Кто ищет, тот всегда найдёт. Роман

А сейчас оно, к сожалению, кончилось, потому что тропа, слава богу, внезапно выскочила из леса и пошла по течению самой большой здешней реки Хумана с широкой плоской поймой, заливаемой в половодье и дожди и заросшей дикими толстостебельчатыми травами и низкорослым широко разветвлённым кустарником. Повсюду валялись полусгнившие деревья, принесённые рекой и заросшие толстыми лишайниками и мхом. Тропа запетляла между ними, постепенно приближаясь к берегу, и скоро привела к пологому изрытому копытами спуску. Нетрудно было догадаться, что я и сделал, что отсюда начинается брод на противоположный возвышенный берег, едва видимый метрах в двухстах. Горюн остановил караван, рассоединил лошадей и стал снимать штаны. Я отвернулся: мог бы и за кусты уйти, невежа! Смотрю краем глаза, а он и сапоги снимает. Что за новый способ? Неужели так пойдёт вброд? Вода в здешних реках отвратительно холодная даже в лютую жару, что уж говорить про теперешнее время. Меня ни за что не заманишь. Я – пас.

Кравчуковские браконьеры приносили отсюда вместе с рыбой чёрных пучеглазых раков, варили их, шевелящихся и красневших от злости, а потом с хрустом что-то ели. Смотреть противно! Это там, за бугром, вымирающие капиталисты дегенеративно смакуют разных гадов, что-то выковыривая серебряным – специальным! – ножичком из-под твёрдого воротника, а потом запивают, причмокивая от удовольствия, напёрстком мозельского или какого другого марочного пойла. А по мне лучше нет деликатеса, чем приличная миска рисовой каши с тушёнкой и порядочная кружка сгущёнки с грузинским чаем. Потом и оставшиеся соломку и веточки можно обсосать вместо рачьих панцирей.

Знающие ловцы говорят, что эти несъедобные твари и ходят-то по дну ненормально, не как все, а задом. Что ж он видит? Всё равно, что пешеход, идущий спиной вперёд через дорогу с несущимися авто. Пойдём, предположим, мы с Горюном босыми, – брр! холодно! – а рачина, не видя, сдуру наткнётся и, не вникая толком, - мозгов-то у них, говорят едоки, с гулькин нос – хвать за палец! Намертво хватает, стервец, клещами клешни не разожмёшь. И что, мне так и ехать в больницу – с больным коленом и с раком на пальце? Пусть Горюн идёт, а я повременю, пока переправу наведут.

А если пираньи? Умники, фыркая, утверждают, что те водятся в Бразилии. Так я и поверил! Чем наши речки хуже? Какой-нибудь перелётный гусь лапчатый раздавит беременную пираньиху, самою заглотит, а выдавленная икра приклеится к лапам. Он и не подумает их помыть, Прилетит сюда, плюх в воду, икринки отлипнут, вот и – здравствуйте, мы ваши пираньи! У них даже икринки чавкают всё вокруг, а мальки обгладывают до косточек всё, что плавает. Взрослые, не разбираясь, жрут с костями. Такие и костыли за милую душу обгрызут, что уж говорить про голую ногу. А я, к тому же, щекотки боюсь.

Смотрю, Горюн старые кеды на босу ногу надевает – тоже боится. Подходит в спортивной форме, спрашивает:

- Плавать умеешь?

Он ещё спрашивает!

- С детства чемпионом был... - … по плаванью вдоль берега: у меня и тогда ноги длинные были, легко отталкивались от дна. С тех пор мы жили всё в сухопутных городах, где и речки-то непутёвые, вроде Невы – глубокой и грязной. Так и осталось с тех пор детское достижение непревзойдённым. Сейчас идти на рекорд почему-то не хочется. Неужели придётся? Одной ногой не наотталкиваешься.

- Тебя последним переведу, - успокаивает Горюн.

Берёт одну из лошадей за повод и – вброд. В глубоких местах ему по эти самые. Как терпит, не представляю. И так всех трёх навьюченных коняк и моего одра вместе со мной. Я, в общем-то, парень сообразительный, понял, что отдельно он водил каждую для безопасности. Течение реки сильное, а ну какая споткнётся-оступится, других за собой потянет в свалку и меня тоже. Век не поднимешь.

Выгребя со мной, Горюн пинком сбросил кеды и быстро с силой растёр ходули руками до красноты, немедля надел штаны, ловко в три приёма накрутил байковые портянки, сунул разогретые ступни в сапоги, притопнул для надёжности и довольно улыбнулся.

- Хо-ро-шшо-о!

Мне не жалко, я рад за него. Сколько ни старался наматывать портянки так же, всё кончалось тем, что в сапог влезала голая ступня, а вредная тряпка застревала сверху голенища.

Горюн опять связал лошадей гужом, хлопнул по крупу переднюю:

- Пошли, Марта.

И та пошла, потянув остальных. Но куда? В обратную сторону, вниз по течению. Я знаю, что холодная вода вредно влияет на мозговые извилины – распрямляет, - поэтому всегда умываюсь тёплой. А Горюн, конечно, не в курсе, наохлаждался и перепутал направления.

- Нам разве туда? – спрашиваю на всякий-який.

- Лошади не ошибутся, - отвечает и догоняет Марту, чтобы занять своё место в караване.

Всё равно подозрительно: зачем прём в обратную сторону? К чему зигзаг? Не иначе, следы запутывает. Сговорился с лошадьми и хочет умыкнуть секретного специалиста, знающего, где месторождение с Ленинской, чтобы передать вражеским агентам. Надо спасаться! И проваливаюсь в сон, чуть не свалившись заодно и с Росинанта. Вот что значит крепкая нервная система настоящего супермена. В школе я тоже, бывало, засыпал на контрольных, а в институте – на экзаменах. Всю ночь готовишься и ничего, а днём – невмоготу. Думаю сквозь пелёнчатую дрёму в мерной убаюкивающей раскачке: «Нас голыми руками не возьмёшь! Нам, русским, только бы выспаться, а тогда»… Думал-думал примерно с час, очнулся от дум, гляжу – бревенчатый домишко с плоской крышей и крохотным оконцем стоит на высоком берегу у самой реки в окружении десятка высоченных кедрачей, поляна вокруг него, захламлённая, как полагается, человеческим мусором, загон для лошадей из жердей, стол с лавками, кострище… Не иначе, как шпионская явка. Тут меня и передадут на ихнюю подводную лодку.

- Два часа отдыха, - обрадовал Горюн, подвёл аргамака к столу и вдвоём с седоком проделал операцию, обратную той, что утром в лагере сделали трое. - Извини: лошади должны отдохнуть, иначе надорвутся. Требовать от доверившихся нам животных сверхусилий во вред здоровью – грешно, не делает чести разумным людям. Обижать их – то же самое, что обижать детей. Без вьюков, как я предлагал Кравчуку, мы бы добрались часа на 3-4 раньше, а с загрузкой, извини, не получится. Болит?

Почему-то врать ему, притворяться, не хотелось. Но и сказать не мог, боясь выдать голосом, как болит, и только мотнул отупевшей башкой.

- Иди в дом, полежи там, пока я управлюсь, - предложил-приказал Горюн, и это самое лучшее, что он мог предложить, потому что, оказывается, отдых нужен не только нагруженным лошадям, но и одному из грузов. Не возражая, поковылял в отель, испытывая постыдно-болезненное чувство, что штаны мои на ягодицах напрочь стёрлись, а в сплошные дыры светит обугленно-макаковая задница. К потёртостям подмышек и рук добавились ещё и эти. Что-то останется от моей шкуры в конце пути?

Внутри избушки-крохотушки оказалась широченная лежанка во всю стену из струганных досок, вытертых боками и спинами до лакового блеска, и лучшей постели мне не надо. Вот только сна-отдыха не получилось. Опять пришлось карабкаться на скалу, цепляясь обессиленными руками. Я выползал и снова сползал на самый край, а из раны на колене хлестала кровь, стекая густой струёй в пропасть. Было страшно, я пытался кричать, но получались задавленные хрипы и стоны. Вот-вот не выдержу, улечу вниз и… очнулся в испарине.

- Вставай: тревожный сон отдыха не даёт, - рядом стоял только что спасший меня Горюн, затенённый внутренним мраком. - Пообедаем и будем собираться. – Он немногословен – за всё утро произнёс от силы пару фраз – и тем, как ни странно, успокаивает.

Около таёжной ночлежки многое переменилось: освобождённые от уродующих вьюков симпатичные лошадки дружно хрупали в загоне овсом, щедро насыпанным в выдолбленное в дереве корыто, догорал костёр, покрывшись шапкой пепла, а на таганке висели кастрюля и чайник, глазурованные дымом, сажей и огнём, поляна очищена от мусора, преданного, очевидно, всеядному пламени, а на широком пне поодаль еле помещался громадный серый короткошёрстный котище, сладострастно расправлявшийся с крупной рыбьей головой. Таких мне видеть не приходилось – он, по меньшей мере, вдвое крупнее обычных домашних кошек, а морда зверя – шире моей.

- Кто это? – спросил у Горюна.

- Это? Васька. Хозяин.

- Дикий?

- Дикие к людям не выходят, - уел он мою дикость.

- И что, один живёт?

Горюн опять улыбнулся.

- Подружек не замечено.

- Как с голоду не подохнет?

Хороший знакомый хозяина с интересом посмотрел на меня.

- В тайге? Здесь корма с избытком: мыши, бурундуки, хомячки, зайчата, птицы… У людей берёт только рыбу. Присаживайся.

Он снял с таганка кастрюлю, поставил на стол, где на чистой белой тряпочке лежали белые сухари и настоящая луковица, разрезанная пополам, а рядом стояли чисто вымытые дюралевые миски и кружки.

- Пока ты отлёживался, я ленка выловил, ушицу сварил, будешь? – и поднял крышку кастрюли, выпустив такие умопомрачительные ароматы, что голова закружилась, а живот снизу стянуло голодной спазмой.

- Ещё как буду!

Удовлетворённый повар похвалил:

- Вот и ладно.

Оловянным половником – похоже, здесь у них сервировка гораздо богаче нашей лагерной – осторожно зачерпнул и положил в мою миску огромный кусманище белой рыбины и долил доверху отваром с хорошо разваренным пшеном. Королевский обед!

- Луковицу возьми.

Я никогда не ел лука, скрупулёзно вылавливая и выбрасывая коричневые частички, похожие на засушенных тараканов, из любой пищи и часто из-за непреодолимой брезгливости оставался полуголодным. А сейчас – свежий, настоящий, не сухой, не тараканий – взял, надкусил следом за Горюном, и ничего не случилось, было не очень приятно, но и не противно, особенно с рыбной жижей.

- Ночлежку поселковые рыбаки построили, - объяснил удачливый рыбак происхождение избушки. – Они сюда часто наведываются. Ниже по течению хранятся лодки и снасти. Отсюда пойдёт хорошая наезженная дорога, лошадям будет легче.

Лучше бы не напоминал: у меня сразу засаднило задницу. О лошадях заботится, а обо мне? Я для него досадный груз.

- Ещё будешь?

Я не возражал. Сам он ел мало. Остатки унёс и вылил в кошачью миску. Тот – надо же, какой сообразительный! – потрогал варево лапой и улёгся, ожидая, когда остынет.

Потом пили чай. Без сгущёнки, но и без неё очень вкусный.

- Китайский, - пояснил богатый возчик.

- Без палок, - уточнил я авторитетно.

Горюн рассмеялся, поперхнувшись и поняв, о чём я.

Прошибло потом, чего от грузинского никогда не бывало.

- Не куришь?

- Нет, - сознался я в очередной слабости. Сколько ни старался в институте начать для солидности, никакого удовлетворения, кроме головокружения и рвоты, так и не получил. Пришлось перестать издеваться над слабым организмом.

- Ну и правильно, - одобрил Горюн, доставая кисет из кармана штанов и трубку из кармана рубахи.

Меня особенно восхитила чашечка трубки, вырезанная в виде человеческой головы с вытянутой острой бородкой и глубоко срезанным теменем, куда и засыпался табак. И я сразу представил, как мою голову забивают одуряющим зельем, и чуть не свалился в обморок. Профессор политэкономии говорил, что у меня чересчур развито воображение, и никогда больше трояка не ставил. Иногда, лёжа на кровати в общаге, я до того впадал в образ, что сдавал нелюбимый экзамен нелюбимому преподавателю с такими деталями и подробностями, что потом искренне удивлялся необходимости повторной сдачи.

- Знатная штучка, - со знанием дела похвалил трубку я, никогда раньше не обращавший внимания на снобистские никотиновые отравители.

Молча согласившись, Горюн вдавливал в деревянное темечко крупнолистовой табак, пахнущий не менее ароматно, чем его чай, совсем не так, как вонючая махра бичей.

- Удобное средство для молчания, когда говорить, кроме как о погоде, не о чем.

Это он сказал в общем или конкретно о нас?

На всякий случай решил похвалить себя:

- Я тоже не из болтливых.

Пыхнув полупрозрачным дымком, Горюн опять одобрил:

- Самое необходимое качество характера в наше время.

А я бы и не прочь порой поболтать, но как-то так получается, что всякая последующая мысль, торопясь выскочить, опережает и перебивает предыдущую, в результате на выходе моего мозгового лабиринта образуется свалка, а изо рта помимо воли прёт речевая абракадабра, которая мне и самому не понятна. Преподавательница основ марксизма-ленинизма, одного из основных предметов геологии, Софья Израилевна, сдерживая мой, хаотично брызжущий во все стороны, фонтан, убеждала: «Вы не на революционном митинге, не мелите всё подряд, что плохо знаете и что совсем не понимаете!» А если хочется?

- Выходит, что самым счастливым человеком был Робинзон? – выдал и я глубоко-афористическую мудрость.

Горюн по-прежнему не торопился с ответом, и мне казалось, что он знает ответы на все вопросы, прочувствовав их собственной шкурой.

- Я не говорю о счастье, - поправил он мудреца, - я говорю о безопасности. – Помолчал и добавил, умело отделив последующую мысль от предыдущей: - В толпе одиночество ощущается ещё острее.

А ну его! Наши души искрили, не контача. Похоже, он не считал меня ровней для серьёзного трёпа, а зря! Я уже вспоминал, как в институте все бегали ко мне с любовными историями, а что может быть серьёзнее? Чем бы его зацепить, заставить раскрыться? Поросший морским мохом моллюск! А он, не дождавшись, выколотил из трубки в ладонь горячий пепел и остатки тлевшего табака и выкинул в кострище.

- Ты пока пособирайся с духом, а я приберусь здесь, завьючу лошадей и тронемся, - и безжалостно предупредил: - Остановок без серьёзных надобностей делать не будем.

Легко ему так говорить! Иди себе да иди, посвистывая, а каково мне с разъезженной задницей? Но жаловаться и канючить не буду! Родина ещё узнает настоящих героев.

Вторая половина караванной дороги на эшафот, скучно огибавшая пологие сопки и пересекавшая мелкие ручьи, ничем примечательным не запомнилась, кроме полярно терзающих болей в голове и в заду и отупляющей качки в жёстком седле, напоминающем рашпиль. Сопки и сопки, тайга и тайга, отвлечься не на что. Полудённое солнце совсем озверело и все свои яркие и жаркие лучи метило прямо в лоб. Больное колено то и дело торкалось в круп Росинанта, отчего ногу и виски пронзало мгновенной болью, растекающейся затем по всему телу. Утомлённые однообразием глаза самовольно смыкались от мерно вихляющего впереди конского зада. Не развлекали даже безуспешные сражения лошадиного хвоста с припозднившимися осенними оводами, ожившими на час-два. Мне отбиваться не от кого – тоска смертная! А Горюн всё идёт и идёт, не оборачиваясь и не уставая, как будто включил внутренний метромерный механизм. Короче, когда пришли в посёлок, четвёртым вьюком был мой труп. Я даже забыл вырваться вперёд и обречённо плёлся в хвосте измученного каравана, вызывая любопытные взгляды равнодушных прохожих, закончивших рабочее мытарство и торопящихся домой с бутылкой на заслуженный отдых.

Поскольку больничка располагалась по улице ближе нашей базы, то мы дружным табором ввалились на её санитарную территорию и остановились перед крылечком с обнадёживающей красной надписью над дверью: «Скорая помощь». Может быть, ускоренно подлечат и сегодня же домой отпустят? Горюн ушёл внутрь и скоро вернулся с симпатичной девицей в белом халате и белом кокетливом колпаке, из-под которого сверкали серые озорные глаза.

- Слезай, д’Артаньян, - приказала весело, - приехали, - и засмеялась, радуясь и за себя, и за меня удачному юморному сравнению.

Мне понравилось, что привезли не в дом скорби, а в дом юмора, и, собравшись с духом, просипел в ответ заплетающимся языком, показывая, что и мы не лыком шиты:

- О, прекрасная дама! Подойди поближе, я упаду к твоим ногам.

Она, польщённая, совсем обрадовалась:

- Раздавишь, долговязый!

Горюн прервал нашу словесную дуэль в её пользу и попросил позвать кого-либо из мужиков, чтобы снять д’Артаньяна с лошади. Девица, забыв убрать улыбку при этой печальной вести, ушла за разгрузчиком. Горюн принялся оглаживать и обтирать взмыленных лошадей, а я, снова превратившись из д’Артаньяна в дон Кихота, понурившись, застыл в ожидании дальнейшей участи.

- Я сообщу Шпацерману, что ты здесь, - сказал водитель каравана скорой помощи, - утром, надо думать, кто-нибудь придёт, - и всё. И на том спасибо.

Вышел дядя, тоже в белой спецовке, брезгливо оглядел нашу кавалькаду и молча пошёл ко мне вслед за Горюном. Вдвоём они, не церемонясь, стащили страждущего с обсиженного седла, всунули под скептические взгляды белоколпачноголового эскулапа мои квази-костыли, и я сам, без понуканий, гордо повесив отяжелевшую голову и, может быть - не помню - свесив язык, запрыгал в районное средоточие боли и страданий, чтобы приобщиться к сваленным там обиженным судьбой и хорошенько подумать о бренности тела и эфемерности мечтаний.

В приёмном закутке насмешница приняла серьёзный вид и сняла с меня первые медицинские показания: кто я – это я ещё помнил; где и как брякнулся – я не зря хвастался, что не болтлив, поэтому ответил уклончиво, что поскользнулся, руки были заняты прибором, поэтому брякнулся коленом на подвернувшийся, к сожалению, острый край скалы; что чувствую – сознался, что ничего. Она померила мою температуру, которая, очевидно, от перегрева солнцем, оказалась повышенной. Тогда она квалифицированно покачала головой, и я понял, что обречён. Стало нестерпимо жалко и себя, и, почему-то, её. Я и завещания не написал, и прощения не попросил у Кравчука и Алевтины.

- Ты будешь приходить на мою могилу? – спрашиваю с надрывом у скорой медведицы.

Она округлила от удивления глаза, посмотрела как на сумасшедшего, но, подумав, отмякла и пообещала:

- Прямо с завтрашнего дня.

И мне ещё жальче себя стало, хоть плачь от благодарности.

- Пойдём, - зовёт, - переодеваться.

Не иначе, как в саван.

Пришли в подвал. Хмурая, очень пожилая женщина в ватнике кинула на голый стол какие-то серые тряпки.

- Снимай всё, надевай это, - и подбросила дополнительно растоптанные шлёпанцы.

Мне никогда не приходилось раздеваться при женщинах, но, очевидно, здесь, где люди превращаются в пациентов, такое было нормой, и, вспомнив, что в чужой монастырь со своим уставом не лезут, покорно начал разоблачаться.

- Да не наголо, - заорала безвозрастная каптёрша, заставив беззащитно вздрогнуть, - олух длинноногий!

А мне уже всё равно, как ни назови, что со мной ни сделай, хотелось только одного – упокоиться в гробу… и хорошо бы перед этим выспаться. Жалко стало добротной геологической спецовки, которую приходилось менять на здешнюю лазаретную дрянь. Мятые штанины байковых порток на резинке не дотягивали до щиколоток, а руки в широченной куртке-распашонке далеко вылезали из рукавов. На мой немой запрос тётка издевательски отрубила:

- Все одного размера.

Так, понял я. Здесь каким-то хирургическим способом всех осредняют под размеры спецовок. Пусть, я не прочь укоротиться в ногах и руках и развернуться в плечах, но у меня и голова далеко торчит…

- Что, - робко спрашиваю, - в этом хоронят?

- Кто сказал? – взметнулась оскорблённая гардеробщица.

- Патологоанатомша.

- Какая патологоанатомша?

- Что со мной приходила.

- Верка, что ли?

- Какая Верка?

- Не познакомился, что ль?

- Слава богу, нет.

- А ну тебя, баламут! – в сердцах обозвала добрая тётя. - Иди на первый этаж к дежурному врачу, она тебе всадит в задницу укол, чтобы мозги прочистились. Возьми костыли.

Обрадованный перспективой, я поспешил по указанному адресу. Помогали и настоящие костыли, до того удобные, что захотелось пойти обратно, хотя бы до таёжного домика, подальше от унижающего укола.

На первом этаже недалеко от входа и рядом с внутренним мини-холлом сидела за письменным столом с включенной настольной лампой под зелёным абажуром молодая врачиха, позвавшая меня, как только я с шумом вошёл.

- Иди сюда.

В этом мед-изоляторе к больным, чтобы помнили о своей неполноценности и не вздумали рыпаться, когда их лечат-калечат, все обращались на «ты». Как к солдатам. Приходилось терпеть, а то вдруг всадят укольчик не туда, куда надо, и не тот, что надо. Попробуй потом с того света пожаловаться. С ними не поспоришь, избави бог. Входящий сюда – забудь себя, не ты здесь, а твоя болячка, ей всё внимание, а ты приложение!

Подкостылял.

- Садись.

- Ничего, постою, - вежливо отказался я. Не объяснять же симпатичной женщине, что сидеть не позволяет обугленная задница, и укол в неё крайне нежелателен. Нет, здесь лучше не болтать лишнего.

Не настаивая, врачиха выложила бланк анкеты и приготовилась выворачивать новичка наизнанку.

Господи! Если бы ты только знал, сколько я уже таких заполнил и на сколько дурацких вопросов ответил, подчас сам сомневаясь в достоверности ответов. Можно посчитать. Первой была, когда дали паспорт; второй, когда затащили в комсомол; третьей, когда зачислили всё-таки в институт; четвёртой, когда приобщили через военную кафедру к армии; пятой, когда включили в профсоюз; шестой, когда приняли на работу; седьмой, когда допустили к секретным документам; восьмая будет здесь. В садик я не ходил, а про пионерскую анкету не помню. Вывернутый наружу, я застолбился в комсомоле, в милиции, в наробразе, в ВЦСПС, в Минобороны, в Мингеологии, в КГБ, теперь в Минздраве. Наверное, ещё кому-нибудь понадоблюсь. Анкетами своими я горжусь: в них сплошь «нет», «не» и прочерки: не состою, не знаю, не имею, не был, не участвовал, не судим, – тьфу, тьфу, тьфу! – а утвердительно ответить смог, не сомневаясь, только трижды: родился, учился, живу. КГБэшник недовольно оглядел меня и с угрозой сообщил, что с такой анкетой я буду самым подозрительным элементом в районе.

Когда все «не» и «нет» были перечислены, и начата моя медистория, врачиха позвала:

- Ксюша!

Из дальней двери появилась невысокая толстушка в помятом и не очень свежем халате и в косынке вместо колпака. Сразу стало понятно, кто здесь работает, а кого помечают колпаками.

- Куда мы его?

Хотелось бы на кровать.

- В шестую можно, - вяло предложила усталая медсестра.

- А кто там у нас?

- Двое с переломами, один с головой.

От сердца отлегло: хотя бы один с головой.

- Отведи. Покажешь и в перевязочную.

- Нельзя ли, - промямлил я искательно, проявив вредную здесь инициативу, - где-нибудь отмыться. Целый день в пути – уши запылились.

Не поддавшись на тонкий гигиенический юмор, врачиха разрешила:

- Покажи, Ксюша.- И сердито мне: - Не задерживайся: ты не один у меня.

Ясно: здесь всё надо делать в темпе, впопыхах, чтобы не задерживать лечебного конвейера, а то вытолкнут с ленты или не успеют обработать и улетишь прямо в морг.

В чеховской палате с четырьмя железными койками, четырьмя тумбочками, столом и четырьмя стульями в окружении голых побелённых стен нас встретили угрожающе выставленная толстая рука в гипсе, поднятая пушечным стволом загипсованная нога и головной гипсовый скафандр. И я тут же представил, что и у меня будет гипсовая нога, гипсовая рука и, конечно, гипсовая голова. Иначе, зачем бы меня ввергли в эту устрашающую компанию гипсовиков.

- Здравствуйте, - испуганно поздоровался я, не отходя от порога.

- Привет, - буркнула рука.

- Напарник, - определила нога.

А скафандр только поднял руку.

- Вот твоя койка, - представила Ксюша самую дорогую для меня сейчас подругу. – Бери полотенце, пойдём.

В тесной умывалке, выкрашенной в мрачный тёмно-зелёный цвет для того, чтобы долго не задерживались, понравились раковины – три на уровне пояса и две на уровне колен, удобно мыть и голову, и ноги, и всё, что промежду ними.

- Недолго, - повторила Ксюша требование врачихи и ушла.

Я повернул кран над верхней раковиной и засмеялся от неожиданности – из него густо потекла чистая и почти горячая вода. Вот так подарок! И мыло рядом. Ну и что, что хозяйственное. Я уже и забыл, когда смеялся, а вообще-то смешлив от природы. Конечно, не из тех, кому только покажи пальчик, но посмеяться люблю и над собой, и над соседом. Лишь бы без сальностей. Особенно люблю анекдоты и готов смеяться над каждым до икоты, но почему-то не запоминаю и сам рассказывать не умею. В общем, я – весельчак-иждивенец! Чёрта с два я «недолго»! Пока не вымоюсь как следует, не вытащите. А вдруг завтра в гроб и на катафалк? Немытого? Неудобно. Стыдно. Всё надо уметь предусмотреть, хотя, честно говоря, я по этой части не мастак: или не получается, или не в свою пользу.

Вымытая голова прояснилась, сон улетучился, я чересчур взбодрился и напрасно: правая рука в стремлении дотянуться до зудящего от грязи хребта заклинилась и не хотела возвращаться в нормальное состояние. Я даже испугался, что так и загипсуют. У этого, что слева в палате, - вперёд, а у меня – назад. Кое-как вытащил и уже не дёргался от радости. Особое внимание уделил больной ноге, стараясь отдраить до стерильности, чтобы не шибало в нос привередливой врачихе, а то выставит пушкой, как у второго в палате.

- Скоро ты там? – поторопила добрая Ксюша в закрытую дверь.

А я и так уже как ангел. Осталось присобачить крылышки гипсовые. Как вспомнил о предстоящей экзекуции, так снова в дрых потянуло. Нет, я трудностей не боюсь, особенно чужих, а своих стараюсь избегать, обходить стороной, а ещё лучше – откладывать, пока не рассосутся. Сейчас припёрли, не получится. Вздохнул обречённо и поплёлся, готовый на всё.

В палате «пушка» спросил:

- Вымылся, что ли?

- Ага.

- Скоро перестанешь.

Совсем обрадовал. Но ненадолго: Ксюша снова заблажила:

- Лопухов!

Пройти бы мимо и прямиком домой. В байковом балахоне и на костылях дальше психиатрички не убежишь. Сдаюсь, палачи! Но знайте: если с головы ценного геологического специалиста, который найдёт крупное месторождение на Ленинскую премию, упадёт хотя бы один лишний волос, вы будете в ответе перед человечеством.

- Ты почему такой недисциплинированный? – встретила меня испепеляющим, отнюдь не лечебным, взглядом врачиха. – Если будешь нарушать внутренние правила, выпишу без лечения.

Я тут же сделал как можно более скорбное и испуганное лицо, прикидывая, чем бы надёжно насолить гипсовым архитекторам.

- В армии не служил?

Лучше бы она не спрашивала, не тревожила и без того воспалённую память.

- А как же! – отвечаю по-солдатски чётко и честно.

Перед дипломированием нас вывозили на стажировку в настоящую воинскую часть. Там мы впервые увидели гаубицу, которую 5 лет изучали по чертежам, и я навсегда запомнил две детали: дуло и дульную затычку. В части нам, естественно, были рады, одели как штрафников в списанную солдатскую форму без погон и, чтобы не мешали, заставили заниматься самой необходимой воинской наукой – шагистикой. Руководитель стажировки, майор, прогнав нашу интеллектуальную толпу строем и с песней, вытащил меня и назначил старшим, заставив ходить впереди всех и не портить ровной линии голов и песни. Он и не подозревал, какую подложил под себя мину! Через пару недель в часть неожиданно нагрянул однозвёздночный генерал и зачем-то вздумал проверять нашу боеготовность, не вызывающую до сих пор ни у кого сомнений. Мы уже лихо громыхали растоптанными кирзачами и громко, надрываясь, орали: «Маруся, раз, два, калина»… Что ещё надо бравому офицеру? Обнаружив дубовую тупоголовость, лампасник выбрал для инспекторской стрельбы из настоящей пушки меня, как старшего группы и, следовательно, самого подготовленного, будто не знал, недотёпа, что в армии в командиры назначают не по уму. После третьего моего выстрела генерал остановил оглушительную канонаду и сообщил, что поражена своя пехота. Признаться, я представлял худшее – что вообще никуда не попал.

- Что дальше? – спрашивает почему-то недовольный инспектор.

А я хоть и не настоящий офицер и, вероятно, уже им не буду, но знаю цену чести и потому, сделав по возможности строгое лицо, прошу:

- Товарищ генерал, дайте мне ваш пистолет.

Он опешил и некоторое время недоумённо смотрел на меня, потом до него, жирафа, дошло, захохотал:

- Да не попадёшь ведь! Нас перестреляешь, - и, смягчившись, приказал: - Чтобы духу их не было в части!

Так мы, благодаря моему успешному экзамену, не дослужили положенного месячного срока и досрочно заработали звёздочки младших лейтенантов. Обрадованные новоиспечённые офицеры дружно качали старшего, забыв поймать в последний раз, и я тогда понял, чем чревата скоропалительная слава.

- Плохо служил, - догадалась врачиха, - садись здесь, - показала на твёрдую сиротскую лежанку, застеленную клетчатой клеёнкой, на которой они, наверное, разделывают трупы. Я лучше бы прилёг, испугавшись, что вот-вот закружится голова, и вообще после бани почему-то стало жарко, душно и томительно. Да и лежать, всякий знает, лучше, чем сидеть или стоять. Но ослушаться на этот раз не осмелился, осторожно присел на холодную кушетку и уложил на неё раненую конечность.

- Ксюша, разматывай, - распорядилась белая генеральша, и шестёрочная Ксюша дисциплинированно взялась за грязный запылённый бинт, не выразив на полном гладком лице ни тени отвращения. Очевидно, грязь в ихнем стерильном заведении была обычным явлением. Наблюдая за её работой, врачиха, не глядя, привычно, натягивала на белые нерабочие руки резиновые перчатки мертвецкого цвета, и я мысленно одобрил: «Правильно, нас голыми руками не возьмёшь!»

- Кто это тебе так аккуратно забинтовал? У вас там есть фельдшер?

С усилием отвлёкшись от приятного ожидания боли, я принялся лихорадочно вспоминать, но фельдшера там не припомнил.

- Да нет, - выдавил испуганно, - девушка одна…

- Твоя?

- Кто?

Мы оба, не отрываясь, заинтересованно глядели на открывающуюся рану.

- Да девушка…

«Какая девушка? Плевал я на всех девушек вместе! Не до них», - лихорадочно подумал, переводя взгляд на пальцы врачихи, затянутые резиной и угрожающе сжимавшиеся и разжимавшиеся, и с ужасом представил, как она безжалостно вцепится в моё колено, вырывая куски мяса и кости.

- Марья завязывала, - и вдруг меня внезапно и счастливо осенило: - Она в прошлом году школу с медалью кончила, у нас временно, ищет работу, чтобы учиться дальше, - затарахтел я, задавливая страх и стараясь не потерять светлой идеи: - Возьмите к себе, не пожалеете. Дисциплинированная, умная, работящая…

Бинт смотался, улетел в ведро с мусором, и открылись заржавленные от крови буро-зелёно-серые листья подорожника, под которыми затаилась спрятанная Марьей боль. Ксюша тоже надела перчатки.

- Что это? – спросила неграмотная врачиха.

- Подорожник, - сознался я удручённо, почувствовав, как по спинному желобку покатилась первая капля.

Врачиха хмыкнула.

- Хорошо придумала, - и взяла со стола блестящий – нет, пока не нож, но всё равно страшно - пинцет. – На работу взять не могу – мест нет, а отправить в Приморск учиться на медсестру – пожалуйста, - и принялась, заговаривая мои стукающиеся друг об друга зубы, отдирать флору, нисколько не заботясь о самочувствии фауны. – Группа уедет через неделю, так что пусть поторопится, приходит. Побеседуем, понравимся друг другу – зачислю. Где она?

- Кто? – спросил, думая о своей шкуре, а не о чужой.

- Девушка твоя.

«Вот ещё не хватало!» - думаю. «Самому бы выжить! Уже наследники появились».

- Она обязательно придёт, - успокаиваю врачиху, сморщившуюся от вида и запахов зачищенной раны, представлявшей собой вздувшуюся кровавую запеканку.

Не убедившись взглядом, она вздумала потрогать сбоку, на что я решительно возразил резким и неожиданным для себя вскриком.

- Чего орёшь? – возмутилась любопытная, и я затих, вспомнив, что русским надо не только увидеть, но и обязательно пощупать. – Чистить будем, терпи. Другого ничего предложить не могу.

«Добрая», - подумал я и сжал зубы, решив ограничиться гримасами.

Но им, занятым моим несчастным коленом, было не до меня. Чем-то мазали, смачивали и по крупицам отдирали коричневые корочки, ничуточки не волнуясь при виде свежей крови, правда, моей, а не своей.

- Можешь не глядеть, - разрешила врачиха.

- Спасибо, - но терпеть, видя, как в тебе ковыряются, легче.

Наконец, общими усилиями убрали всё лишнее, вычистили, смазали, остановили кровотечение, уморив и себя, и меня.

- Да-а, - протянула задумчиво врачиха, - как ты вытерпел целых три дня? Ещё и шёл.

Было очень больно, но я скорчил подобие мужественной улыбки и жалко отверг лишние заслуги:

- Сегодня я ехал на коне.

- Господи! – не успокоилась врачиха.

- А вообще-то я готовлюсь в разведчики.

Она подозрительно посмотрела на меня, определяя степень идиотизма, и не найдя, наверное, застарелого рецидива, сердито буркнула, не склонная к юмору:

- Не знаю, как в разведчики, а в инвалиды можешь угодить, - помолчала и добавила, успокоив: - если будешь валять дурака. Надо Жукова вызывать.

Я не возражал, потому что не знал, кто это такой.

- Ксюша, ты не знаешь, дома он?

Ксюша, ловко накладывая на колено повязку, - ловчее Марьи – равнодушно ответила:

- Пошёл на день рождения, сказал, что надрызгается.

- Вот так всегда! – возмутилась врачиха. – Когда он нужен, его нет. – С треском стянула резиновые перчатки и бросила в раковину. Встала, сладко потянулась всем телом, обнаружив девичью гибкость, зевнула устало и пожаловалась: - Спать хочу.

Я бы тоже составил ей компанию... т.е., не то, чтобы вместе, а параллельно: она дома, а я здесь.

- Обезболивающий ему, - кивнула на меня, - общеукрепляющий, противостолбнячный... – «противозаборный», - подсказал я мысленно, - … димедрол, сульфадимезин… Пойду. Терпи, разведчик, - неожиданно улыбнулась мне – оказывается, умеет улыбаться, не зачерствела на болячках, - утром сделаем рентген, тогда и определим, куда тебя. – И ушла.

- Как её зовут? – спросил у Ксюши.

- Ангелина Владимировна.

- Не похоже.

Потом была самая неинтересная часть программы, в результате которой истыканный вдоль и поперёк, в полнейшей прострации вернулся на выделенное место обитания.

- Причастился? – встретил «пушка».

Промычав согласно, я кое-как завалился на кровать, испытывая ноющую боль в колене и неприятное кружение в мозгах.

- Слушай, у тебя деньги есть? – опять этот неуёмный «пушка».

Какие могут быть деньги, когда у меня жизни нет.

- В кладовой остались, - отвечаю нехотя, - в рюкзаке.

И слава богу, что нет, и хорошо, что остались, Не люблю настырных, наглых попрошаек.

- Сходи, а? – заныл наглец. – Подлечиться надо. Тебя как зовут?

- Василий.

- А меня Алёшкой. Выручи, Васёк, будь другом. До понедельника. В понедельник зарплату принесут, верну. Внутри всё горит, нога, стерва, ноет, терпеть невмоготу, - продолжал он настойчиво канючить. – Хочешь пожрать? У нас с Петей навалом.

Пожрать было бы неплохо: после горюновской ухи во рту не было и маковой росинки. Приходилось идти на компромисс. Я посмотрел на часы – начало восьмого. Какой длинный и нескончаемый день. Опять надо вставать и продолжать его.

- Ну как? Лады? Петя поможет. Давай, Петя, смотайтесь напару.

До чего же тяжело отрывать истерзанное тело, приготовившееся к долгожданному покою, от пролёжанной койки, удобно охватившей бока. Но придётся идти. Во-первых, не отстанет, а во-вторых, умереть от голода позорнее, чем от ран.

Группа захвата образовалась из двух человек, готовых на всё: впереди Петя с выставленной гипсовой рукой, следом я на костылях, не вызывающий убогим видом подозрений. А зря! Только я знаю код к сейфу. В коридоре слонялись какие-то байково-серые тени, прикрывая своим присутствием наше нацеленное продвижение. И остановить гангстеров некому: не видно ни Ксюши, ни Ангелины.

Неслышно спустившись в подвал, если не считать грохота пустого ведра, пнутого Петей куда-то вниз, мы недоумённо остановились перед запертой дверью. Пора приступать к решительным действиям. Петя, применив своё безотказное оружие, трижды хорошенько ткнул им в дверь, вызвав оглушительный грохот в банковском подвале. В ответ за дверью что-то потаённо скрипнуло, дверь неожиданно отворилась, и на пороге появилась банкирша.

- Чего вам, полуночники?

Я хотел без промедления грозно закричать: «Руки вверх, ключи на стол!», но пока соображал, что поднятыми руками ключей не подашь, напарник опередил:

- Нам бы шмотки взять из его рюкзака.

Банкирша оглядела меня, вспомнила и, ни о чём не спрашивая, пошла внутрь, а мы, не отставая ни на шаг, за ней. Около стола остановились, направив на неё замаскированный гипсовый винчестер, и она сама, испугавшись за единственную жизнь, принесла сейф. Настала моя работа. Я вставил код и развязал шнурки. К кошельку прибавил расчёску, мыло, бритву, носки, трусы, майку, и мы благополучно ушли, пообещав банкирше, что больше не придём. Возвращались, вопреки неписаным гангстерским правилам, тем же путём. Нам повезло – отчаянным и смелым взломщикам всегда везёт – никто не преградил дороги в притон, иначе не обошлось бы без кучи трупов.

- Есть? – встретил нас высохший от ожидания пахан, ёрзая в нетерпении спиной на скрипящей койке. Ещё восьми нет, успеешь, - это он Петьке напомнил, что магазины наши работают до восьми. А тот и без подсказки торопится с выходным маскарадом: сбросил эрзац-форму и, вытащив из-под матраца трико, рубашку и кеды, ловко переоделся, начиная с вытянутой руки, и выжидающе встал передо мной. Пора пришла делиться добычей.

- Сколько? – спросил я строго, чтобы не надеялись на большой куш.

Петька повернул голову к Алексею. Тот распорядился, не задумываясь:

- Нас трое, бери две.

Взяв деньги, гонец исчез.

- Спец по доставке перед самым закрытием, - похвалил дружка организатор и вдохновитель. – Послали, возвращался в темноте с двумя, руки заняты, запнулся за доску, брякнулся с размаху – обе вдрызг, в руке трещина. – Вздохнул сочувственно: - Бытовуха. Полста процентов получает. – И успокоил: - Отсюда тоже можно сбегать.

Помолчали, мысленно торопя гонца.

- А ты как? – поинтересовался я, решив доставить новому товарищу радость от воспоминаний.

- У меня законные 100, - ответил на самом деле довольный жизнью «пушка». – На стройке вкалываю. Полдня ходил по лесам, всё думал, что надо бы эту пару досок прибить заново, а то идёшь, а они играют. Ну и вспомнил… окончательно… на земле. Обидно! Не я один ходил по клавишам, и никому не надо, сволочи!

- А этот? – кивнул я на скафандр.

- Горняк, - кратко ответил Алёшка, - по кумполу породой съездило: черепок разъехался.

Вернулся запыхавшийся счастливый спец с двумя бутылками, отчётливо видными под рубашкой и удерживаемыми там здоровой рукой. Спрятал товар в тумбочку, быстро принял больничный вид, сбегал, вымыл три стакана, достал четвёртый с остатками чайной заварки и, наконец-то, выложил на стол обещанное ёдово. Потом, прислушиваясь к шагам в коридоре, достал одну бутылку народных капель, разлил по стаканам, закрасил для маскировки чаем и замер, ожидая Алёшкиной команды.

- Ваську, пожалуй, многовато, - определил тот, - после уколов может дуба дать. Оставь чуток на донышке.

Мне не только дуба, но и дерева похуже давать не хотелось, а потому не возражал, когда Петька оставил на донышке с четверть стакана. Около скафандра взметнулась и просительно замаячила рука.

- Ага! Счас! – увидел сигнал распорядитель. – Держи рот шире! Котелок совсем разлезется, и лить потом некуда будет. Обойдёшься! – Рука обречённо упала.

Петька отнёс Алёшке коктейль и огурец, взял свой, я не отстал, наступил торжественный момент.

- Ну, что, вздрогнем? – это Петька решил замёрзнуть.

- С прибытием тебя, - тепло поздравил Алёшка.

Страшно было смотреть, как они, булькая горлом, выдули почти по стакану и принялись ожесточённо хрустеть огурцами. Пришлось и мне, зажмурившись и затаив дыхание, принять, как говорят алкаши, на грудь. Через минуту мои мозги отъехали от головы и закружились где-то рядом, не желая попасть на место.

- Ты, Васёк, ешь, не стесняйся, тебе надо, - оглядел Петька мой скелет, выпиравший костями из фланели, - а то до второй не дотянешь.

Какая там вторая, мне и первая была лишней. И еда не в еду, жую всё подряд без аппетита. Кое-как натолкался и чувствую, что вот-вот свалюсь: слишком много выпало мне в этот день удовольствий.

- Всё, – лепечу, - я – пас. Только спать.

- Правильно, - одобрил Алёшка, - никогда не надо насиловать организм. Петька, помоги другу.

Вдвоём мы с помощью костылей, наконец-то, добрались до кровати. Ватный, я упал на неё, закрыл глаза, и всё поплыло, поплыло, поплыло…

- 5 -

Никогда ещё я не просыпался так гнусно. Во-первых, не сам, во-вторых, рано – на часах всего-то начало седьмого, в-третьих, после жесточайшей лекарственно-водочной пьянки, и, наконец, под оглушительные тревожные призывы Ксюши приготовиться к уколам. Делать втыки и утром, и вечером у них здесь – любимое занятие. Страшно захотелось солёненького огурчика, вчерашнего. Попросить, что ли?

- Петя!

- Чего тебе? – немедленно откликнулся тот сиплым недовольным голосом, тоже, наверное, разбуженный не вовремя. – Выставь голую задницу и спи дальше.

Надо же, придумали, а я и не знал такого способа опохмелки. Через задницу свежий отрезвляющий воздух к голове лучше, что ли, доходит? Выставил и жду облегчения. Дождался! Вошла Ксюша со своими экзекуторскими причиндалами, брякнула на стул рядом со мной, чтобы остальные услышали и начали читать молитву, приказала:

- Расслабься.

Ага! Палач тоже, наверное, предлагает жертве перед тем, как отрубить голову, расслабиться? Попытался, но получилось только до задницы. Но Ксюшу это не остановило, и я почувствовал предательский удар шпагой, т.е., шприцем, в незащищённое место, потом – острую боль от вливаемого яда, как от укуса гигантского комара, затем она, чтобы скрыть преступление, затёрла место удара какой-то жидкостью, которая в изобилии потекла по всей ягодице, и удовлетворённая перешла к скафандру. А я быстро, но поздно спрятал пострадавшую часть и затаился, но сон не шёл, а боль в голове, как ни странно, прошла. Прав оказался опытный Петька. Однако, не совсем. Пока Ксюша облагодетельствовала других, боль вернулась, но выставлять безоружную задницу заново не хотелось. Нет, лучше испытанный веками способ.

- Петь!

- Нету, всё с Лёхой выжрали.

Алёшка застонал от удовольствия.

- Да нет, мне бы огурца.

Петька поскрипел кроватью, ему, наверно, подсказка понравилась, и ответил с досадой:

- Тоже нет: Федька все заглотил.

С трудом соображаю, что Федька – это не Петька и не Алёшка, и значит – скафандр.

- Мы ему по одному всовывали, чтобы не гудел, он и схрумкал. Пузыри солёные от радости пускал.

Зря они так, испортили продукт. И чего только по пьяни ни сделаешь!

- Иди, помочись и голову намочи.

Опять туго соображаю, как умудриться помочиться на голову. Ничего не выходит. Даже теоретически.

- А то спи, - посоветовал добрый друг, - с 7-ми на кашу будут орать – опять разбудят.

Часы показывали половину седьмого. Надо немедленно засыпать. Плотно прикрыл глаза. Каша?

- Каша какая?

- Овёс, наверно.

«Овсянка, сэр!» К гренкам я приобщился, теперь удастся и к любимому джентльменскому блюду. Ничего не скажешь – плотно здесь кормят. Запора не будет.

- И всё?

- Хлеба дадут с маслом на жевок, компот из захваченных китайских сухофруктов. Ты не ходи, с нами пожрёшь, - предложил Петька. – Кемарь пока.

Часы показывали без четверти до каши. Колено ныло и тупо толкалось наружу. Надо бы сходить. Воды попить заодно. Хорошо бы, Ксюша с гренками и овсянкой приносила и кофе в постель. Со сливками. Никогда не пробовал. Не дождаться, придётся самому идти. Побриться бы тоже надо. Не охо-о-о-та! Интересно, трупы бреют? Говорят, волосы и после смерти растут. Похоронят бритого, а потом захотят убедиться, того ли похоронили, выкопают, а там бородач. Ясно, что не тот.

В умывальной образовался неведомый географам водоём, в раковинах, забитых мусором, - мыльные озёра с ватными островами, плевками, сморчками и окурками, наверное, от медпапирос. Дрейфующие серые личности, все на одно постное лицо, брезгливо плескали в физиономии из-под кранов и на цыпочках уходили, не вытираясь, за сухую плотину порога, а одна тётка стирала что-то розовое. Вода от этого розового была почему-то чёрной. Свободной оказалась дальняя раковина. Я подплыл к ней, загребая костылями, и тоже кое-как умылся, брезгливо отворачиваясь от переполненного озера и опасаясь утонуть. Рядом в стене обнаружил дверь, не замеченную вечером, с надписью наверху: «Душ». Попробовал открыть, чтобы удостовериться по-русски, что надпись не обман, и чуть не упал от окрика:

- Куда?! Не работает!

Это дама с розовым пресекла мои скромные поползновения. Так и не помочившись на голову, вернулся в дремотное восвояси. Только облегчённо залёг, как дверь пнули, она с треском стукнулась о стену, и зычный голос окончательно привёл нас в радостное утреннее чувство:

- Кашу будете?

Я, единственный живой, отрицательно мотнул головой, на что тётка с упёртым в засаленный на объёмистом животе халат подносом, – наверное, специально отращивают, чтобы удобно было носить – предостерегла:

- Не будешь есть – не выздоровеешь.

Ожил Петька:

- От твоей овсянки он посинеет раньше, чем станет трупом, - грозно наставил гипсовую руку, спросил:

- Пиво есть?

Тётка не растерялась:

- Есть, с черносливом.

- Давай, - согласился Петька на новый сорт, - всем по две кружки.

Разносчица поставила на стол 4 стакана, облив «пивом» жирные пальцы, обтёрла о халат, сладко пожелала:

- Кушайте на здоровье, - и величаво удалилась, унося отвергнутые килокалории и миллиграммовитамины.

Петька разнёс пойло по ложам, спросил:

- Шамать будете?

- Не хочу, - сморщившись и, пожалуй, впервые в жизни отказался я от еды.

Алёшка, обрадованный, завозился в капкане.

- Да пошёл ты!..

И только скафандр требовательно поднял руку.

- Огурцов нет, - разочаровал его Петька. – Жди, придёт Ксюша, накормит кашкой.

- Чай заваривай, - потребовал Алёшка, - да покрепче. Таблетки принесут, чем запивать? Башка трещит, как с перепоя, а и по одной не досталось. Совсем ослаб здесь. – Он с отвращением выплеснул в горло компот, выплюнул назад в стакан попавший сухофрукт, поставил стакан на свою тумбочку и затих, ожидая возвращения жизни.

Лёгкая на помине Ксюша не замедлила нарисоваться. Сонная, положила каждому на тумбочку по горсти таблеток и, ничего не объяснив, ушла. Я, не знакомый со здешними правилами, послушно всунул в рот все таблетки и, давясь до слёз, кое-как заглотил, запивая компотом.

- Мои тоже, - услышал я, испугавшись, голос Алёшки, но он, оказывается, обращался не ко мне, а к Петьке. Тот собрал свои и его таблетки в газетный листок, хорошенько завернул и бросил в мусорную корзину. Жалко, что я пожадничал и не добавил свои.

- Что ещё будет интересного? – спрашиваю у старожилов.

- Самое время топать в сортир, - объявил Петька, - пока не засрали и уборщица не заявилась.

Часы показывали без четверти восемь. Прошло без малого два часа, как мы пытаемся доспать, интуитивно чувствуя, что сон – лучшее лекарство, но у медиков другое мнение: мы попали сюда не спать, а лечиться, и они самоотверженно отдают нашему лечению свои силы и всё своё время с раннего утра и до позднего вечера. И я их уважаю за бескорыстную самоотдачу. Нам-то что, мы и днём отоспимся – я широко и глубоко зевнул, представив себе, как это сладко будет, - а им каково целый день в трудах? Зря я хлопотал за Марью. Будет недосыпать и клясть меня. Тяжело вздохнул и пошёл на следующую утреннюю процедуру.

На полпути изловила вездесущая Ксюша, сунула в карман пол-литровую банку и пустой спичечный коробок с приклеенными моими фамилиями, предупредила:

- Мочу и кал на анализы, оставишь на окне.

Ладно, думаю, потом на облегчённую голову разберёмся, что к чему и куда. Не нравится, что оставлять надо на окне – на каком окне, не сказала, - а вдруг кто переменит? Я-то в своих безупречных анализах уверен. Может, покараулить, пока заберут? Лучше бы отправить ценной посылкой. Так в нелёгких сомнениях донёс аналитические продукты до туалета с грязной обшарпанной дверью, которая изнутри закрывалась на громадный соскакивающий крючок. Унитаз был заполнен непереработанной овсянкой, полупереработанным черносливом и газетными клочками, – в СССР как-то не принято подтирки бросать в рядом стоящее ведро – вода из бачка сливалась сплошной Ниагарой, но её слабой мощи не хватало, чтобы смыть слипшийся Говноблан.

С заполнением банки я справился без проблем, обеспокоенный только тем, что не доверху, а Ксюша не подсказала, сколько надо для уверенности. Но вот с коробком возникли трудности. Не класть же его на вершину искусственного Монблана? Пришлось пик прикрыть куском газеты и водрузить коробок сверху. Осталось сообразить, как попасть в него, да ещё не глядя. Надо же, получил высшее образование, рассчитал немало сложнейших траекторий и, вот, не могу сообразить простую. Что значит несовершенство нашего образования: в теории нам всё понятно, всё умеем, а на практике не можем... словом, надо изобретать другой способ. И я использовал самый простой и поэтапный: сначала на газету, а потом уже в коробок. Пригодилась найденная обгорелая спичка. Скривившись от омерзения, - почему, не знаю: своё же! – набрал целый – для науки мне ничего не жалко, и облегчённо вздохнул. В дверь требовательно затарабанили, кто-то тоже торопился с анализами, а мне вдруг повезло: увидел нужное окно, оно было здесь и сплошь заставлено внутренними данными больных. Я осторожно прислонил к ним свои, любовно оглядел напоследок и с приятным чувством выполненного долга вышел.

Когда вернулся, часы показывали чуток начала девятого. Алёшка с Петькой тихо сопели, то ли спали, то ли обманывали сон, Ксюша запихивала в скафандр кашу, а я тихо умостился на обмятую лежанку, надеясь на заслуженный отдых после тяжких трудов. Не тут-то было! Дверь опять с грохотом распахнулась:

- Лопухов!

- Я, - и сердце громко застучало от предвкушения новых испытаний.

- На крр-р-ровь! – громко прокаркала вампирша с кровавыми губами и кровавыми ногтями так, чтобы все слышали, чтобы никто не спал, замерев от ужаса.

- Иди, Васёк, не дрейфь, - ободрил Петька, - всю не высосут.

И я поплёлся, представляя, как вампирша вцепится зубами в меня. Буду сопротивляться до последней капли! Однако всё оказалось гораздо прозаичнее: алогубая больно ткнула в палец какой-то тупой железячкой и начала выдавливать кровь по капле на стекляшку. Выдавливалось скупо, наверное, во мне ничего не осталось. И тогда, не добыв из пальца, она принялась вытягивать из вены и набрала приличный шприц тёмной крови, очевидно, испорченной, потому что в душе я всегда считал, что моя кровь должна быть если не голубой, то голубоватой или, в крайнем случае, революционно-красной, но никак не плебейски-бордовой. Но вампиршу и эта удовлетворила. Она смазала дырки тем же, чем смазывала Ксюша на заду, и отпустила меня.

Возвращался героем, потерявшим кровь, но не дух. Ослабленный, но не сдавшийся, я заслуживал спокойного отдыха и не намерен был от него отказываться, даже если будут выволакивать из постели силой.

- Хватани чайку! – предложил Петька. Счастливец – он лежал. Но разве чаем восстановишь кровь героя? Только ромом или, в крайнем случае, сгущёнкой. К тому же чай оказался почти чифирём и с двух глотков прочистил мозги и начисто освободил их от сна. Пришлось съесть горбушку с копчёной горбушей. Не успел прожевать последний кусок…

- Лопухов! Ну, где ты? – ворвалась необычно заполошённая Ксюша.- Давай на флюорографию.

Меня обуяла гордость – всё утро я всем нужен – и потому позволил себе покочевряжиться:

- Сейчас, дожую.

- Потом дожуёшь, - не согласилась настырная медсестра. – Вставай, пошли.

В лабораторном закутке две лаборантки, скучая, наверное, предложили раздеться до пояса, не уточнив, сверху или снизу. Решил не смущать их и разделся сверху. Оказалось – угадал. Та, что постарше, бесстыдно разглядывая меня, фырчит нагло:

- Его и просвечивать не надо, - намекает на мою благородную худобу, - и так видно, что лёгких нет.

Конечно, я понимаю юмор, даже английский, но не такой грубый. Обидевшись, хотел одеться, но не позволила, даже не подумав извиниться, а другая затолкала в кабинку на подставку между двумя широкими пластинами. Что-то загудело, щёлкнуло, она заорала:

- Дыши! Не дыши! Всё.

Я вышел бледный, не поняв, сколько мне не дышать. Зря кусок дожевал, с ним удобнее было бы не дышать. Спасла Ксюша:

- Иди, - говорит, - в палату.

В который раз за утро я иду туда и никак не дойду до кровати. Я уже боялся с размаху падать на неё, тихонечко опустился и, затаившись, как Петька с Алёшкой, затих. Может, теперь пронесёт? Чёрта с два! Проклятая дверь снова распахнулась с треском и в палату ворвался здоровенный брюнетистый мужчина с бандитски сросшимися густыми бровями и в не застёгнутом халате.

- Где тут кавалерист?

Похоже, во всей больнице я один больной.

- А-а, ты? – навис он надо мной, и я сжался, поняв, что теперь мне будет полный каюк. – Показывай своё колено. – Подвинул стул, плотно сел, поводил подозрительно крупным носом, спросил вкрадчиво:

- Слушай, это от тебя пахнет или от меня?

- От меня, - принял верный друг Петька огонь на себя.

Чернобровый повернулся к нему, втянул воздух ноздрями.

- Не похоже. – Опять ко мне: - Сильно болит?

- Есть, - отвечаю, - такое, - чуть не со слезами, почувствовав, что, наконец-то, кто-то, пусть и страховидный, заинтересовался тем, что меня привело в этот крематорий, где не кормят, не поят толком да ещё и спать не дают.

- Рассказывай, как было, и поподробнее. Я читал твою историю, а ты мне словами, вслух понятнее расскажешь, чем на бумаге.

Выслушав внимательно, поднялся, не цапая за колено, приказал стоявшей сзади Ксюше:

- На рентген. Немедленно.

- У них плёнки нет, - возразила всеведущая сестра.

- Дьявол! – выругался врач. – Веди, я тоже приду. Анализы чтобы к вечеру были, - и ко мне: - Тебя как зовут?

- Василий, - отвечаю, улыбаясь: а то всё Лопухов да Лопухов.

- А по батюшке?

Меня по батюшке только однажды называли, да и то в милиции при прописке.

- Иванович.

- Тёзка, значит: я тоже Иванович, Константин Иванович. Рентген сделаем, тогда и решим, что делать дальше с твоим коленом. – Поднялся и ушёл так же стремительно, как и пришёл.

- Пошли, что ли, Иванович, - улыбнулась впервые за всё моё пребывание здесь Ксюша.

Как отказать женской улыбке? И мы снова зашкандыбали куда-то на очередную, похоже, не последнюю на сегодняшнее утро процедуру. И мне, пока разбираются, что у меня болит – они уверены, что я не знаю, - дадут, наконец, доспать и забыть о том, что у меня ищут. Я сначала не дотумкался, а теперь усёк, что у них, у хитроумных медиков психическая тактика такая: загонять так, чтобы я забыл про болячку. Но боюсь, что они первыми забудут. Или не знают, как приступить сразу, тянут. Как на производстве: пока раскачаются начальнички. Стремительный Иванович, конечно, уже отключился от меня, дыша вчерашним перегаром на очередную страждущую жертву.

Когда мы пришли в рентгеновский кабинет, стремительного Ивановича уже не было, остались только его сивушный дух и напряжённые лица молодых лаборанток, молча и споро приступивших к делу. Они почему-то не стали просвечивать всего, а только ногу, даже не ногу, а колено. И так, и сяк. Было приятно, что со мной возятся молодые девчата, что я – уникум, редкостный экземпляр собственной дурости. После натурных съёмок в искусственной ночи Ксюша, естественно, осталась, а я заторопился на кровать. Зубами вцеплюсь в матрац, костылями буду отбиваться!

- Ничего, Васёк, - утешил добрый Петька, - сегодня с тобой повозятся, завтра забудут. – Это было лучшее, что я хотел услышать.

Часы показывали одиннадцать с гаком, когда удалось в очередной раз упасть на кровать. Ничего себе! Скоро обед, а я ещё не выспался. Так и аппетита не будет. Совсем отощаю. Всё, лавочка закрыта, приёма больше не будет. Я закрыл глаза.

И лучше бы не делал этого, не обманывал понапрасну измученные нервы.

- Вася!

Кто-то почти сразу позвал тихо и вкрадчиво, панибратски теребя за плечо.

- Василий!

Я открыл глаза, полные ненависти, которой у меня дефицит и тратить попусту, а не на народных врагов, не хочется, и увидел склонённое смуглое лицо Трапера с выпуклыми тёмно-коричневыми глазами и тёмно-синими пятнами корней волос сбритых усов и бороды.

- Привет, - тихо поздоровался Борис Григорьевич, чтобы не тревожить соседей. Он не врач, не знает здешних правил, да и соседи недовольны, что приходится напрягать слух, чтобы узнать, о чём мы говорим.

- Как ты? – дежурный вопрос.

- Как на курорте. Врачи не отходят, - я сел.

Петька, всеслышащий, хмыкнул.

- Вечером соберётся консилиум. Думаю, денька через 3-4 выпишут. И выспаться не успею, - я тяжело вздохнул, убеждённый только в последнем.

Он улыбнулся, поняв мой жалобный трёп, поднял с пола тяжёлую сетку с разнообразными консервами, среди которых я намётанным глазом узрел бело-голубую сгущёнку, и обрадовал:

- Анфиса тебе подарочек прислала.

Анфиса – наша завхозиха. Задвинув сетку, Борис Григорьевич ловким движением достал, словно выудил, из внутреннего кармана накладную и попросил, смущаясь:

- Распишись в получении.

А я-то думал, огорчённые товарищи сбросились на поправку любимого члена коллектива. Выходит, подарочек-то от себя! Спасибо тебе, Вася!

- И ещё, - продолжал заботливый старший сослуживец, сострадательно вглядываясь в меня воловьими влажными глазами, словно гипнотизируя, - Шпацерман просит написать рапорт о случившемся для оформления, - он улыбнулся, смягчая официальное требование, - как ты дошёл до жизни такой. Вот бумага и ручка, - Трапер выудил из того же кармана приготовленные заранее писчебумажные причиндалы, подал мне. Начальству надо подчиняться, иначе сам не станешь начальником. Я взял и неловко подсел к столу. Он косым взглядом посмотрел на моё колено и решил смягчить боль приятным сообщением: - Знаешь, в четвёртом квартале нам, кажется, светит приличная премия.

- Здорово! – обрадовался я за всех и за себя.

- Но из-за твоего несчастного случая на производстве скорее всего её срежут под корень.

Он отвёл глаза в сторону и умолк, чтобы я глубже осознал свою вину перед коллективом. И мне захотелось заколоться шприцем, или вытянуть всю кровь из себя, или... но что это изменит? Что же делать? Моей глупости хватило только на то, чтобы бессмысленно шмякнуться на скалу, а истинно умные люди выход знали, простой и действенный.

- Не можешь ли ты написать, что упал и разбил колено, когда ходил, скажем... за грибами в нерабочее время? – подсказал, не настаивая, Борис Григорьевич.

- 50%, - предупредил Петька.

Трапер зло посмотрел на непрошеного юриста, я тоже, не сразу сообразив, о чём он.

- Шпацерман железно обещал, что ты получишь премию сполна и с лихвой возместишь временные 50%-ные потери по больничному листу. И все получат. Несчастный случай, связанный с производством, почти бытовуха, не станет препятствием. Подумай сам: разве есть чья-нибудь вина в том, что с тобой случилось? Согласен?

Он убил меня наповал – возразить просто было нечего. Мне отводилась почётная и оплаченная роль спасителя коллектива. Кто откажется? Я представил, как делегация благодарных товарищей придёт в больницу с тортом – сто лет не ел! – и кто-нибудь зачитает приказ о переводе меня в старшие инженеры-геофизики. Дураком надо быть, чтобы отказаться! Я не из таких. Быстренько сосредоточился и написал, пока Трапер не передумал, что вечером, когда все в лагере уснули, я без уведомления пошёл за … грибами – терпеть не могу грибов! – и, как только вышел за пределы нашего участка, навернулся коленом об камень по собственной инициативе. Прошу в этом никого не винить и... хотел добавить, чтобы всем выдали премию, но решил, что в серьёзном документе о меркантильном упоминать неудобно, зачеркнул «и» и поставил точку.

- Вот, - торжествуя, подал свахе в герои, с опаской оглядывающей моих гипсовых компаньонов. Он, наверное, чувствовал себя скованно среди нас, помеченных чёртом, прочитал, улыбнулся и легко согласился:

- Пойдёт, - наверняка повысив и без того высокое мнение обо мне. – Что тебе принести?

О-о, я много чего хотел бы: пирожков, жареной картошки, варенья, помидорчиков…

- Что-нибудь по геологии района почитать…

- Хорошо, - пообещал гость и, попрощавшись со всеми: - До свиданья, - мне поднял руку и, наверное, с чувством выполненного долга удалился подбирать для меня литературу.

- Бугор? – спросил юрист, проводив его глазами и нацеленной гипсовой рукой.

Я замешкался, не зная, как толком ответить, поскольку Борис Григорьевич, молодой здоровый мужик почему-то занимал в партии женскую должность инженера камеральной группы, то есть, практически отирал задом стул, не напрягаясь. Я не имею чести состоять в этом элитном подразделении, но, присутствуя на базе, обязан помогать им, тунеядцам, хотя и без того свой материал обрабатываю сам, и потому Трапер, старший по должности, мне никто. Нам так удобнее обоим, а техруку и начальнику, наверное, тем более.

- Старший инженер, - отвечаю любопытному попонятней.

- На троих не сообразишь, - сделал вывод ушлый Петька.

- Это почему? – обиделся я за своё родное руководство.

- Надует, - убеждённо ответил практичный знаток людей.

Я как-то на эту тему глубоко не задумывался, потому, наверное, что на троих с ним, к сожалению, сбрасываться не приходилось. Но сегодняшний визит, скорее официальный, вынужденный, почему-то расстроил. Хотя, если хорошенько вдуматься по его предложению, то никто ничего не потерял, и даже все приобрели.

- Обед скоро? – спросил у Петьки, чтобы рассчитать время для сна.

- Может, через час, а может, раньше или позже, когда сами наедятся, - ответил старожил, похоже, давно потерявший интерес и ко сну, и к обеду.

А я закрыл глаза. Вспомнил, как меня поразил командный состав нашей геофизической партии: начальник – Шпацерман Давид Айзикович, технический руководитель – Коган Леонид Захарьевич, старший инженер-геофизик – Трапер Борис Григорьевич, старший инженер-геолог – Рябовский Адольф Михайлович, инженер-геофизик – Розенбаум Альберт Яковлевич, инженер-интерпретатор – Зальцманович Сарра Соломоновна, да плюс жёны в камералке, как будто специально собрались. Я даже не на шутку испугался, что по всегдашней своей безалаберности заехал не туда, не в Кабаний, а в Биробиджан. Успокоило то, что в последнем, по слухам, евреев не больше 2%, а здесь налицо все 100.

Я даже расстроился, что сам не из них, и лихорадочно стал вспоминать генеалогию рода, но на нашем дереве, кроме сермяжных Иванов, Василиев, Митрофанов, Параний да Лукерий, ничего культурного не росло. Фамилии и то прадеды не могли выбрать поприличнее. Может, поменять, думал, на более благозвучную, чтобы была сродни фамилиям руководителей? Чем плоха, например, Лопухович? Нет, как-то не солидно, вроде как кто обругал. Тогда – Лопухман. Тоже нельзя: завидущие будут переводить как человек-лопух. Вот беда! Ну, деды, из вашего дерьма конфетки в обёртке не сделаешь! Не Лопухером же назваться? Так и не подобрав, остался при своей. Тем более, что они оказались очень хорошими, сочувствующими людьми. Поскольку я имел диплом инженера-геофизика, то меня сразу сделали старшим техником и отправили оператором в поле.

Там я до зимы осваивал электропрофилирование и метод естественного поля по мерзлоте и снегу, испуганно пытаясь доказать техруку, что качества не будет, что измерений попросту нет, но на все мои неубедительные, неквалифицированные мямли опытный специалист отвечал, что для выполнения плана нужна 1000 физических точек измерения, а потому – работай. Сжалившись, он дал мне наставника – Розенбаума. Тот, убедившись в первый день во всём, что я говорил, и в том, что научился измерять там, где измерения теоретически невозможны, смотался на второй день, оставив одного в тоске и сомнениях с замерзающими бичами, требующими ежедневно на бутылёк, насквозь промокшими проводами в заледеневшей матерчатой оболочке и допотопным прибором, который никак не хотел понять, что нужна 1000ф.т.. Сжавшись от страха и отчаяния, износившись душой на десяток лет, я сделал им эту тысячу, не веря и в половину, и сразу сделался для всех своим, равноценно влившись в славный трудовой коллектив. Зимой к нам нагрянула долгожданная приёмная комиссия из соседней партии, заставив поволноваться меня до дрожи в коленках. Из-за этого ослабевшая коленка и не выдержала удара о скалу. Не просыхая, ревизоры вместе с нашим техруком не нашли, как ни старались в редкое просветлённое от водки время, крамолы в моих, очень нужных производству, 1000ф.т., уверив меня в том, что никакого брака и в помине не было. Во мне родился профессионал.

Высоко оценив моё трудолюбие и изворотливость, руководство партии почти сразу доверило мне зимнюю детальную магнитную съёмку, от которой все остальные операторы всячески отбрыкивались. Разместившись с рабочим – парнишкой 16-ти лет – в бревенчатом зимнике-землянке, построенном топографами, мы потеряли счёт времени, тупо и нещадно тратя его на заготовку дров, прерывистый сон, готовку невкусной жратвы, обработку записей при свече, настройку прибора и, естественно, полевые измерения. Я начисто забыл про все старые необнаруженные браки, стараясь не наделать новых. Приходилось в промокших кирзачах и свалявшихся портянках то месить снежную кашу с опавшими листьями на сопках, то ползти в распадках, проваливаясь в снег по пояс и обливаясь потом, с опасностью отморозить принадлежность, необходимую для наращивания генеалогического древа. На тело надевали только трусы, майку и энцефалитный костюм. Шапку – никогда, хотя были морозы и до -15 градусов. Зато руки - обязательно в шерстяных перчатках с обрезанными пальцами. Они почему-то постоянно мёрзли.

Больше всего времени отнимали дрова. Для их заготовки мы валили запрещённые для вырубки высоченные кедры, потому что их легче было пилить и колоть, они давали больше жару, а наша железная печка, задыхаясь едким дымом, других не принимала. Для восстановления сил использовали сухие картошку, лук, морковку, консервированные борщи и рассольники, сухари, свиную тушёнку и чай, чай, чай со сгущёнкой и лимонниковой лианой, постоянно маясь страшнейшей изжогой. Иногда удавалось разнообразиться деликатесами: кедровыми орешками, калиной, шиповником и диким виноградом. Ели один раз по возвращении, зато от пуза, как собаки, и нас, плохих едоков, скупой режим устраивал, оставляя больше времени на сон, которого всегда не хватало.

Спали на одних нарах, тесно прижавшись друг к другу и вполглаза, вылезая из наглухо застёгнутых ватных спальных мешков через каждые час-полтора, чтобы подбросить дров в ненасытный печной зёв, иначе пришлось бы истратить больше на разжигание. Даже я, природный засоня, почти ни разу не проспал своей очереди. А не топить, так и носа утром из ватной берлоги не высунешь. В общем, конечно, не высыпались, но, как ни странно, ссор не возникало. Наверное, потому что мозгам некогда было закисать.

Несмотря на суровые условия, абсолютно непривычные для обоих, постоянно сырую обувь, от которой в зимовье всё время держались портяночно-кирзовые пар и запах, минимум одежды во время работы, за два месяца мы не только не заболели, – в обычных условиях мне достаточно одного чиха соседа, чтобы подхватить грипп – но и окрепли и загорели, будто побывали на альпийском курорте. Я досконально изучил магнитометр и приобрёл автоматизм и скорость в измерениях, что и доказал на скале, будь она проклята, а главное, сделал, к удивлению техрука и начальника, пославших нас в безнадёжную зимнюю ссылку только для того, чтобы не мозолил глаза, два плана и дал хорошо заработать парню. Ну, не молодец ли? Ажиотажа, однако, в родном коллективе не случилось, и до начала сезона я неприкаянно слонялся на базе, лениво занимаясь ремонтом и настройкой приборов и оборудования. Хотел на основании своего богатейшего осенне-зимнего опыта оформить рацпредложение по производству всей геофизики, особенно электроразведки и магниторазведки, за качество которых ручаюсь, в зимнее время, освободив место на камеральную обработку с коллективным выездом на море, но из-за консерватизма техрука не удалось. Шпацерман был не против, а Коган – ни в какую. Придётся подождать, пока понадобятся следующие 1000ф.т.

Шпацерман у нас вообще самая колоритная фигура. Здоровенный – сажень в плечах – кряжистый мужик-красавец во цвете 45-ти лет с кучерявой чёрной гривой и карими глазами, завешанными густыми смолистыми бровями. О его образовании ходят легенды. Женщины в пол-шёпота рассказывают, что он с блеском защитил диссертацию, но по мести влюблённой и облапошенной им жены начальника дипломов не получил кандидатского звания и вынужден был смыться на Дальний Восток, а парни из зависти опускали значительно ниже, говоря, что закончил он Харьковский угольный техникум, но документы там погибли во время оккупации, а свои здесь угробил во время таёжного пожара. Сохранились только справка об обучении в техникуме и партийный билет. Оно и естественно, ведь самые ценные документы, как у солдат на фронте, хранятся на сердце. Так или иначе, но Давид Айзикович очень давно, раньше, чем я, начал задумываться, кем быть, протиснулся в геологическую номенклатуру и заимел такой стаж и авторитет, что никому и в голову не приходит спрашивать, что он недозакончил. Помог, конечно, и солидный партстаж, чему я страшно завидовал, оглядываясь на свои гулькины пять лет комсомола.

Чувствуя своё превосходство над молодёжью, он великодушно не мешал ей вкалывать на производстве, взвалив на себя неблагодарный, тяжёлый и ответственный труд строителя и снабженца. В экспедиции о нём уважительно говорили: «Шпац всё достанет, у всех выпросит, кого хочешь надует», завидуя деловой хватке и предприимчивости. На его примере я понял, каким должен быть настоящий руководитель успешной полевой партии.

Особенно большим и непререкаемым авторитетом наш эталонный начальник пользовался у бичей. Когда они, обнаглев, буром пёрли, настырно требуя аванса или хотя бы на бутылку, он коротким хуком отправлял в нокаут самого требовательного, и все расходились довольные, потому что с ними разговаривали на понятном языке, а не на каких-то кисельно-уклончивых отговорках.

Надо сказать, что все наши рабочие были из числа специального социального контингента – такое определение дал геологическому пролетариату парторг экспедиции на совещании передовиков производства, куда я попал, потому что послать больше оказалось некого. Звучит красиво и внушительно: специальный… социальный… контингент! В переводе на понятный бытовой язык – алкаши. Они, как перелётные птицы, собирались к нам каждую весну со всего района, иногда Шпацерман привозил даже из Приморска, собирались, чтобы не подохнуть от водки и голода. За спиной каждого интереснейшая, полная приключений жизнь. Самую многочисленную группу составляют завербованные на западе ударники восточных строек коммунизма, которых надо заставлять работать, затем – рыбаки, которых одолевает качка на берегу, немало было недавно и досрочно освобождённых ЗЭКов, которым, кроме справки об освобождении, не дали ни одежды, ни каких-нибудь денег на обустройство и дорогу в прежнюю жизнь, к тому же по справке без паспорта ни на какую работу не берут.

Шпацерман умело разбирался в этих человеческих отбросах, нюхом выбирая относительно работоспособных. Но и на старуху бывает проруха. В прошлый сезон на самый лёгкий по рельефу детальный участок, расположенный недалеко от посёлка, набрали из-за отсутствия мужиков, бригаду электропрофилирования из пяти женщин, бывших уголовниц. Оператор Дьяченко, сам, по-джентльменски, пока они дулись в карты, беспрерывно куря и в открытую обсуждая его мужские достоинства, установил палатку и сделал нары из досок, куда картёжницы, устав, сразу и завалились до вечера. Как только стемнело, все они, наверное, испугавшись лесной темноты, исчезли и вернулись утром, украшенные синяками и фингалами, отпугивая ядрёным сивушным перегаром скопившихся было на дармовщинку комаров. Отоспавшись и подкрепившись консервами, после обеда соизволили выйти на профиль, но работа не заладилась, так как у двоих вдруг возникло известное женское недомогание, и пришлось вернуться, не сделав и четверти нормы. После возвращения в лагерь, ругая бригадира и по матушке, и по батюшке, и в бога, и в чёрта и всех святых за нещадную эксплуатацию слабого женского пола, навели боевую раскраску и снова исчезли. За три дня успели сделать полнормы, зато исчезли все консервы, и работы пришлось вынужденно приостановить на пике трудового порыва, а измождённые труженицы крыли бригадира почём зря за измор голодом. На следующее утро он сам в рюкзаке принёс, экономя на их заработке, в основном овощные и крупяные консервы и несказанно удивился и обрадовался праздничной встрече ударниц, одетых в весенние платья, слегка оборванные и достаточно помятые, и в домашние тапочки. Спецовки и сапоги испарились. Взбешённый хохол стал криком выговаривать им за это разгильдяйство и ночные похождения, на что оскорблённые работницы, вкалывающие и днём, и ночью, ответили по-женски – метанием стеклянных овощных банок в голову грубияна, оставив из жалости к нему железные с тушёнкой. Кое-как увернувшись от овощной атаки, Дьяченко, к стыду моему, не по-мужски воспринял огорчение подруг по бригаде и побежал жаловаться и просить замены. Но огорчение безвинно обиженных женщин было столь велико, что приехавший следующим утром для разбирательства Шпацерман застал лагерь опустевшим: исчезли палатка, посуда, консервы, спальные мешки, а заодно и сама великолепная пятёрка, оставившая на память справки об освобождении. Где-то они теперь мыкаются, слабые и бесправные.

В нынешний сезон Дьяченке, чтобы возместить прошлогодние моральные потрясения, набрали бригаду сплошь из разжалованных старших офицеров – трёх майоров и двух подполковников. Вкалывали они как черти, от зари до зари, изматывая крепкого хохла до изнеможения. Сделав за месяц 3-4 нормы и получив на руки приличный заработок, они, не слушая уговоров остаться, уволились, переоделись в выглаженную офицерскую форму, чинно попрощались со всеми и … через неделю появились вновь. Стыдливо подтрунивая над собой, они сообщили, до какого города добрались, и поспешили в тайгу восстанавливать утраченное здоровье. И Шпацерман, и Дьяченко поблажками и приписками всячески старались удержать их подольше, но кончался месяц, и история повторялась. Мне кажется, что им не давали жить обычной нашей жизнью крылышки на их погонах и фуражках. Никто не знал, за что их приземлили, лишили неба, да и вообще никто из спецконтингента не вдавался в подробности прошлой жизни, но все они были уверены, что пострадали зазря. Да и зачем кому-то знать, что когда-то было? В тайге все равны: и ударник, и зэки, и рыбаки, и полковники, и техники, и инженеры, зависимы друг от друга, и это тоже привлекало, позволяя хотя бы на время отсечь то, что хотелось забыть. Общим для них было неравнодушие к бутылке и равнодушие к дисциплине. Здесь царило правило: вкалывать до усрачки и отдыхать до последней монеты. И всех устраивал производственный ритм: месяц работы – неделя пьянки, на большее денег не хватало. Он обеспечивал вынужденную противоалкогольную профилактику, а главное, уверенность, что по возвращении из загула найдёшь еду, одежду, жильё и здоровый образ жизни.

От всех остальных отличались ссыльные, лишённые гражданских прав, прав отъезда-уезда, - поволжские немцы, прибалты и всякие другие враги народа. Эти держались насторожённым особняком, делали всё молчком, не прекословя и не вступая в лишние разговоры и споры, вечно о чём-то думали, были непонятны и вызывали неприязнь к себе и даже страх, как Горюн. Эти редко работали в больших бригадах, предпочитая в одиночку или своими парами.

Фактическим руководителем нашей партии был техрук Коган – полная противоположность Шпацерману по внешности: невысокий, худощавый, юношески стройный брюнет с гладкими чёрными волосами, тонким чувствительным носом с изящной горбинкой и неприятным скрипучим насмешливо-саркастическим голосом – все данные для великого человека. Достаточно вспомнить Наполеона – он тоже был таким в молодости и, только ворвавшись в Россию, кое-как отъелся, и у него появилось знаменитое брюшко.

Главной заботой технического руководителя и геологической, и геофизической партии является проект работ. Этот грамотно составленный документ определяет жизнедеятельность партии и её руководителей и, в значительной мере, окончательные успехи. В эту зиму Трапер, сведав откуда-то, - известно ведь, что земля слухом полнится, - что у них, на счастье, появился классный специалист по проектированию, привлёк меня к оформлению нашего проекта. Конечно, главные вехи на пути к успеху расставил Коган, а нам досталось их обтесать, добавить промежуточные вешки и рассчитать, во что обойдётся его фантазия и где её оставить, а где с сожалением урезать с его разрешения.

Важнейшим в проектировании, поучал ушлый Борис Григорьевич, является выбор участков работ. Это я и без него знал, когда выбирал для своего дипломного проекта участки с наибольшими перспективами по данным предшественников.

- Мура! – решительно охладил мой заносчивый академический пыл опытный проектант. – Годится только для студентов.

И опять меня ткнули носом в несовершенство учебного процесса, в несоответствие между моим образованием и производственной практикой.

- Горбатому ясно, - продолжал исправлять недочёты моего обучения Трапер, - что участки работ, в первую очередь, должны быть максимально приближены к базе, посёлкам и дорогам. Соображаешь?

- Конечно, - с готовностью ответил я, - чтобы легче было доставлять руду на фабрики.

- Молодец! – усмехнулся учитель, пристально вглядываясь и, наверное, не в полной мере доверяя моей искренности. – Следовательно, пишем: геофизические исследования производятся на участках, расположенных в глухой тайге без дорог и подъездов.

Я не возражал, да и что было возразить: здесь тайга начинается сразу за домами, настоящих дорог нет, а переплетение грунтовых таково, что недолго и заблудиться и уехать далеко за участок.

- Во-вторых, - продолжал назидательно Борис Григорьевич, - они должны иметь простой рельеф и минимум гидросети.

Против таких требований мне, полевику, возражать просто смешно.

- Согласен.

- Тогда продолжаем писать: работы производятся в условиях сложного рельефа повышенной пятой категории сложности с интенсивно развитой системой глубоких речных потоков с очень быстрым течением, требующих обустройства сложных переправ и временных мостов.

По одному из них я вчера переходил вместе с Горюном.

- А если на этих удобных участках ранее выявлены только редкие и бедные геохимические и рудные проявления? – попытался я влить скудную критическую струю в мощный поток рационального мышления профессионала.

- Пишем, - он уставился на меня, словно нацелился, подождал, чтобы я внутренне подготовился, - выявленные здесь слабые комплексные геохимические аномалии и бедные рудные проявления свидетельствуют, - и сразил наповал, - о глубоком залегании богатых рудных тел.

Я даже вспотел от такого неожиданного и неоспоримого вывода: поди проверь, пока не выкопаешь, не пробуришь. Да, до чего я отстал в своём институтском образовании. Но не сдаюсь и чешу дальше, сломя дурную голову:

- А если нам не поверят?

Борис Григорьевич слегка помрачнел, но тоже не сдался, заранее, очевидно, заготовив сногсшибательный для неверующих Фом или Фомов, не знаю как правильно, довод:

- Пишем в заключение: исследования на участках производятся на основании решений XIX съезда КПСС, постановлений ЦК КПСС и Правительства СССР и приказов Министерства геологии СССР по планомерному – уяснил? – последовательному изучению территории Дальнего Востока, богатой природными ресурсами для народного хозяйства.

Против ЦК и Правительства даже круглому идиоту возразить было нечего, и потому мы эту тему на всякий случай закрыли.

- Как будем выбирать комплексы и виды исследований и работ? – спросил, экзаменуя, старший товарищ.

Я задумался, хотя и знал по институту, но не спешил с ответом, опасаясь опять вляпаться в общеобразовательную туфту.

- Нас учили, - мямлю, краснея, - что рациональный комплекс методов и видов работ должен соответствовать геологическим задачам и геофизическим условиям на участках.

- Забудь! – отрезал Трапер.

Впору было снова поступать на первый курс.

- А как? – спросил тупо.

- А никак, - спокойно ответила правая рука техрука. – Надо использовать все возможные методы.

- А если на все денег не хватит? – ещё сопротивлялся я.

- В этом всё и дело, - согласился Борис Григорьевич, - поэтому сначала выбираем самые дорогие и трудоёмкие, скажем, электропрофилирование и электрозондирование.

- И метод естественного поля, - подсказал старший техник.

- На нём и на дешёвенькие сигареты не заработаешь, - сморщился брезгливо старший инженер. – А вот рентабельную металлометрию включим обязательно.

- Но это не геофизический метод, - опять возразил я.

- Мы его делаем, значит наш, - логично опроверг возражение недотёпы Трапер.

- А магниторазведку?

- Её придётся включить – она обязательный вид. Но, формируя комплекс, постоянно надо помнить о самом главном виде геологических работ.

- Горных?

- Нет.

- Геологической съёмки, опробования?

- Мимо.

- Тогда не знаю, - разочарованно сдался я.

- О строительстве.

- ???

Трапер снисходительно улыбнулся.

- А как ты думал? Тебе жильё надо?

Я засмущался, тронутый неожиданной заботой.

- Да, в общем, не против.

- Вот, - подытожил сердобольный Борис Григорьевич, - и никто не против. Контору новую надо, в этой уже не помещаемся, даже Красного Уголка нет. Женишься, ещё одна камеральщица добавится.

Я был несказанно польщён тем, что для моей будущей жены построят новую камералку.

- Склад надо расширять – растём, конюшню необходимо новую, а то перед лошадьми стыдно, - пошутил хозяйственный руководитель камеральной группы, а я сейчас, на больничной койке, порадовался за Росинанта. – На участках тоже немало дел, - продолжал обоснование основного геофизического метода ответственный проектант. – О переправах и мостах мы уже говорили. Прибавь сюда пищеблоки, зимовья, склады с защитой от … - Знаешь, кто самый страшный зверь в тайге?

- Тигр, - не сомневаясь, ответил я.

- Правильно, - подтвердил Борис Григорьевич, - мышь. Эти маленькие серые тигры едят всё, даже банки с тушёнкой разгрызают, а если не смогут, то бесследно утаскивают, так что многое приходится списывать, - он покачал укоризненно головой, осуждая мышиный аппетит, и продолжил дальше по теме: - Нужны каркасы для палаток, палаточный красный уголок, крытые загоны для лошадей, бани, уборные на два очка…

- Можно и на одно, - предложил я сэкономить.

- А если двоих припрёт? – возразил предусмотрительный старший инженер.

И я окончательно сник, оглушённый объёмом крайне необходимого строительства, особенно на участках, чего на своём в этом году почему-то не заметил, в том числе и двухочкового удобства.

- Ладно, - остановился Трапер, - Шпацерман потом посмотрит и добавит недостающее. А мы подумаем о необходимой детальности работ, о рациональной сети наблюдений. Что можешь сказать по этому поводу?

Честно говоря, мне, оглядываясь назад, ничего не хотелось говорить. Но не мог же я, инженер в должности старшего техника, расписаться в собственном профессиональном бессилии?

- Оптимальные детальность и сеть наблюдений определяются предполагаемыми размерами искомых объектов в плане, а в целом – геологическим заданием.

- Примитив, - нелицеприятно оценил мои теоретические знания и по этой части практический проектант. – Кто знает эти размеры? Предположишь не те и пропустишь. Поэтому лучше подстраховаться и не экономить на детальности, насыщая площадь исследований максимумом точек наблюдений. Логично?

Ещё бы, я сразу догадался, что чем гуще, тем вернее.

- Надо вкладывать в проектный объём побольше детализации и дополнительных измерений, вдоль и поперёк, и не бояться переборщить – платят-то за каждую измеренную точку, чем больше точек, тем больше платят, за всё надо платить…

Он выпучил мертвячьи глаза, наклонился надо мной, затряс клещатыми лапами за плечо и заверещал сдавленным голосом:

- Делай наблюдения чаще, делай точку дороже…

Я как-то скованно вырывался, пытаясь закричать, но из горла рвался вялый хрип. В ужасе открыл глаза и увидел близко над собой лицо... но не Трапера, а Жукова.

- Ну, ты и дрыхнешь, кавалерист! – густые чёрные брови совсем сошлись на переносице, а живые глаза внимательно вглядывались, определяя мой тонус. – Как ничего?

А я, вдавливаясь в плоскую кровать, тоже пытался угадать, зачем он меня разбудил.

- Хвост пистолетом! – побахвалился от неуверенности… и зря.

- Молоток, наездник, значит, будем оперировать?

Мне совсем этого не хотелось, я-то надеялся, что останусь целым и невредимым, поваляюсь с недельку и выпихнусь на волю.

- Я не умею, - лепечу, оттягивая предрешённый ответ.

Хирург, смахивающий внешностью на мясника или палача, коротко хохотнул, довольный оптимизмом жертвы, и успокоил:

- Я тебе помогу, не возражаешь?

Я ещё раз прикинул возможные варианты, но не нашёл ни одного против.

- А вы умеете? – тяну резину. А вдруг он, как и я в геофизике – начинающий и вляпается, как и я на скале, только колено-то не своё расквасит. Ладно, колено, а что, если ногу нечаянно отчекрыжит? Вон, какой бугаина! Не рассчитает силёнок, чуток надавит на нож, и секир ноге! Руки-то, небось, после вчерашней пьянки дрожат. Доказывай потом, что он не прав. Не докажешь – свидетелей-то не будет. А зря! Я бы на каждую операцию назначал суд присяжных. Пусть бы наблюдали: там ли режут, то ли зашивают. Нашим докторам, конечно, можно доверять, они не капиталисты, не за деньги вкалывают, но доверяя – проверяй. Всё равно страшновато. Нельзя мне без ноги, их всего-то две у меня.

- Резать будете или отрезать? – мужественно ставлю вопрос ребром.

Иваныч вмиг посерьёзнел, огорчённо насупился.

- Ну-ну, не ожидал, - пеняет мне, тому, кто рискует не только ногой, но и блестящей карьерой. – Буду резать, если согласишься, иначе на всю жизнь останешься «рупь пять – два с полтиной». Почистим, подмажем твои шарниры, подвяжем, свяжем где надо, зашьём, и затопаешь лучше, чем прежде. Обещаю! Согласен?

- Согласен, - буркнул, сдаваясь.

- Ну и лады, - удовольствовался настырный лекарь. – Подпиши здесь.

Оказывается, я ещё и подписать должен свой смертный приговор.

- Всё. Спи дальше, - и убежал, победно размахивая бумагой.

Какой тут сон? Я теперь и под наркозом не засну.

- Не бзди, Васёк, - как всегда успокаивает Петька. – Иваныч – мастак, сделает – будь спок.

- А я и не бзжу... не бздю... – отвечаю дрожащим голосом, весь уже во власти предстоящей операции. – А когда – не сказал.

- Чтобы ты не канителился почём зря.

В таком случае он добился противоположного – именно этим я и буду заниматься, пока не привяжут к операционному столу.

- Обед-то продрых, жрать хочешь? – спросил Петька, отвлекая земным от небесного.

Даже думать о еде противно! Да и неуместно перед трагическим событием.

- А что было?

- Щи – хоть портянки полощи, каша – соплей полная чаша, компот – не лезет в рот.

Богатое меню не вдохновило.

- Попить бы чего.

- Давай, подгребай к столу, сообразим напару. Лёшка вырубился.

Сообразили килограммовую банку американской тушёнки, - она в нашей стране, похоже, никогда не кончится – банку консервированной колбасы в смальце того же производства, банку непонятно чьих персиков – большое спасибо тебе, Анфиса, - нарезали зачерствевшего хлеба, покрыли копчёным салом, заварили крепчайшего чаю и, забыв о болячках, предались единственно доступной здесь радости жизни. Тамошнего расстреливаемого ублажают последними чаркой водки и сигарой, а нам, сермякам, и сало сойдёт. Дай бог, чтобы не в последний раз! О-хо-хо! Наелись до отрыжки и осоловело свалились на рабочие места. Можно и спокойно подумать об операции. А лучше – о приятном.

Перед началом нынешнего полевого сезона, убедившись в моей фундаментальной практической и теоретической подготовленности, меня всё-таки перевели в инженеры-геофизики. И даже назначили начальником геофизического отряда на сложном отдалённом участке, выбранном вопреки траперовским требованиям. Правда, назначили устно, без бумажного приказа, наверное, чтобы не зазнался с разгону. Наши руководители – умные люди: мне – лестно, им – выгодно, не надо доплачивать, и все довольны. Так дело пойдёт, на следующий год настоящим начальником отряда стану. Если другая какая скала не подвернётся.

- Лопухов! – я вздрогнул и вернулся в неприятный реальный мир. – Всё спишь да спишь! – почему-то злилась всегда спокойная Ксюша.- Ну и нервы!

- От слабости, - оправдываюсь, возвращаясь к тягучему страху.

- Идём, Жуков ждёт.

До чего неохота! Кряхтя по-стариковски, поднимаюсь, повиснув на костылях, оглядываю, возможно последний раз, последнее пристанище, дорогих товарищей, скафандра и, едва сдерживая слёзы печали расставания, говорю надрывно:

- Если что, считайте коммунистом.

- Топай, - ободрил проснувшийся Алёшка, - мы с Петькой за тебя обязательно вмажем.

Утешенный, поплёлся на Голгофу.

Я всегда думал, что операционная – это что-то очень стерильно-ослепительно-белое с большими сияющими лампами и зеркально кафельным полом, а меня притащили в небольшую прямоугольную комнатёнку с обшарпанным деревянным полом и стенами, выкрашенными до половины в зелёный сортирный цвет. Сверху свешивался убогий жестяной рефлектор, навроде прожектора на свалке, посередине застыл жиденький трубчатый катафалк на детских колёсиках, чтобы легче было вывозить трупы, а в углу под включённым бра разместился стол с наваленным на него сверкающим пыточным инструментом. Иваныч с каким-то кучерявым парнем стояли у окна, о чём-то тихо договариваясь и весело смеясь, радовались предстоящей резне. Из открытой форточки тянуло смертным холодом.

Вошла незнакомая сестра, с ног до головы в белом, коротко предложила:

- Раздевайся.

- Совсем? – спрашиваю упавшим голосом, понимая, что они не хотят марать одежду, которая ещё пригодится другим страдальцам.

- Ты думаешь, тебя позвали за этим? – улыбаясь и искоса поглядывая на женщину, прикрытую целомудренными одеждами, спросил от окна Жуков. Но та не посчитала нужным огрызнуться на сальные завывания кобелиной стаи и молча ждала. Я кое-как дрожащими руками спустил штаны, вылез из них, оставив на полу, легко выскользнул из балахона, бросив там же, и замер в ожидании следующей команды. Должны подбрить шею, чтобы видно было, куда всаживать топор.

- Ложись.

Оглянулся на катафалк, покрытый холодной клеёнкой, и невольно съёжился и от его холода, и от форточной струи, и до того стало жалко себя всего, а не только колено, что впору выброситься в закрытое окно или покончить с собой одним ударом коротенького ножичка, приготовленного на столе.

- Могли бы предупредить, я бы одеяло захватил.

Иваныч совсем развеселился, подошёл ближе.

- Сейчас мы тебя согреем, - и зовёт парня: - Арсен, готовь заморозку.

Подошёл кучерявый Арсен, внешностью смахивающий на тех, что торгуют фруктами на рынке, осторожно, по-женски, взялся за мою больную ногу, приподнял, подложил что-то, а потом привязал к столу, чтобы я не удрал. Молодой ещё совсем, на мне учиться будет. Наверное, подрабатывает, когда торговля не идёт. Размотал бинт, осторожно отодрав последний кусок, принёс шприц и стал всаживать раз за разом вокруг колена, а сестра смилостивилась и накрыла меня до подбородка простынёй. И за это спасибо, а то совсем превратился в окоченевший живой труп. Смотрю, Жуков подошёл к раковине, руки моет, как перед обедом. Утром, грязнуля, забыл умыться. Протягивает сестре мытые лапы, а та ловко так, в один приём, натягивает на них резиновые перчатки. Подумаешь, чистюля! Боится моей трудовой кровью замараться. После него и торгаш моется, и ему сестра перчаток не пожалела. Разговаривают между собой на своей медицинской абракадабре, договариваются, как меня угробить, а я затаился под простынёй, даже глаза закрыл, чтобы не увидели. Может, забудут.

- Как ты? – окликает вдруг, найдя меня, Иваныч. – Чувствуешь что-нибудь? – а у самого в руке большущая игла.

Ничего не чувствую. И вдруг меня словно током ударило: откромсали, пока я прятался с закрытыми глазами, загипнотизировали и отбабахали. Хотел приподняться, чтобы убедиться, а он придерживает грудь, не пускает.

- Закрепи его, - приказывает сестре, та щёлк-щёлк замками, и я в капкане, хоть вторую ногу режь. – Ты как относишься к виду крови? – спрашивает у меня, сверкая глазищами, в которых так и играют кровавые чёртики.

Замер, еле-еле лепечу, стараясь сдержаться и не трястись чересчур, а то катафалк сам собой уедет.

- К чужой – нормально.

Иваныч отмяк: у него, вероятно, такое же отношение.

- А к своей?

- Свою жалко, - мычу, не понимая, чего он от меня хочет.

- Тогда лежи и не смотри, - смеётся, рад, что я привязан. – А ты мне нравишься, - польстил.

А я себе – нет.

- И вы мне тоже… пока.

Он, довольный, захохотал.

- Постараюсь, - говорит, - не изменить твоего мнения.

Я тоже на это надеюсь и замолкаю, видя, что они склонились над моим коленом, и боясь, что, отвлёкшись, могут перепутать больную ногу со здоровой. Особенно этот, с рынка. Иваныч что-то делает с моей отсутствующей ногой, непонятно бормочет по-медицински, кучерявый суетится рядом, мешает, а сестра всё подаёт и подаёт разный инструмент, и мне страшно, что его не хватит. Не знаю, сколько это продолжалось, но только вижу, Жуков взмок, сестра то и дело вытирает ему потный лоб, да и я почему-то согрелся под простынёй и вдруг услышал:

- Перекурим? – Жуков предлагает помощнику, задирает полу халата, достаёт из кармана брюк сигареты, и оба отходят к открытой форточке. Закуривают и, жадно затягиваясь, выпускают дым в форточку, но он возвращается в комнату.

У меня даже челюсть отвалилась. О чём они думают? Хуже и безнадёжнее я не чувствовал себя даже на скале. Человек, нужный геологии, умирает с растерзанной ногой, а они спокойно дымят! В операционной! Я буду жаловаться в Красный Крест... в ООН. Ага, испугались? Заплевали окурки, выкинули в форточку и возвращаются к непосредственным обязанностям.

Больше ничего экстраординарного не случилось, и скоро я на победном лафете вкатился в родную палату. Жалко, что похвастаться было некому – все спали, а часы, оставленные на спинке кровати, показывали начало десятого вечера. Терять счастливое время на сон не хотелось. Я с любовью пощупал ногу – на месте. Хорошо бы запеть, завыть негромко, рассказать, как было, но всем моя эйфория до лампочки, и приходилось сдерживаться, разрушая и без того надточенную нервную систему. Вдруг в колене появилась нарастающая боль, и я не на шутку испугался, что Иваныч с похмелья и перекура что-то перерезал не то и зашил не там и вообще не доделал, как это у нас водится, сляпал кое-как и поспешил отчитаться.

- Всё прошло хорошо, - сказал мне после операции.

А где тут хорошо, когда боль невыносимая! Сейчас встану и пойду обратно – пусть доделывает. Сегодня не конец квартала. На гипс и то пожмотились. Наложили какие-то шины-палки, замотали кое-как и терпи. Наверное, план по гипсу выполнен, ничего не осталось. А как хорошо бы было, если б сделали как у Петьки с рукой – торчком вперёд. Спать, правда, с торчащей трубой неудобно, пришлось бы в одеяле дырку делать, зато удобно открывать дверь. Чёрт, болит, однако! И Ксюша где-то телится! Прикемарила где-нибудь в темном уголке.

У нашей дежурной сестрички замечательное свойство: только вспомнишь – она тут как тут. Как сейчас. Входит вслед за шприцем в поднятой руке, наполненным какой-то мутью, и прямиком ко мне.

- Штанину задери.

С удовольствием! На всё готов, чтобы боли отстали. Вколола выше колена, успокаивает:

- Наркоз уходит, будет больно. Я тебе обезболивающие инъекции буду делать через каждые два часа.

- Хочешь из меня дуршлаг сделать? – спрашиваю огорчённо.

- Тогда терпи, - отвечает сухо, - скорее заживёт.

- Всё, - соглашаюсь решительно, - отказываюсь от твоих уколов, - и когда она подходит к двери, говорю вслед: - На всякий случай приходи ещё разок, чтобы я подтвердил своё решение.

Она ничего не ответила и ушла, а я испугался, что больше не придёт… Наступила самая ужасная ночь за всю мою сознательную жизнь, если не считать редких ночей в детстве, когда я переедал с вечера дефицитных фруктов. Я спал и не спал, то ли был в сознании, то ли бредил в полусне, сам не пойму. Ксюша, молодец, всё же пришла и вколола облегчающую муть, а я снова уговаривал её не тратить без вины дорогой сон и очень надеялся, что она не послушается. Так оно и было, так мы и продежурили с ней около моей боли всю длиннющую ночину до самого шестичасового витаминного втыка в зад, что я принял безо всякого впечатления. Петька с Алёшкой дрыхли без задних ног, лишь недовольно ворочаясь во сне, когда приходила моя спасительница, и я их ненавидел. А после витаминизации слегка полегчало и тоже удалось ненадолго забыться по-настоящему, пока не разбудили шумы рванувшего в столовку покалеченного братства.

- Живой? – спросил, зевая до слышимой ломоты в скулах, Петька, пожалевший, наверное, сорвавшейся выпивки на поминках.

- Почти, - отвечаю, злясь на него и на весь мир за то, что не выспался, привыкая к новой боли. Не к той, что тревожила опасными ассоциациями и неведением, а именно к новой, ободряющей боли заживления и выздоровления. Так я себя понимал и так стал привыкать жить, а когда вновь пришла бедная, не выспавшаяся Ксюша, – вот почему она такая дремотно-меланхоличная – решительно и бесповоротно отказался от инъекционного допинга. Когда становилось совсем невмоготу, вставал и бродил, скрипя зубами, по коридору, не видя никого и ничего.

В начале десятого заявилась чистюля Ангелина. Лицо гладкое, непроницаемое, ни одной оживляющей морщинки, стянутое вырабатываемой в неумеренном количестве злостью, колпак аж сияет холодной искристой неприступностью, и прямо с порога ко мне, ставшему любимчиком.

- Спаситель твой бросил тебя, сбежал в командировку, - и чуть не взвизгнула от негодования: - Почему я должна за кого-то уродоваться? – голос напряжённо зазвенел, вот-вот всё-таки сорвётся. – У меня и своих хватает!

Я плохо переношу людей нервных и несдержанных, раздражённых с утра, мне их всегда жалко. К тому же убеждён, что с кем утром столкнёшься, от того на целый день и наберёшься, и потому, заботясь о собственном драгоценном самочувствии, спешу успокоить несчастную врачиху:

- Со мной не надо уродоваться. Я сам вылечусь, - но не спешу оглоушить своим ночным решением, чтобы внезапной радостью не навредить ей, печальной. – Мы с Ксюшей меня вылечим. – Ксюша, смотрю, согласно и сонно улыбается, а Ангелина, истратив теснящий запал, успокоилась, подошла и коротко велела:

- Заголи.

Любят они здесь изъясняться недоделанными фразами. Что заголить-то? Ксюшины вкусы я знаю – она любит, когда заголяют, особенно в 6 часов, сверху. Постеснявшись на большее, заголил колено и понял, почему нас одели в безразмерные штаны: чтобы легче было заголяться и сверху и снизу. Пока осеняло, Ангелина вцепилась выше колена холодными и чистыми, как смерть, пальчиками, жёсткими, как клещи, спрашивает строго:

- Что чувствуешь?

Ясно, что! Зачем спрашивать попусту?

- Щёкотно.

Она даже отпрянула, отдёрнув руку, лицо снова стянулось, как рука под резиновой перчаткой. Резко встала со стула, бросила через плечо равнодушной ко всему от недосыпания и мелькания задниц Ксюше – убеждён, что если бы нас выложить в коридоре с голыми задами, она каждого назвала бы по фамилии - :

- На перевязку, - и прямой жердью двинула на Петьку, нацелившего на неё гипсовое орудие.

Мне до них дела нет, - своя даже маленькая болячка всегда дороже любой чужой – только слышу, радует Петьку – может, значит!

- Будем снимать, - и, не подойдя к ёрзавшему в той же надежде Алёшке, чёткими шажками не ушла, а удалилась.

- Не больно-то она нас любит, - делюсь осторожно сугубо личным мнением, чтобы не задеть чужого, противоположного моему. Я вообще ужасно не люблю оказываться на стороне тех, кого меньше. Всё равно, что почувствовать себя с расстёгнутой ширинкой. Раз меньше – значит неправы! Застёгивайся и помалкивай.

- Злющая, стерва! – мягко согласился облагодетельствованный Петька. – Мы для неё всё едино, что враги, заставляем заниматься грязным делом.

- Ушла бы, - осенило меня мгновенно.

- Какой шустрый! – подначил счастливец. – Её и так выперли из районного Управления – всем мозги проела! Да им дай халяву, больше половины шмыганёт.

- Мы им мешаем здесь, - встрял раздражённый Алёшка. – Духа нашего не было бы, если б не платили за койко-место.

И опять меня, умницу, осенило:

- Так можно положить по двое.

Петька захохотал, поддержав рацпредложение:

- Только чтоб не мужика.

- Лопухов, - заглянула Ксюша, прекратив унылый больничный трёп залежавшихся без дела мужиков, - сказано же: на перевязку!

А я и не слышал, чтобы именно мне говорили и когда. Однако с Ксюшей спорить неинтересно и бесполезно: она всё равно на ходу спит.

В знакомой до потемнения в глазах перевязочной всё повторилось, как и прежде, за исключением одного: я не корчился, не гримасничал, мужественно выражая тем полнейшее безразличие к болезненной процедуре и давая понять проце-дурам, что прекрасно обошёлся бы и без них, т.е., без Ангелины. Ксюшу я сразу простил. За что, правда, пока не придумал. Отвернулся к окну и, сжав зубы, молчал, как наш разведчик в ихнем логове, а когда они кончили, сухо поблагодарил коротким гордым наклоном головы, как благодарят киношные гвардейские офицеры дуэльных противников. У меня их двое: Ангелина и колено.

- К тебе чувиха подгребала, - безразлично сообщил Петька, ожидая вызова, - пакет притаранила.

На кровати и впрямь лежал большой бумажный прямоугольник с чем-то твёрдым. «Коробка конфет», - сразу догадался я, - «вместо торта прислали».

- Что за чувиха? – спрашиваю у нервничающего соседа.

- Так, - отвечает сердито, не желая отвлекаться от ожидания, - мошкара в очках. – Подумав, я вспомнил, что самой маленькой, самой затурканной и самой безобидной у нас в партии была чертёжница. Она и вправду носила очки. Скорее всего, её и делегировали добрые товарищи. Посмотрим, что за конфеты. Хорошо бы с ромом. С понятным нетерпением я развернул упакованную в бумагу и заклеенную посылку и обнаружил массивный фолиант машинописных статей по геологии и месторождениям района и региона. Значит, это обязательный Трапер прислал «торт»? Петька, посмотрев, сразу определил назначение фолианта:

- В сортир, на подтирку. Надолго хватит.

Лениво полистав внушительный том, я нисколечко не воодушевился им и небрежно засунул под чахлую плоскую подушку, решив, что так от него будет больше пользы. Боль в колене заметно попритихла, и можно добирать потери ночного сна. Засыпая, решил, что, когда Трапер сломает что-нибудь, я пришлю ему в больницу собрание сочинений Маркса.

Проснулся к обеду и порадовался, что привыкаю к здешнему режиму. Заявился выписывающийся с освобождённой от гипсового ярма рукой, подвешенной по-пиратски на чёрной ленте.

- Выперли, - сообщил радостно и стал лихорадочно засовывать барахло в сетку, опасаясь, наверное, что злючка Ангелина передумает. Собравшись, попрощался с каждым за руку, скафандра шлёпнул по башке и заспешил убраться до обеда. – Будьте! – В дверях приостановился и пообещал поскучневшему Алёшке: - С аванса нарисуюсь, - и счастливого Петьки не стало.

После скучного обеда я снова залёг и, ощутив под подушкой что-то твёрдое, вытащил забытый общественный труд. Зевая, просмотрел все картинки, сделанные на блёклых синьках и кое-где раскрашенные карандашом и тушью. Отвыкший от умственных упражнений мозг сопротивлялся, манил ко сну. И я не стал перечить, и вообще стараюсь всегда чутко прислушиваться к потребностям драгоценного организма и всячески потакать ему, памятуя о том, что и малое препятствие ведёт к нервному срыву. Не зря же придумали, что здоровый дух – в здоровом теле. Скажем, хочется спать – спи, хочется есть – ешь, днём, ночью, когда хочется, не хочешь работать – не работай, не насилуй тело, а с ним и дух, не хочется читать местную галиматью – не читай. Я так и сделал. Упокоив с тем бренное тело и успокоив эфирный дух, я, освобождённый от всего, провалялся до вечерних процедур, а когда стало невмоготу даже мне, закалённому засоне, и тело запросило разминки, выгреб в коридор и помаялся там, заглядывая в чужие отлёжники, где в духоте и вони прозябали такие же бледно-серые обломки как я. Но и эта экскурсия, вследствие однообразных достопримечательностей, скоро надоела, а новых развлечений не предвиделось. Всё одно и то же: втыкания, вливания, завтраки, перевязки, врачи, обеды, послеобеденные дремоты, опять втыкания, опять перевязки, измерения температуры и давления, ужины, бесцельная трепотня, запрещённые карты и не пользующиеся спросом шахматы и шашки и болезненные ночные сны, - всё, способствующее умственному отупению и мозговому параличу. Отчаявшиеся в бессилии хватались за книгу. Схватился и я.

У меня детально разработаны три рациональных способа чтения. Первый – интенсивный, без отрыва от корки до корки. Так я обычно читаю детективы. Второй – ленивый, с перерывами от отвращения или равнодушия к чтиву, без сосредоточенного внимания, когда смотришь в книгу, а видишь фигу. Так я читал учебную литературу в институте. И, наконец, третий способ – самый вредный, самый медленный и самый эффективный, когда продолжаешь читать от злости, что ни черта не петришь, злишься и не можешь оторваться до тех пор, пока не дотумкаешь, о чём наворочено. Так я читал политэкономию. А ещё лекции в последнюю ночь перед экзаменами.

Вообще, чтение – заразная болезнь. Сначала заражение проявляется первым способом, усиливается вторым и принимает хронический характер третьим. Больных легко узнать по исшарканным локтям и задницам и по очкам на сопливом носу. В народе их, жалея, зовут «очкариками» и «очки одел, так и умный» и, обобщённо – «вшивыми интеллигентами», а у интеллигентов – книжными червями. Какая мерзость! Так и представляется: затаился такой где-нибудь в тёмной кладовке, прикрылся очками и жуёт страницу за страницей. Брр! В последний год я, оберегаясь, читаю только столовские меню и «Советский спорт» и то только про футбол. Любимый клуб, естественно, «Спартак», игру которого ни разу не видел. Читая, как их то и дело подковывают противники, у меня здесь, в больнице, родилось на свежую голову смелое рацпредложение: закрыть ноги любимцев, как у Алёшки, гипсом до колен. Попробуй, ударь! Самому дороже.

Первый способ к траперовскому талмуду явно не применим – крыша съедет. Попробовал осваивать не торопясь, статью за статьёй, с перерывами на осмысление, не особенно увлекаясь и не вдаваясь в мелкие занудные подробности. Прочёл одну, взялся за вторую и остановился. Посмотрел на заголовки – каждая об одном и том же месторождении, но по-разному. Кто-то из авторов заливает. Сразу охватил азарт: сейчас, думаю встрёпываясь, выведу на чистую воду и ищу третью статью о том же. Нашёл. Читаю. И ничего не понимаю: о том же, да опять не так, как будто и нет рядом, в одной сшивке двух первых статей. Да и авторов в подлоге не заподозришь – все главные геологи партий. Перечитал с относительным пониманием все три статьи заново и призадумался. То ли я абсолютный дипломированный тупица, в чём признаваться не хочется, то ли уважаемые главные геологи сознательно пудрят чужие мозги. Зло начало разбирать, перехожу к третьему способу чтения и въедаюсь в статьи о других месторождениях. Опять рассказывают об одном и том же, а получается как будто о разном. Одна и та же фактура, а объяснения не похожие. Выпендриваются специалисты! В лидеры метят. Мне от их заумности одна головная боль. Я привык, когда у определённого месторождения один понятный генезис и одни закреплённые характеристики. Мне, геофизику, разнообразие ни к чему. Весь пышу злобой, аж кончики ушей покраснели, раздражение по макушку от неопределённости. А тут ещё, как назло, свет вырубили – 10 часов, пора и на покой ханурикам загипсованным. Больше спишь - меньше ешь, быстрее время идёт.