змеепитомника, проверить, как там мои будущие семейные кандалы. Открываю дверь в знакомый цех по ремонту человеческих деталей, вижу, плетётся по коридору знакомая до боли в колене фигура.
- Ксюша! – зову. Лениво оборачивается, зевает, аж скулы разъехались наперекосяк.
- А-а, это ты, Лопушок? Пришёл устраиваться на зиму?
- Ага, - подтверждаю догадку доброй сестры, - есть местечко потеплее?
- Есть, - радует, - в реанимации свободно.
- Придержи, - прошу, - лет через пятьдесят приду.
- К тогдашнему времени, - не жмотится, - я тебе теплее местечко приготовлю – деревянное с красным крепом.
- Договорились, - соглашаюсь и меняю интересную тему на более интересную просьбу: - Будь другом, позови, - прошу, делая скорбные глаза, - Марью. Срочно надо. – А зачем срочно, не знаю. Что скажу-то? А-а, ладно, думаю, спрошу про экзамены, волновался, мол, как сдала сессию. Может, какие задачки по математике и физике надо помочь сделать?
- Вам, мужикам, - ворчит Ксюша, - всегда нас срочно надо, а потом в упор не видите. Сейчас поищу, - и уходит. Через пяток долгих минут возвращается, не спеша: - Не может – на операции.
Вот и ещё одна тёмная полоска в сегодняшнем беспросветном дне. Как это не может, злюсь, когда родной жених пришёл по срочному, неотложному делу, не пожалел своего дорогого времени? Сломя голову должна бежать, повиснуть на шее, горячо шептать в ухо, что рада, что любит… стоп, стоп – разогнался, идиот! На такие слова придётся отвечать своими, а мне ещё материалы передавать, и квартира умыкнулась. Другие, вон, хирурги, перекуривают во время операции, бросив истекающего кровью недорезанного пациента на произвол судьбы, а она, видите ли, не может. Цаца какая!
- Чё передать-то? – обрывает невесёлые мысли Ксюша.
Встряхиваю кудрями, разросшимися опять как попало, собираю волю в… Почему её собирают в кулак? Посмотрел на свой – много не поместится, да и на отшибе от основного тела зачем-то. Нет, я собираю её, я чувствую, чуть повыше пупка, в месте с красивейшим названием – солнечное сплетение, там она у меня отныне будет, железная, покоиться. Собираю и небрежно прошу:
- Передай, - говорю, цедя весомые слова сквозь непреклонно сжатые зубы; одного у меня, правда, нет, и сквозь дырку просачивается лишнее, - что я не приходил. Всего вам, - и ухожу в полной уверенности, что обязательно сообщит о том, что приходил её чокнутый, а невеста обязательно примчится в приют, чтобы узнать, хотя бы из женского любопытства, зачем приходил. Я, знаток женских душ, никогда не ошибаюсь. Шестеро меня бросили, а уж сколько я – и не перечесть… Усмехнулся весело, освобождённо, и прямиком в тайгу. Торопиться, думаю, не буду, как бы ещё не случилась какая-нибудь чёрная полоса, приду затемно, в темноте цвета не различишь.
Иду, сам себе хозяин-барин, привычно отмеряю циркулем немереные метры-километры, посвистываю, радуясь, что ухожу от затхлой цивилизации в мир природной гармонии, а она, гармония, вот она, прёт через дорогу, не обращая никакого внимания ни на шумы, ни на запахи цивилизации, ни на длинную фигуру двуногого цивилизованного зверя. Движется коротким поездом к ручью, не спеша, смешно переваливаясь на неуклюжих коротких ножках и с чувством собственного достоинства, целая семейка: впереди толстенная большая барсучиха, а за ней в ряд, носом в хвост переднего, четверо толстеньких малышей. Морды чёрные, вытянутые, с рыльцем, богатые серебряные воротники, по крупу – полосы. Идут себе, не отвлекаясь на цивилизованную суету, у них дела поважнее – набрать побольше веса да переспать зиму без голодовки в уютной норе. Пристроиться бы шестым, и никаких тебе хлопот. Придержал ход, пропустил семейку, и опять привычно наддал, совсем разучился ходить медленно.
Свернул на геологическую дорогу, идти вольготно, легко, несмотря на то, что дорога полого лезет вверх вдоль склона. Внизу, среди кустов, обнажилась длинная поляна, на которой стоят в рядок стожки сена, заготовленные каким-то домовитым аборигеном для домашней скотинки, да только дикой о том невдомёк. Стадо грациозных косуль, играя зайчиками белых подхвостных зеркал, пристроилось к стожкам, выщипывая невысохшую травку. Они хорошо видели, что у меня нет ружья, и не боялись на таком расстоянии. Отщипнут и, пережёвывая, внимательно смотрят на безопасного человека, повернув на длинной шее притуплённую голову с большими округлёнными ушами. Самцы красуются маловетвистыми вильчатыми рогами, и у всех цвет начал меняться с тёмно-ржавого на серо-бурый. Я остановился, смотрю, они не выдержали моей угрожающей неподвижности и медленно, с достоинством, высокими прыжками удалились в чащу, ведомые старым самцом. Хорошо на душе! Мне с моими длинными ходулями можно бы и за ними. Подпрыгнул для проверки повыше и подвернул лодыжку. Козёл, ругаю себя, безрогий, тебе беречь надо ценное здоровье пока не передал материалы, а ты по дурости дёргаешься!
К Дмитрию не зашёл – быстро темнеть стало, а я – не Сулла, посветлу спотыкаюсь, а в темноте недолго и грохнуться мешком с костями. В лагере у нас тихо, но не так, как в камералке. Там – гнетущая, давящая тишина, а здесь – уютная, успокаивающая.
- Здорово, мужики! – кричу, и во всех палатках зашумели, полезли наружу как тараканы, думают, наверное, что я тоже бутылёк притаранил. Не дождётесь, аллергетики! Принёс, но только свежий хлеб, настоящие – не консервированные – помидоры и огурцы, кочан капусты, пяток луковиц и, что совсем понтово – укроп и петрушку, а ещё целых три кила свежей картошки – ешь, братва, не хочу, витаминный салат, поправляйся. Радости у пацанов больше, чем от бутылки.
- Как дела? – и мне по-начальнически удаётся спросить у Михаила.
- Нормально, - отвечает спокойно, - кончили.
- Давай журнал, - сиплю, а в умном лбе напряжённая жила задёргалась с гулом: неужели всё? Хватаю журнал и в палатку, зажигаю иллюминацию из двух свечей и нетерпеливо считаю сопротивления и строю кривые. Мама мия! Какие они закорюченные у горы! Представил, как бы я дёргался со схемой, стараясь получить что-нибудь получше. Хорошо, что отсутствовал. Конечно, надо бы сделать не восемь коротких симметричных ВЭЗ, а десятка три односторонних комбинированных по обе стороны известняков, но где взять время? Успокаивает то, что большие дела никогда не делаются без больших недоработок. Главное есть – я доказал, что известняки прослеживаются, и неглубоко, на каждом профиле, и пусть кто-нибудь возразит – голову оторву!
Без всякого удовольствия, в спешке, почавкал салата с варёной картошкой и снова засел за проклятущие бумаги. Часа три устряпал на то, чтобы разнести спектральные анализы в журналы и на схему детализационных маршрутов. Профили Хитров к местности не привязал, и пришлось мне – всё мне, господи, когда я, наконец, займусь нормальной сонной работёнкой, кое-как совместить маршруты и профили по собственной привязке при магнитной съёмке. Ореольчики-то есть, родимые, не сказать, чтобы уж очень, но есть. Средние по содержанию и вытянутые редкой цепочкой вдоль глубинного разрыва, они никак не намекают на крупное месторождение. Без геофизики чёрта с два догадаешься. Полюбовался малость, как они удачно улеглись на оси проводимости в центральной зоне низкого сопротивления, и решил, поскольку сна ни в одном глазу, сочинить черновик объяснительной записки. Холодно. Сашка спрятался в мешок с головой и давно сопит в оставленную узкую щёлочку. Растопил для комфорта печь и принялся за сочинение. Это я люблю, сгущёнкой не корми, а дай вволю посочинять и пофантазировать. Не прошло и двух часов, как объяснительная была готова. Посмотрел на часы – о-го!! – четвёртый. А спать не хочется. Как бы не заболеть бессонницей. Ещё раз прочитал, отредактировал и с сожалением спрятал с остальными бумагами и журналами в полевую сумку. Не спится, хоть убей. Потренировался ставить подпись, надо, чтобы выглядела просто, но элегантно, а у меня как ни выпендривался, всё получается «Лопух…» с закорючкой. Вздохнул тяжело: ну, кто поверит серьёзному документу с такой подписью? В раздражении забрался в мешок и мгновенно уснул.
А спал ли? Дремал, наверное, с открытыми глазами и ушами, потому что чуть забрезжило светом, я очнулся как от болезненного забытья, быстро оделся, собрался, сходил повторить Бугаёву и Сулле прежние распоряжения о перебазировках и ходко двинул в посёлок. Пришёл сразу после обеда и плотно засел за свой стол. Ни Шпацермана, ни Сарнячки нет, Олег сообщает, что уехали в экспедицию. Слава богу, никто не помешает. Перво-наперво принялся за сводную схему комплексной интерпретации геофизических данных. Скопировал, высунув от усердия кончик языка, на кальку свою обтёртую и замусоленную рабочую схему, добавил две рекомендуемые для начала скважины по обе стороны поперечного разрыва и отсиньковал два экземпляра – Королю и себе на память. Потом принялся оттачивать текст. Черновик-то готов, много времени для окончательной подчистки не понадобилось, и потом – чем больше чистишь, тем больше портишь. К трём часам остановился, спешу к Анфисе Ивановне, она у нас и швец, и жнец, и машинистка. Долго упрашивать не пришлось, сели рядком – я диктую, она стучит по клавишам, за час с небольшим кончили. Тоже – 2 экземпляра. Начальства нет, и все разбежались по домам раньше времени, а я держу в подрагивающих руках свою первую печатную работу и счастливо улыбаюсь. Скоро, очень скоро её напечатают во всех толстых геологических журналах и во всех учебниках, по ней будут учить лопоухих студентов как правильно искать крупные месторождения с помощью передовых геофизических методов. Придётся помотаться по различным конференциям и симпозиумам, наверное, и в демократические страны пошлют с братской помощью, надо будет купить фрак, хотя бы поношенный, новые кеды, может, наконец, талон на ботинки дадут. Брекфасты всякие, фуршеты… Носки ещё надо, а то все продырявленные. Назначат главным экспертом Министерства по геофизическим поискам – сплошные командировки, сопьюсь как все главные… Тогда уж точно выделят однокомнатный фешенебельный коттедж с удобствами во дворе. Куплю мягкое кресло и засяду мыслить. Исправил в тексте несколько опечаток, а больше и делать нечего. Окончательно – всё!
Марья – не Машенька, а Марья! – не пришла. И не думает о полусвихнувшемся женихе, все мысли о лекарствах да ядах. И вообще: известный научный сотрудник и неизвестный фармацевт как-то не сочетаются. Была бы родственной душой, почуяла бы, что я здесь, и примчалась. Ну, и я к ней не пойду, нечего раньше времени баловать. Бабы, они только и ждут, когда можно будет на шею взгромоздиться. Не пойду – выдохся до изнеможения. Шкура от костей отстаёт. Попробовал оттянуть – и правда, отпустил – хлопнула как резинка. Зевота начала одолевать на нервной почве. Ухайдакали сивку длинные дороги. Посмотрел в зеркало – и правда, седина сплошь пробилась, потрогал – пыль на пальцах. И шевелюра не торчит по-боевому, как раньше, а улеглась покорно вперёд по Вась-Васевски. Да, кончились наши младые годы. Разделся и, не умываясь – хоть в этом доставить себе удовольствие, - грохнулся в постель и по-настоящему заснул.
К Королю притопал к восьми, отдал материалы, и мы вместе обстоятельно поразбирались в них. Приятно разговаривать с умным человеком. Не сомневаюсь, что у него такое же мнение. Сообщает как равному партнёру, что и в коренных породах есть аномальные концентрации рудных минералов, а это – наилучшее подтверждение скрытого оруденения. Будем бурить, обещает, проверять твои рекомендации, и солидарно жмёт на прощание руку.
Не заходя в контору, рванул на участки.
- 5 -
Дальше, собственно говоря, и рассказывать-то не о чем: всё хорошее случилось, а плохое кому интересно? У каждого и своего взахлёб.
У Бугаёва пробыл четыре дня, осталось нам всего-то на день, когда с утра разразилась поздняя осенняя гроза да ещё какая! Всё небо затянуло тёмными тучами, и плыли они как-то непонятно: в разные стороны и вразброд. Порывистый ветер часто менял направление, трескучий гром разрывал уши, а молний не было видно – обычное явление для осени. Дождь хлестал целый день и почти всю ночь с завидным постоянством. Всё вымокло и замолкло. На рассвете дождь перешёл в изморось и прекратился, тучи внезапно быстро рассеялись, небо очистилось, и сильно похолодало. Дождевая вода замёрзла сосульками на деревьях, а воздух стал прозрачным и опьяняюще чистым. К обеду солнце, расщедрившись, так пригрело, что хрустальные украшения заблестели и потекли, и опять наступила прохладная осень. Ни о какой работе в этот пятый влажный день и речи не могло быть. Оставил их кончать завтра, а сам, оскальзываясь на мокрой тропе и собирая на себя остатки влаги с веток, заспешил к маршрутным подопечным, пообещав Бугаёву прислать Горюнова, а им надо послать кого-либо на базу за машиной, вывезти вьюками всё имущество на буровую и – до дому, до хаты. Можно сказать, что этот конец я подчистил. Если не случится тайфуна или землетрясения. Чавкаю сапогами по грязи и, радуясь, вслушиваюсь в приятный скрежещущий рёв бульдозера, прорывающегося по новой дороге на Уголок. Может, удастся поприсутствовать при забурке первой скважины, а что будет не одна и не две, нисколечки не сомневаюсь, вернее, не даю воли сомнениям. У будки на буровой притормаживаю – как не заглянуть к соратникам по борьбе за богатства недр! Смотрю, Дмитрий со своим геологом копошатся в керне, всё ещё надеясь, наверное, найти хоть что-нибудь похожее на промышленную минерализацию. Зря стараются – сизифов труд, ребята! Свинью вам подложил горе-мыслитель и не какую-нибудь, а племенную. Не пачкайте руки, берегите для настоящего месторождения.
- Здорово! – подхожу, приветливо лыбясь. – Что новенького в недрах?
- Всё старенькое, - отвечает, пожимая руку будущей знаменитости. – Забурились прямо в аномалию, с самого забоя и по всему стволу прёт сильная колчеданная минерализация и бедная рудная. Зайдёшь?
- Нет, - отказываюсь с сожалением, - не успею к своим засветло.
- Слушай, - сообщает преприятнейшую новость, - на твоём участке я буду вести работы.
- Ура-а! – кричу, радуясь. – Как на площадке: я – тебе пас, а ты – с разгибом хлесть кола прямо в руду. Смотри не промахнись. – Дмитрий смеётся, довольный удачным сравнением.
- Какой пас будет, - отвечает, и мы оба смеёмся, довольные и встречей, и комбинацией на участке.
- Ладно, - прощаюсь с сожалением, - побежал. Увидимся в посёлке. – Спешу и думаю: Димка не подведёт.
Успел вовремя: моим молодцам осталось на два дня, сделаю контрольные маршруты, и можно благополучно отчаливать. Горюн на месте, разжёг около своей односпальной кельи костерок и, согнувшись в три погибели, что-то помешивает в котелке.
- Угостите? – подхожу. Он оборачивается, и медленная улыбка озаряет забронзовелое за лето лицо, почти скрытое пышной сединой.
- Здравствуйте, - протягивает руку. – Представьте себе, я только что думал о вас.
- Лёгок на помине, - характеризую сам себя. – Услышал, что вспоминаете, и вот он - я. – Профессор щурит добрые смеющиеся глаза под нависшими седыми лохмотьями бровей.
- Как оно ничего?
- Как и всегда, - отвечаю, - никакой прибыли, одни убытки, - хлопаю себя по животу, и мы оба смеёмся, радуясь общению. – Да-а, - сообщаю как бы между прочим: - Материалы по участку передал, развязался, вот-вот бурить начнут.
- Поздравляю, - совсем светлеет лицом Радомир Викентьевич, - а вы говорите – убытки.
- Схожу к Кравчуку, - смущаюсь я, - и вернусь, хорошо?
- Жду с нетерпением, - отвечает он и принимается хлопотать у костра.
Кравчук рвёт и мечет, понося на чём свет стоит своих бичей и техников, а надо бы и себя в первую очередь. В этом сезоне они, расслабившись на прежних лаврах, изрядно подзапурхались: проваландались на рыбалке, пробузили на бормотушке и конопле, потеряли время на Детальном, в посёлок шастали не раз - вот и пожинают не те плоды. Пришлось оторвать от приятного занятия.
- Кончаешь? – спрашиваю, хорошо зная от парней, что и за неделю не управятся, если не нахимичат, на что передовики – мастаки.
- Не твоё собачье дело! – огрызается в сердцах. – Тебе-то что?
- Очень даже что, - отвечаю, - перевыполнишь план, дадут тебе талон на ботинки, а они большие размером, мне отдашь, - и улыбаюсь как самому близкому другу. А он:
- Ага, - ухмыляется зло, - держи карман шире! Найдётся кому отдать и без тебя. – Никакого уважения к товарищу! – Чего пришёл? – Лаконично объясняю, что на послезавтра забираю лошадей для вывоза Бугаёва, которого будет ждать машина. Дмитро насупилось, поёрзало зубьями, но нагадить не решилось, услышав о машине, согласилось и ушло в палатку, не желая разговаривать с настоящим передовиком, перехватившим знамя соцсоревнования.
У профессора вовсю бурлит кастрюлька, выдыхая умопомрачительные запахи рябчатины. Ради такого ужина можно и пострадать – умыться. Умолол две миски густого макаронного варева и ещё бы смог, да стыдно. Похоже, истощённый организм пошёл на поправку. Налопавшись, забрались ползком в одноместную брезентовую ярангу и тесно улеглись, отдуваясь, поверх спальных мешков. Самое время для доверительной беседы.
- Слышали? – начинает, как всегда, социолог.
- О чём?
- О Сталине?
- Чего о нём слышать-то? Он давно умер.
- Не скажите, - профессор пошевелился, укладывая голову поудобнее для долгого разговора. – Такие как он и после смерти живут, накрыв мрачной тенью всю деятельность созданной ими бюрократической партии, оболваненные рядовые члены которой на всю жизнь преданы вождю, а не идее, о которой ничего толком не знают, кроме, разве, одного: что она верная и непобедимая. – Он чуть помолчал и сообщил: - В посёлке говорят, что после долгого перерыва состоялся съезд компартии – девятнадцатый, неужели не слышали?
Отвечаю, нисколько не заинтересовавшись всесоюзным событием, только вспомнив, что так и не встал на комсомольский учёт:
- До нас слухи не дошли. Я и в посёлке, когда дважды был наскоком, ничего не слышал. А что?
Профессор поворачивается лицом ко мне, а я к нему, в темноте лиц не видно, только слышится дыхание, и мы становимся похожими на тайных заговорщиков.
- Я рад, - говорит главный, - что вы аполитичны. А случилось то, что я ждал всю жизнь и не надеялся услышать. – Я замер, жду продолжения. – На съезде со специальным докладом выступил новый генсек Хрущёв, бывший юродивым при дворе вождя и талантливо игравший роль рубахи-парня, этакого простака Ивана-дурачка. – Радомир Викентьевич усмехнулся. – Вот вам и современное продолжение русской народной сказки. Всех облапошил Никитка, и сам стал царём. Да ещё и не побоялся восстать против хотя и мёртвого, но живее всех живых благодетеля, обвинив лично его в массовых репрессиях и создании репрессивного государственного аппарата, подчинённого только вождю. Понятно, что после смерти пахана настала пора взвалить все грехи на безгласного и отмежеваться самим, не меньше его замаранным кровью миллионов безвинных. – Один из них глубоко и прерывисто вздохнул и продолжал: - Но Хрущёв пошёл ещё дальше и предложил – и его поддержали! – осудить культ личности, т.е., культ любого партийного вождя, и перейти к коллективной ответственности. Иванушка-то оказался не такой уж дурак: править будет он, а отвечать за все грехи – партбратство.
Меня, сытого и полусонного от сытости, все эти вожди, генсеки, съезды, культы и другая подобная шелупень абсолютно не щекотят, я ещё живу своим убогим внутренним миром.
- Вы думаете, что-нибудь изменится? – спрашиваю, чтобы поддержать заинтересованность затенённого оратора.
Он немного помолчал, обдумывая ответ, и решительно возразил:
- Вряд ли. Наш народ за много веков рабства привык, что за всё в ответе царь-батюшка, нам противопоказана демократия, потому что у нас каждый сам себе царь и воевода и никогда не согласится, хоть убей, с мнением такого же как он соседа. Без царя или вождя мы передерёмся, перестреляемся, сделаем ещё одну кровавую революцию и – конец русскому народу. Да и генсеки наши управлять не по-сталински не могут, не выучены, и образованием не блещут. – Тайный лектор тихо рассмеялся. – Получается почти по Марксу: низы изменений не хотят, а верхи не знают, какие нужны. Я не имею в виду вшивую интеллигенцию, которой всё всегда не по нутру. – Профессор ещё помолчал, собираясь с нелёгкими мыслями. – Вероятно, ослабнет, хотя бы временно, цензура для культуры, чтобы унять горластых писак, разрешат культурные сборища для выпуска вонючего пара, обязательно вернут почти нормальное судопроизводство, но под контролем и с решающим словом парторганов, появятся всякие парткомиссии, освободят, как и брали, без суда и следствия тех, кто проштрафился по мелочам, по недоказанным наветам товарищей, за мелкое вредительство и производственно-экономические упущения…
- И вас реабилитируют, - обрадовался я, с трудом перебарывая усыпляющую дрёму.
- Никогда! – почти крикнул профессор. – Никаких реабилитаций не будет. Разве вы не знаете, что КГБ не ошибается? Таких как я, доматывающих второй и третий сроки, запрячут подальше и создадут все условия, чтобы побыстрее подохли. Особенно тех, кто так и не осознал своих ошибок, никого не предал и не раскаялся. Кстати, я не говорил вам, что хорошо знаю вашего соперника за обладание вашей врачихой? – Он тихо рассмеялся, показывая, что «обладание» надо принимать за шутку.
- Марата?
- Да, его. Одним из самых жестоких был «кумов». И он меня, кажется, вспомнил. – Радомир Викентьевич поелозил, меняя позу. – Так что для вас, молодых, ничего не изменится, не надейтесь. – А мне и не надо надеяться, мне вошкотня наверху – до лампочки, мне бы вот ботинки как-нибудь заполучить. – И культу – быть, под пустословный благовест отрицания.
- Чего там, - успокаиваю старикана, - живы будем – не помрём! – И он, слышу, хмыкнул, соглашаясь с народной мудростью.
- Как у вас дела с синей? – меняет тему, и лучше бы не менял, лучше бы и дальше травил про культ. Нехотя каюсь, что никак, что неуловимая невеста не желает объявляться, жду-жду, а не приходит.
- А сами? – укоряет профессор. – Искали её, ходили к ней?
- Конечно! – возмущаюсь подозрениями. – Целых… один раз. На операции, видите ли, была и выходить не захотела. Что я, специально, что ли, должен караулить её? У меня и поважнее дел по горло!
- То есть? – возмущается и Радомир Викентьевич. – Вы, зрелый мужчина, предпочитаете ждать, когда любимая женщина придёт к вам сама? Так надо вас понимать? Вы что, хотите мимоходом решить важнейшее дело жизни? Абсурд! Должны, просто обязаны специально караулить и искать встреч и не один раз, а столько, сколько понадобится, чтобы она сказала «да». Придётся мне, - грозится, - в сваты записаться. Или сами справитесь?
- Конечно, справлюсь, - хорохорюсь, не представляя, как я, битый жизнью мужик, буду признаваться в любви девчонке. Может, письмо послать, как Татьяна Ларина? Я пишу без ошибок. Чтобы замять щекотливую тему, рассказываю о Сарнячке, умыкнувшей и квартиру, и техническое руководство вопреки желаниям Шпацермана и, конечно, меня.
- О какой потере сожалеете больше? – спрашивает профессор.
- Конечно, о квартире, - отвечаю, не задумываясь. Он смеётся.
- Я так и думал, - и добавляет серьёзно: - А Шпацерману не очень-то доверяйте. Не уверен, что назначение Зальцманович прошло без его согласия. Ему удобнее иметь в технических помощниках безвольную и тупо подчиняющуюся всем его распоряжениям Зальцманович, чем не в меру инициативного и своенравного Лопухова… - Он ещё что-то говорил, кажется, утешал, но я уже выключился.
Околев за ночь в профессорском вигваме, с утра, потеснив молодняк, захватил четырёхместку с печуркой, оборудовав спальные места на двоих. Если не я, то кто позаботится о здоровье профессора? Предзимье, не обращая внимания на наше запоздание, пёрло напропалую. По утрам роса, выпавшая с вечера, замерзала. Кругом было бело от жёсткого инея. Открытая земля покрывалась тонким льдистым панцирем, под которым оставались мелкие нерасторопные пузырьки воздуха. Засохшая жёлто-бурая трава искрилась яркими блёстками, а сучья и стволы деревьев обматывались матовым налётом. В северной тайге зима приходит быстро: вчера ещё было лето, а сегодня уже вокруг снег и может не растаять. Холодно и ничего не хочется делать. Лежать бы в спальном мешке, пока зимние украшения не потекут под солнцем тонкими струйками, с трудом втискиваясь в промёрзшую землю, и думать, как принести большую пользу советским людям и стране в целом. Жалко, что от дум, как ни напрягайся, а лучше жить никто не станет: закон фундаментальной науки. И вообще, академиками давно установлено: кто много думает, тот мало делает, они на этом постулате собаку съели.
Два дня с Сашкой уматывались на контролях, а потом ещё два мёрзли по утрам и парились днём в беспрерывной ходьбе на увязке контрольных пунктов. Мы кончили, и парни кончили, и кончился наш полевой сезон. А Кравчук всё ещё материт своих, бог ему в помощь. Горюн вывез Бугаёва, видел, как они погрузились на машину, а теперь вывозит пробы.
Мои уговорили напоследок сходить за брусникой. Веня надыбал целое красное море, клянётся, что и грейдером не выгребешь. Мне она ни к чему, ягоду я люблю собирать вдвоём: я стою столбом с посудиной, а кто-то рвёт. А тут поддался на уговоры и тоже поплёлся за компанию. Думаю, надо же чем-то побаловать семью, дитю с сахарком очень полезно, да и жене стоит сменить усушено-утрушенные химвитамины на естественные. Пижоны носят цветы, а я бухну ведро отборной бруснички без мусора, ну, не ведро, конечно, полведра набрать бы, и то не чета цветковому венику, который на следующий день зачахнет, а ягодки – ешь, заешься, на всю долгую зиму хватит, если меня сдерживать. Пока собирал, уделался вдрызг: штаны на коленях – красные, руки по локоть – тоже. Если бы кто-нибудь свистнул в обратный путь, когда у меня была треть ведра, я бы первым последовал за ним, но никто даже и не рыпался, и пришлось драть мерзкую ягоду засоченными скользкими пальцами, опускаясь всё ниже и ниже: сначала стоя, потом втрипогибель и, в конце концов, лёжа на животе. Лучше бы я цветы принёс. Но ведро-то набрал! Не боги, оказывается, брусничку собирают!
Воодушевлённый немыслимым подвигом, я совсем раздухарился и, пока мужики собирали барахло во вьюки, пошёл с Сашкой на Уголок за лимонником. Конечно, не столько за ним, сколько посмотреть, как там, бурят или ещё нет, может, уже пьянствуют, празднуя вскрытие руды, а главного виновника, как всегда, пригласить забыли. Я – не гордый, я сам приду, не отмажетесь, друзья-геологи. Пришли, а там – мёртвая тишь. Дорогу, правда, сделали, но буровая всё ещё сверлит на Детальном. Можно было бы и бросить, а они, хитрецы, метры для премии нарабатывают. Кузнецова не видел, да и некогда мне с ним рассусоливать – я зачем сюда припёрся? За лимонником. Вот и торопимся с Сашкой мала-мала набрать да до темноты отвалить. С веток срывать любо-дорого, не надо ни на корточки вставать, ни на пузо ложиться, и берёшь не по ягодке-две-три, а кистями. Быстро отоварились по ведру и – назад. Ну, если, думаю, теперь Марья, т. е., Маша, не захочет за меня замуж, то я прямо и не знаю, чем ещё приманивать. Лимонник нам на первых супружеских порах ой как понадобится! Опытные парни говорят, что он мужскую силу увеличивает и женщину взбудораживает, никак не устоит, так и бросается на шею мужику, даже на мою, тощую и жилистую. Как бы не свернула в запале, и не переборщить бы, а то вдруг – двойня, да две девки – матушки родимые! Сразу придётся разводиться по случаю двойного брака. Мне геофизики нужны, а не Сарнячки.
С первым вывозным караваном ушли все, остался на нашей половине лагеря я, один-одинёшенек в единственной палатке. Оно и понятно: капитан покидает корабль последним. От нечего делать пошёл пообщаться с хорошими соседями, а там тоже только один – наилучший.
- Скоро кончаете? – царапаю ему по-дружески душу, а он молчит, складывает пробы в мешки и как будто не замечает дорогого гостя. – Ты, - успокаиваю его, - сильно не переживай, я как передовик получу ботинки – тебе отдам, носи на здоровье.
- Шёл бы ты со своими ботинками… - грубо отправляет туда, куда даже Макар телят не гоняет на пастьбу. Я его понимаю и прощаю: с пьедестала никому не нравится слазить. Что ж, не хочет – не надо, сам буду носить, мне к свадьбе нужнее. Больше заняться нечем. Собрался с духом и перебрал ягоду, освободив от мусорных веточек и листочков, попробовал, конечно - мерзятина! – росла бы в сахаре, ещё куда ни шло, а так… Опрокинет Машка всю бордовину мне на голову, и лимонника не понадобится. Послонялся, послонялся, сварил, налопался, завалился – не жизнь, а рай. Облако бы помягче для моих костей, но и на этом счастливо в ночь перебрался.
Рано утром разбудил грохот беготни по крыше палатки. Что за нахал? Осторожно встаю, пистолет-автомат в руке, выглядываю – рябчики! Штук десять: и на палатке, и у костра что-то выклёвывают, а кругом – батюшки-светы! – белым-бело. Вовремя пришла матушка-зима. Скорей топить печь! Пришлось согнать вестников – пурхнули по-над белой землёй и скрылись в деревьях. Как-то там в избушке профессор, трудно ему придётся теперь, скорее бы уж уходил в леспромхоз. А он, как ни в чём не бывало, весёлый и бодрый от весёлой погоды и близкого конца мотания по тропам, пришёл через час - очевидно, вышел затемно, и мы в два рейса вывезли остатки. Дальние заснеженные сопки курились, предвещая сильные ветра, на реке появились мощные забереги, ручей наш укрылся прозрачной ледяной коркой, озябшие кусты и деревья поскрипывали, постанывали под холодным ветром с туманом, - всё предвещало наступление зимы.
- Долго вам ещё? – спрашиваю, зная, что не от него зависит, а от экс-передовика. – Через реку скоро не перейти будет, - беспокоюсь.
- Ничего, - улыбается, не отпуская мою руку, - забереги собьём. Судя по всему, за три-четыре дня управлюсь. Успею к вашей свадьбе? – смеётся. – Дождётесь посажённого отца?
Шофёр настойчиво засигналил, торопя, - быстро темнело. Я вспрыгнул на подножку, кричу:
- Берегите себя! – и грожу: - Без вас никакой свадьбы не будет! – Он поднял в прощании руку, и таким, благословляющим, запомнился на всю жизнь. Может, и перекрестил, разве в темноте разглядишь.
Прикатили почти в одиннадцать ночи. В пенале – хлад и запустение, в углах поселились пауки, а Марья, которая не хочет больше быть Машей, не приходила. Вот тебе и сватовство с брусникой, и медовый месяц с лимонником. Завтра схожу и окончательно узнаю, какие у неё планы в отношении нас, а сегодня – поздно: ночные выяснения отношений да ещё на смене суток никогда не приносят ничего хорошего.
Утром не успел открыть дверь в контору, как сразу всем начальникам понадобился: Шпац зовёт к себе, Сарнячка требует, чтобы потом явился к ней. Господи, как они здесь мучились, бедные и бестолковые, без меня! Захожу к начальнику.
- Тебе Коган давал задание на Угловой участок? – спрашивает, пристально всматриваясь в меня, как будто не доверяя самому честному из всех честных сотрудников партии, включая его.
- А то? – отвечаю. – Кто ещё?
- Тащи, - требует.
- Чего тащить? – не понял.
- Задание, чего, - злится он.
- Так он на словах задал, - объясняю, - когда Детальный оформляли. А помните, - вдруг вспоминаю, - вы сами подписывали задание Хитрову на подготовку профилей, когда мы уходили искать Колокольчика? Вспомните, там и подпись Когана была.
- Зови, - командует.
- Кого зови? – не сразу врубаюсь.
- Хитрова.
- Павел, - спрашивает у притопавшего рыжего, - где задание на Угловой?
- У меня, - недоумённо отвечает Хитров, - в папке.
- Неси. – Внимательно прочитал принесённое задание, написанное мною, ещё тщательнее рассмотрел подписи – и вблизи, и издали, и сбоку, проверяя, не подделаны ли, а потом сунул к себе в стол. – У меня пока побудет. Ты иди, - гонит Павла и, выпроводив, опять уставился на крайнего. Крутит в толстых пальцах карандаш и давит взглядом удава на кролика. Только я давно уже не лопоухий – вон как сработал с двумя подписями – не отвертишься. Хотел-то всего-навсего подшпорить топографов, а вышло? Что вышло, я никак не мог докумекать.
- Пиши, - приказывает, - объяснительную на имя Дрыботия, - когда и как ты получил задание на Угловой, на какой комплекс методов и в каких объёмах. В конце укажи, что сделано.
- Ладно, - соглашаюсь. – А в чём дело-то?
Он сдвинул и без того почти сросшиеся исчерна-чёрные лохматые брови, нервно пошатался на скрипучем стуле и объясняет, злясь:
- Дело в том, - говорит, - что участок не зарегистрирован как объект работ этого года, и на него нет разрешения от экспедиции. Дрыботий грозится намылить нам обоим холку и объёмы не принимать к оплате до тех пор, пока приёмная комиссия, председателем которой он будет сам, не установит целесообразность детальных работ на участке. Уразумел, партизан? Будут результаты?
- Они уже есть, - уверяю, - ещё какие, премии некуда будет складывать. Разве Король плохие потребует?
Шпац, разряжаясь, смеётся, убеждённый последним доводом.
- Смотри, Мюнхгаузен! От тебя всё зависит.
Я и без него знаю, что здесь всё зависит от меня - Мюнхгаузена и дон Кихота. На лаконичный документ, где ни словом не упомянуто о сногсшибательных результатах, мне понадобилось каких-то десять минут. Отдал Шпацу, и инцидент на том был исчерпан. Как раз заявились парни, и мы дружно принялись сдавать-складировать шмотьё, аппаратуру и оборудование и пропурхались с увлекательным занятием до обеда. Обедал, наконец-то, в привычной обстановке – в ресторане. Даже стеснялся попервоначалу, но, назаказывав местных фирменных блюд: рассольник по-ленинградски, шницель по-киевски, компот по-узбекски и салат почему-то ни по-каковски, а просто и смачно - «Ришелье», успокоился. Поболтать только не с кем по душам – Ленки нет, в декрете, сообщили подруги. И как это они, бабы, так быстро умудряются? Куда торопятся? Не успеешь жениться, уже – на тебе, нянькайся, папуля. И всё без спроса и согласования. После обеда по завету Архимеда завалился на кровать. Не привыкший к перегрузкам слабый организм отпустил тормоза, и в контору пришлось заявиться к двум. Тут же, чтобы испортить желудок, налетела техручка:
- Я ж тебе сказала, чтобы ты зашёл, - шипит, выставив клычки, - сколько можно ждать?
- Извини, - плетусь за ней, - заставлять ждать – один из немногих моих недостатков. Я и сам себя иногда заставляю ждать. – Зашли в её келью.
- Вот, - подаёт полубумаженцию без заглавия и подписей – я таким дулю больше поверю, а в ней напечатано, что начальник отряда Лопухов В.И. назначен исполнителем и автором проектно-сметной документации по работам партии в следующем году. А чуть ниже, что он же с техруком Зальцманович С.С. утверждаются авторами геологического отчёта за этот год. Что они, хотят сделать из меня Фигаро? – Распишись, - требует Сарнячка, - что ознакомлен и согласен.
- А кто тебе, - смотрю на неё строго, - сказал, что я согласен? – и отодвигаю бумаженцию. – Втёмную подписывать не буду, - и сам про себя думаю, что чёрта с два ещё где-нибудь подмахнусь, хватит копить против себя компроматы. – Объекты для проектирования я сам выберу? – интересуюсь на всякий-який.
Она напыжилась, даёт понять, что взлетела выше с моего шестка.
- Мы с Дрыботием, Антушевичем и Гниденко уже выбрали по рекомендациям геологов-съёмщиков. Тебе осталось только обосновать наш выбор.
Лихо! - внутренне киплю, не отражая пара на спокойном лице. Они выдумали, а я доказывай, что не горбатый, и делаю встречное разумное предложение:
- Раз ты выбрала, так и кропай геологическую часть, а я – технико-экономическую. Лады?
Сарнячка сразу смякла.
- Дрыботий с Антушевичем хотят, чтобы ты всё сделал. – Ага, разгоняю соображалку, хотят проверить, чего я стою, а потом Сарре под зад, а меня в техруки. Понятно, надо им помочь.
- Тогда, - говорю, - окончательно не согласен.
Со злости она вся пошла жёлто-коричневыми щитомордниковыми пятнами, зловеще выставила клычки и шипит:
- Так и передать?
- Так и передай, - неумолим будущий настоящий техрук. – И про отчёт скажи, - наглею заодно, - что мы с тобой договорились: ты сочиняешь про детальные участки, я – про маршрутную съёмку, и Розенбаума нельзя обижать – мужик ночей не досыпает, - хотел добавить, что добирает на работе, но вежливо смолчал, - старается, в конце концов, он тоже начальник отряда и тоже имеет право на отчёт. Согласна? – порыпайся, злорадствую, и ты.
Она опять сжалась.
- Антушевич с Дрыботием настаивают, чтобы ты был основным автором, а я – по маршрутной магниторазведке. – Теперь совсем ясно: меня проверяют.
- Не согласен, - опять стараюсь помочь оценщикам.
- Так и сообщить? – чему-то радуется она.
- Так и сообщи, - насупливаюсь я. На том и разошлись, поделив поровну очки первого раунда, а то, что будет второй, не сомневаюсь.
Успокаиваясь, привёл рабочее место в порядок, приготовил полевые материалы к обработке, а в четыре часа втихую смылся мыться в баню, пока там не скопилась мыльная голытьба. Не идти же к невесте неухоженным, подумает ещё, что подсовываю ей неряху, пора привыкать к воде. Вась-Вась не сказал ни слова, обкорнал побольше, зачесал по-бандитски вперёд и выпроводил, даже не приложившись к моему бутыльку – наверное, тоже начал новую жизнь. Отдохнул в последний раз не вовремя в постельке на всю катушку, часа три с гаком, и, повздыхав, жалея вольна молодца, начал готовиться к наиважнейшему событию в нелёгкой жизни сейчас и, наверное, потом. Перво-наперво прикинем сальдо-бульдо, с каким-таким вступаю в семейный колхоз. Начнём с зарплаты, она у меня – бешеная, если не учитывать вычеты за всё про всё и прибавить невыплаченные премии. Невеста, услышав, пожалуй от радости в обморок грохнется. Пожалею, не скажу, пусть будет моя трудовая семейной тайной, а то заначки не сделаешь. С имуществом – похуже: проигрыватель с пластинками и … всё? Неужели за два трудовых года ничего не нажил? Огляделся – ни-че-го!-шень-ки! Да, брат, вкалываешь как вол, а гол как сокол, и воплощённых в дереве и металле трудов не видать. Ладно, успокаиваю себя, вот получу Ленинскую, и всего накупим: кресло, стеллажи… чёрт! Совсем забыл, что я от премии откажусь для закупки оружия угнетённым трудящимся неразвитых стран для их борьбы за мир. О-хо-хо! Хорошо, что с гардеробом у меня полный ажур, не стыдно невесте показать. Один новый костюм, почти ненадёванный и неглаженый, чего стоит. Ну и что, что один! Было б два, второй бы пылился почём зря. В семье надо экономно жить: всё лишнее на чёрный день откладывать, все женатики так делают. Рубах зато целых две, одна так вообще стильная – ковбойка заношенная, а вторая совсем недавно была белой. Трико есть с пузырями на коленях, не каждый может похвастать. Маек и трусов – не считано и не стирано, мне на год и одной пары хватает, пока не разлезутся. Носков тоже тьма, но целых нет. Что я, виноват, что они такие нежные? Негусто, конечно, но и не пусто, не голый приду. Да если хорошенько покопаться под кроватью и за печкой, ещё что-нибудь ценное найдётся. Простыней у меня… они казённые, как и наволочки, не в счёт, с клеймом фиолетовым, их не утащишь. Полотенца тоже помечены. Можно, конечно, клейма выстричь, а можно и повременить с женитьбой, пока не прибарахлюсь. Поднакопить всякого приданого, тогда и в омут с головой. Идея! Нет, нельзя, профессор силком женит. А-а, да что я разволновался? Скажу невесте, что всё повыбрасывал: и дорогое имущество, и заграничное шмотьё, потому что привык новую жизнь начинать с нуля. В конце концов, не в барахле счастье, а в том, что у неё буду я. На том и прекратил инвентаризацию.
Говорят, женщина любит ушами - говори, говори ей с утра до вечера всякие приятности, она и не заметит, что в доме шаром покати. И ничего просить не будет, если стихи будешь читать. Надо свои охмуряющие тезисы подготовить да и прорепетировать нелишне. Может, рубануть прямо, не лукавя: «Я тебя люблю!» - и Вася! Стоп, стоп, присказка ни к чему, а то подумает, что двое Васей любят, начнёт расспрашивать про второго и первого забудет. Лучше просто: «Я тебя люблю!» И всё, что ли? Нет, пожалуй, этой лапши маловато, надо ещё что-то добавить. Ах, да: «Выходи за меня замуж!» Вот, теперь в тютельку, полный гарнир. Всё, текст готов, осталось заучить как следует. Заодно решил и мимику освоить, встал перед зеркалом и, напыжась, громко, как доклад, произнёс утверждённый текст. Многие толкуют, что от любви глупеют, но такой глупой рожи, что в зеркале, я ещё не видел. От огорчения опять грохнулся на кровать, бормочу скептически: «Я тебя люблю, выходи за меня замуж…» Примитив! Чистая бодяга! Всё равно, что: «Привет, как твоё здоровье?» Вот прадеды наши, те умели объясняться в любви. «Мадам! Я у ваших ног, скажите скорее «Да!», иначе я прострелю изнемогающее от любви к вам сердце!» Чёрт! Пистолеты всё ещё в Париже… да и Марья ещё не мадама. Тогда так: «Прекрасная Мари! Я у ваших стройных ножек с раскоканным сердцем, и только вы его можете склеить. Скажите в темпе «Да!», иначе я окочурюсь, и все расходы на похороны лягут на ваши прелестные плечи». Надо будет что-нибудь взять подстелить, когда буду ложиться у её ног. Костюм-то один, ладно, если скажет «да», тогда отчистит, а если от ворот поворот, придётся самому. Может, штаны снять и аккуратно повесить на спинку стула, прежде чем ложиться? О-хо-хо и а-ха-ха! Сколько лишних забот. Пойду с неподготовленным текстом, что-нибудь экспромтом сморожу, за мной не станется. Лишнего, конечно, не брякну, у меня каждое слово взвешено, никаких весов не хватит, зевальник раззявлю – само польётся, не удержишь. Где-то у профессора одеколон был. Ага, вот он, в тумбочке, настоящий – «Тройной». Знаю я себя: разволнуюсь и употею так, что от упоительных запахов мухи сдохнут. Как бы и невесту не отпугнуть. Сейчас для профилактики обильно смочим подмышки, где много шерсти, можно и в другом месте, где она есть, ещё слегка, чуточек, помажем за лопоухами и готов, как огурчик маринованный. Фу, какой отвратный дух! Как после недельного запоя. Помахал фалдами смокинга, избавляясь от излишних миазмов и – в путь, в омут.
В родном хирургическом коридоре порхает какая-то пигалица в белом халате. Еле уловил.
- Сестричка, - окликаю. Поворачивается – и никакая не сестричка, скорее, дочка, и жиденькие косички торчат из-за ушей. – Позови, - прошу, - Машу.
- А она в отгулах, - сообщает, - я её подменяю.
Ну, нет, пугаюсь, мне такой подмены не надо, вызовут ещё на линейку. Отдаю ей пионерский салют и рву когти подобру-поздорову к тётке, ловить неуловимую суженую. Свет в окошках есть, но дверь на запоре. Стучу – бесполезно, грохочу – кто-то идёт, дверь слегка приоткрывается, и в щели видны нос и насторожённые глаза.
- Чего надо?
- Мне бы, - лопочу, - Марью на чуток, минуток на пяток.
- Она здесь больше не живёт, - и дверь так быстро захлопнулась, что нос еле успел убрать.
- А где она живёт? – спрашиваю дверь, но та молчит.
Нет невесты, как в воду канула. Зря только костюм надевал, одеколонился, причёску сделал а ля Лондон-бэби. Пойти, что ли, прошвырнуться по ситям, невест посмотреть и себя показать на танц-толчке? Хожу там, где посветлее, гляжу поверх голов, девки около так и шастают, но ни одна не обратилась пошло: «Я тебя люблю, выходи за меня замуж». Видно, отпугивает их мой байроновский вид, не привыкли к хорошим костюмам с элегантными галстуками и почти новым ботинкам, требующим срочного ремонта, пугаются бабоньки. Смотаться, что ли, в киношку? Всё равно вечер потерян. Как раз давали мою любимую комедь «Волгу-Волгу», которую я видел раз сто. Присмотрю, думаю, какую-нибудь симпатяшку, сяду рядом, а в темноте ей на ушко: «Я вас искал всю жизнь!» - она и обомлеет от радости. Так и сделал. А мымра отворачивается в другую сторону, к соседу, и чуть ли не на весь зал: «Коляня, тут один ищет твоего кулака». Тогда я обомлел, но совсем не от радости, оправдываюсь, что не в ту сторону повернулся, и сматываюсь из кина пока цел. Иду, оглядываясь, чтоб не догнали, и вспоминаю с облегчением: если не везёт, так не везёт, и не рыпайся, и это невезение лучше всего переспать.
Сарнячка умотала жаловаться, и я целый день спокойно и тщательно обрабатывал на чистовую материалы электропрофилирования по Угловому. В обед сбегал в больничку, но там в их отделении никто не знает Марьиного нового адреса, и всё, что узнал, это то, что вроде бы у неё занемогла мать, и дочь собиралась к ней. Вот так: у неё заболела мать, а мне стало легче – нашлась беглянка, можно заказывать марш Мендельсона.
К концу рабочего дня приехал Кравчук, закончивший маршрутные мытарства. Спрашиваю, где Горюн, отвечает, осклабясь, что догоняет с оставшимся барахлом, не поместившимся на машине. Совсем стало фартово! От радости, что все нашлись, решил навести марафет в пенале, а для поддержания духа врубил на полную мощность Первый Чайковского. За взвывами оркестра не сразу и расслышал стук в дверь. Маша?!
- Входи! – ору, нарисовав на морде приятную прощающую улыбку. Входит … Шпац.
- Горюнов не заходил? – спрашивает, оглядывая комнату.
- Пришёл уже? – спрашиваю в свою очередь, стирая дурацкую улыбку.
- Лошади, - отвечает, - стоят неразвьюченные, у Марты повод весь копытами истоптан, а передние ноги порезаны ремнём. Горюнова нигде нет. – У меня и сердце остановилось, стены поплыли, и пришлось сесть на стул.
- Я сейчас! – кричу в ужасе и начинаю торопливо напяливать полевую одежду. – Вы подготовьте пока машину, а я – быстро. – Он, не говоря ни слова, вышел, и я почти следом бегу, чуть не забыв вырубить Чайковского. На ходу уже прихватил спальный мешок. Обычно неторопливый и несговорчивый шофёр, копавшийся в моторе нашей потрёпанной ласточки, услышав, в чём дело, не стал кочевряжиться, что-то подвернул, захлопнул капот и, сев за руль, с одного качка завёл мотор. Я, не мешкая, забрался с мешком в кузов, Шпац подал мощный аккумуляторный фонарь, сам влез в кабину, и мы покатили в мрачную неизвестность.
Далеко ехать не пришлось. Горюн лежал прямо на дороге примерно в двух километрах от въезда в посёлок, лежал на правом боку, вытянув правую руку, в которой, вероятно, удерживал повод, и Марта, прежде чем решилась уйти и увести караван, долго топталась на месте, о чём свидетельствовали многочисленные копытные вмятины, а потом некоторое время тащила хозяина, цепко удерживающего длинный повод, пока ей не удалось вырвать его. На разлохмаченной седине, покрытой грязью и пылью, запеклась крупными сгустками потемневшая кровь. Поставив рядом включённый фонарь, я опустился на колени и приложился ухом к груди. Там было тихо. Потрогал запачканные ладони – холодные. Приподнял склонённую к груди голову, кое-как дрожащими руками стёр поданной шофёром тряпкой грязь и кровь и увидел на левом виске дырочку, из которой, освобождённая от пробки, засочилась кровь. На другой стороне головы такая же дырочка обнаружилась за ухом.
- Его убили! – взвыл, теряя самообладание. – Гады!! Кто? Убью!!!
Нагнувшийся рядом Шпацерман умело прикрыл смотрящие на нас с недоумением глаза. Шофёр с грохотом открыл задний борт.
- Давай, лезь, - приказывает начальник, - примешь у нас.
Со второй попытки, шатаясь на ослабевших подгибающихся ногах, соскальзывая с колеса, мешком перевалился через борт в кузов, расстелил пригодившийся мешок у кабины, и мы втроём с трудом уложили тяжёлое тело. Борт закрыли, все уселись по местам, и катафалк отправился в обратный скорбный путь. Сидя прямо на полу кузова и придерживая голову профессора, я неудержимо и неутешно плакал, и мыслей никаких не было.
Встретил нас Хитров, очевидно, предупреждённый начальником. Лошади были развьючены и поставлены в конюшню. Вдвоём со Шпацерманом мы занесли Горюна в Красный Уголок и уложили на длинный стол президиума.
- Я останусь здесь, - говорю, хватаясь за стул.
- Не выдумывай! – прикрикнул начальник. – Иди домой, опомнись, - и силой выставил меня за дверь, а её запер на ключ.
Лёжа на спине, никак не мог ни на чём сосредоточиться – одна мысль метрономом забивала все: этого не может быть, я сплю… Если бы! Не знаю, сколько времени провёл в прострации, только в дверь вдруг настойчиво застучали и открыли, не дожидаясь разрешения. Вошли двое в одинаковых серых кепках, одинаковых чёрных плащах с поясами и чёрных отглаженных брюках.
- Горюнов здесь проживал? – спросил один, внимательно вглядываясь в меня.
- Да, - отвечаю растерянно, - а в чём дело?
Но они, не объяснив, подступили к профессорской кровати, один открыл тумбочку и выбрасывал, внимательно рассматривая, всё, что в ней было, на кровать, а второй потрошил чемодан, что лежал под кроватью. Наворотив гору, они завернули матрац вместе с вещами и постелью сначала с одной, потом с другой стороны, проверяя, нет ли там чего, обшарили висящие на гвоздях над кроватью одёжки и, не обнаружив ничего интересующего, подошли ко мне.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги