Кто ищет, тот всегда найдёт. Роман

- Вам нужен покой, - открытие сделала.

- Покой нам только снится, - отвечаю небрежно.

Алевтина с чего-то фыркает:

- Смотрите-ка, - ехидничает, - какой революционер-подвижник.

Но мне уже не до её плоских бабских шуточек, мной завладела новая мысля, сосредоточился, чтобы не упустить, ничего не вижу, ничего не слышу, обкатываю в шариках.

Стало темнеть. В тайге темь быстро наступает: только что было светло, зашёл в палатку, вышел, а уже звёзды на потемневшем небе шебутятся. Среди деревьев так и вовсе непроглядь. Вспомнил про тигра. Где-то, наверняка, в кустах затаился. Кошки любят огонь, часами могут наблюдать за игрой пламени. Вместе нам, наверное, придётся коротать бессонную ночь. Я будто разделился надвое. Один безмятежно и бездумно наблюдает за окружающим, а второй, наоборот, отстранившись от реалий, весь в думах, обмусоливает возникшую вдруг идею. В истории я не один такой. Цезарь, пишут, мог зараз делать несколько дел, разделив усилием воли мозги на сектора. У меня тоже ум секторальный. Тоже могу одновременно есть, читать, разговаривать, слушать музыку и лежать. Сейчас во мне только двое.

Сашка уже занял законную центральную позицию. Алевтина возится в рюкзаке, складывая-перекладывая. Наконец, и она успокоилась. А я всё сижу у костра и мыслю одной половиной. Подбросил дровин, чтобы тигру веселее было. Вторая половина подсказывает, что мыслить можно и лёжа. Так и сделал.

Только прилёг, как толкают.

- Подъём, начальник, - Алевтина. Конечно, выдрыхлась, а я всю ночь ни в одном глазу, с тигром. Без меня ничего не могут.

- Где тигр? – интересуюсь, поднимаясь.

- Какой? – спрашивает в ответ. – Полосатый, с сухарём?

И мы рассмеялись, радуясь друг другу, а я от полноты чувств обещаю:

- Насчёт вашего комсомола подумаю.

Она так и засияла.

- Вот порадовали с утра.

И солнце тоже радуется нашей радостью. Быстро завьючились и на голодный желудок, но в радости - в путь. Покой нам…

Никогда, наверное, Алевтина не получала столько удовольствия. Мне бы век его не иметь. Как пришли, сбросил вьюк и сразу в палатку, сразу на лежанку и – на спину. Никуда не сдвинусь. Буду так лежать и давать ценные указания, что бы ни случилось. Тут всунулась голова Суллы.

- Иваныч, - зовёт, - спишь?

- Ага, - отвечаю вяло.

- Привет. Есть хочешь?

Чего не хочу, того не хочу. Я давно подметил, что чем больше устаёшь, тем меньше есть хочется. Наверное, поэтому в капиталистических странах трудящихся так много заставляют работать.

- А что есть? – интересуюсь так, для сведения.

- Рябчик с тушёной картошкой, - соблазняет консул, - ещё не остыл.

Надо идти: рябчики к нам не так часто залетают. Сижу за столом, уминаю и не пойму: то ли за ушами трещит, то ли кости на зубах. Вкусно-о! А Стёпа опять пристаёт:

- Мы, - сообщает гордо, - кончили здесь, куда дальше?

Я, ещё когда пришли, по-хозяйски приметил, что лошади в загоне. Горюна не видно – либо кемарит профессор без задних ног, либо куда подался на промысел. Лошадки-то кстати. Завтра и перевезём ребятишек на новое место и опять поставим в один лагерь, на всякий случай. Залезли мы со Стёпой в палатку, показал я ему на схеме, где им быть и что делать. Он всё рассмотрел внимательно, уяснил и вдруг просит:

- Можно, я сбегаю засветло вверх по ручью? Там горельник и солонцы, по следам видно, что кабарга приходит.

Я молчу, осторожничаю, но кабаржатины после пшёнки очень хочется. Надо, чтобы шли вдвоём.

- А где остальные? – строго спрашиваю, осознав, наконец, что никого не вижу.

- Так на речку убежали, - простодушно отвечает Степан, - уха вечером будет.

- И Сашка?

- И он.

Вздыхаю: вот что значит молодость. Где уж нам, старикам, с нашими трудовыми болячками и изношенным организмом угнаться за неутомимой молодёжью.

- Ладно, - разрешаю, - иди. – Хотел инструкцию по технике безопасности на этот случай прочесть ему на память, да забыл. А охотника и след простыл. Я снова принял покойное положение. Всё, думаю, перевезу парней, сделаю им контроль и залягу основательно. О-хо-хо! Покой нам только снится…

Смежил усталые очи, отключил утомлённые мозги, расслабил измученное тело и замер в неподвижном кайфе.

- Можно?

Размеживаю зенки – профессор собственной персоной с вежливым визитом. Пришлось включать мозги и поднимать измученное тело.

- Как нога? – спрашивает.

- Почему спрашиваете? – недоверчиво гляжу на всевидца, подозревая, что Алевтина успела натрепаться.

- И сам не знаю, - винится, улыбаясь, профессор, - само собой сказалось.

- Болит, - сознаюсь, - на скале подвернул, что-то щёлкнуло и теперь ноет, когда много похожу.

- Вам покой нужен, - прописывает известный рецепт.

- Вам он давно нужен, - парирую. Улыбаясь, мы смотрим друг на друга, радуясь общению и семейной перепалке.

- Попозже зайду, - обещает, - попробуем подлечить народными средствами. – Сел напротив, сообщает: - Погодина с Воронцовым надо перевозить. Я по пути от топографов заходил к ним, приглашают на контроль и увязку КП, - и добавляет виновато: - Вам, как я понимаю, нельзя идти. Что будем делать?

А что делать? Ясно как божий день. Молодёжь перебазирую, контроль им сделаю, потом схожу, сделаю контроль старичкам, увяжу все КП, всего-то навсего, и залягу в покое. Покой нам…

- Завтра, - спрашиваю на всякий случай, - перевезём здешних?

- Обязательно, - отвечает.

И тут полог с хлопаньем распахивается, и в палатку нежданно-негаданно вваливается Кравчук. Радомир Викентьевич поднялся и молча вышел, а мой лучший друг занял его место и лыбится как ни в чём не бывало.

- Привет. Бугаёв прибегал, - сообщает. - Говорил, что у него какие-то бешеные аномалии. Просил прийти, проверить, всё ли он так делает.

Потом мы молчим, и не выдерживаю, конечно, первым я.

- Завтра хочу перевезти своих отсюда, ты не против?

Он улыбается, ему нравится, что у меня кишка тоньше.

- Вези, - разрешает.

- А послезавтра и запослезавтра, - продолжаю, - надо бы перевезти дальних.

- Перевози, - легко соглашается Дима и добавляет: - А потом будем перевозить топографов и пробы за реку к машине. С нарядами будешь выходить?

Вот чёрт! Совсем забыл про них.

- Не знаю.

- Я пойду, могу и твои прихватить, - вот какой добренький! И ещё говорит: - За пробы с прошлогоднего угла с меня бутылёк, - и, слава богу, вымелся наружу. Кажется, мы помирились.

Лежу дальше, обременённый здешними сермяжными думами, ту, которая высверкнула на известняках, пока забыл. Завтра поставлю на место Стёпу с Валей и сразу ринусь к Михаилу. Сделаю контроль, разберусь, что там у него за бешеные аномалии, и сюда. Здесь быстренько оформлю контроль, увяжу КП и побегу к Вене с Ильёй. Перевезёмся, проконтролируем, увяжемся и опять сюда. Не забыть бы про наряды. Вот тогда и залягу капитально. Покой нам… Надо бы увидеть Когана. И не заметил, как упокоился.

- Больной, вы живы? – знакомый голос.

- Вашими молитвами, - сиплю спросонья. Оказывается, уже стемнело, слышно, как потрескивает костёр, и отсветы пламени врываются в откинутый полог палатки. Судя по весёлым голосам, рыбаки вернулись с уловом и, наверное, варят знатный кондёр. Потянул носом, но запаха не услышал.

- Где у вас свеча? – Горюн чиркнул спичку и зажёг лампаду – огрызок свечи, натёртой мылом, в консервной банке. Потом выставил на стол пол-литровую банку с какой-то светло-коричневой жидкостью, накрытую сложенной в несколько слоёв тряпкой, а рядом положил раскрытый кулёк с какими-то серо-белыми волокнами.

- Что это? – спрашиваю с опаской, не доверяя никаким лекарствам, как и всякий нормальный больной.

Обычно врачи никогда не говорят, чем нас травят, но профессор – свой человек, и он не скрывает:

- Свежая кобылья моча, - как обухом по голове, - и растёртые корни элеутерококка.

- И что, - ужасаюсь, - это пить?!

Радомир Викентьевич смеётся.

- Нет, - радует, - на этом не настаиваю. А вот компресс на колено сделаем. Давайте мне его.

Он развернул длинную тряпочку, сложил вдоль втрое, всыпал внутрь корни и осторожно смочил приготовленный компресс в вонючем растворе.

- Можно не смотреть и не нюхать, - разрешает, - извините за вынужденные антигигиенические условия, - и накладывает на колено, ловко обворачивает, а поверх заматывает бинтом. – Вот и всё. Утром снимете, ногу обмоете, а пока придётся терпеть так. – И ещё добывает из нагрудного кармана энцефалитки небольшой флакончик, заткнутый резиновой пробкой, а внутри – желтовато-прозрачная жидкость и белый волосатый корешок. – А это, - объясняет, - точно внутрь: по две-три капли утром и вечером. Должно хватить на неделю.

Я издали осматриваю подозрительный флакон.

- Вы настойчиво хотите меня отравить, - жалуюсь, капризничая, как и всякий уважающий себя больной. – Скажите, хотя бы, чем?

- Таёжный эликсир здоровья, - хвалит профессор снадобье. – Настойка женьшеня.

Я слышал о нём, но никогда не видел, и теперь с любопытством разглядываю, взяв пузырь в руки, малюсенький корешок, способный придать зверские силы больному человеку.

В палатку всунулся Стёпа.

- Пойдёмте уху есть.

Это мы с удовольствием. Это не конская моча с элеутерококком. Не две капли женьшеня. Сходили на ручей, тщательно помыли руки – профессор тщательно помыл – и к костру с мисками-ложками. А там уже вовсю чавкают, выплёвывая рыбьи кости. Почавкали и мы от пуза, а потом, прихватив кружки с чаем, удалились в палатку для душевного разговора о жизни. На сытый желудок она всегда прекрасна. Горюн хвалит моих ребят, а значит и меня.

- Вы, - советует, - и Александра не таскайте за собой понапрасну, а приучайте постепенно к операторскому искусству. У него получится. Резерв будет.

Надо же – за меня сообразил. Он со стороны увидел, а я в упор слепой. Что за человечище! Столько настрадался, намытарился из-за людей, а всё не о себе, а о них думает. И вдруг слышу несусветное:

- По осени уйду от вас.

Я даже оцепенел от такой новости.

- Ку-да-а? – тяну с изумленьем.

- Пойду, - улыбается, - работать по старой специальности.

- Профессором социологии, - радуюсь за него.

Он хохочет в голос.

- Не угадали. Вальщиком в леспромхоз.

И, не давая мне возможности возразить и отговорить, встаёт, чтобы уйти.

- Отдыхайте, вам нужен покой, а мне пора кормить питомцев, - и уходит, оставляя меня в полной растерянности. Устраиваюсь поудобнее. Надо всё забыть: и скалу, и новую мыслю, и профессора, и колено… Только покой. Покой нам только снится…

Ну и выспался я! На неделю вперёд. Выполз из палатки, тянусь всем гибким телом, аж кости трещат, хорошо! Гляжу вокруг и обмер от удивления. Оказывается, все деревья уже в листьях. Когда успели? И комарьё тут как тут. Хлоп одного на шее, бац второго на лбу, тресь по третьему и по собственной щеке. Здрасьте, пожаловали! Там, на горе, и вчера, когда шли, вроде бы столько не было. А сегодня?! Стою всего-ничего, а уже семерых побивахам.

От кровососущих гадов мы защищены надёжно. Каждую весну нам выдают, не жмотясь, по полведра репудина на бригаду. Это такая вонючая коричневая жидкость, к которой, если намазаться и стоять неподвижно, прилипают все отчаянные комары. И тогда бери их за ушко, да на солнышко. Но в движении вонючая и липкая гадость, перемешиваясь с потом, создаёт такой зуд на коже, что мы предпочитаем ей комаров. Видно, изобретатель-химик не предполагал шевеления. Правда, я всё же ношу флакончик и смазываю изредка, когда совсем невтерпёж, тыльные стороны ладоней, чтобы изверги не мешали плавно крутить регулировочные винты магнитометра, и за ушами, чтобы они не дёргались вместе с шеей и головой, когда гляжу в трубу. А ещё у нас есть для защиты головы густые сетки-накомарники с такой мелкой ячейкой, сквозь которую комары не протискиваются, а мошкара – запросто. Залезет и кайфует, а когда поднимешь сетку, чтобы вытурить диверсантов, влезают и остальные. Сетки чёрные, чтобы лучше видеть на них нападающих, и подвешены на белой тонюсенькой камилавке с широкими полями, растянутыми проволочным кольцом. В этих головных уборах с сетками очень удобно работать на пасеке и невозможно маршрутить в тайге. Во-первых, цепляются за все ветки, а если привязать к подбородку, то не исключено, что хозяин уйдёт, а голова вместе с сеткой останется висеть на суку. Во-вторых, внутри от цвета и густоты сетки такой парной жар, что дышать нечем. Поэтому кольцо выдираем и носим щегольски – с открытым лицом и завешенными ушами и шеей. Это у кого есть. А выдаются они, ввиду дефицита, не каждому, а только особо ценным специалистам. Бичи обходятся платком, закреплённым на голове узелками. Я свою сетку-накомарник отдал Сашке, и он ходит в ней по лагерю, изображая матёрого таёжника.

Про листья и комаров на горе – убей, не помню. А вот клещи, точно, были. Эти твари просыпаются первыми, ещё по снегу и раньше медведей. Голодные и злые. Но, как говорят таёжники, клещей бояться – в тайгу не ходить. На том стояло и стоит всё геологическое сообщество.

Пошевелил ногой – колено не болит. Можно снимать повязку. А надо ли? С ней не болит, а снимешь, возьмёт и разноется. Зачем испытывать судьбу? Надо, как в жизни: всячески сопротивляться всяким новшествам. Они, точно, ни к чему хорошему не приводят. Живёшь, ну и живи, не рыпайся, чего ещё лучше? Повязку всё же снял – всё равно свалится, а мыть ногу побоялся – и так проветрится. Пора выходить на тропу войны.

У Бугаёва и взаправду выскочили бешеные аномалии. При мне на одном из профилей замерили одну в -600мв, и такие же рядом на других профилях. Сделали увязочный профиль, я быстренько всё обсчитал и увязал, построил графики, и получилось, что половина площади занята аномальным полем естественных потенциалов с очень большой интенсивностью. К сожалению, почти всё аномальное поле удачно расположилось между двумя маршрутами магнитной съёмки, и какое магнитное поле соответствует электрическому, неясно. Хотелось бы, чтоб отрицательное. Как бы то ни было, но и так понятно, что выявлена колоссальная зона интенсивной вкраплено-прожилковой минерализации неизвестного состава. Пусть Алевтина выясняет. Геохимические ореолы рудной минерализации здесь есть и, значит, сама рудная минерализация в зоне тоже присутствует, хотя и в неизвестных концентрациях. Хотелось бы, чтобы её было поменьше. Вот тебе, вшивому моделисту-теоретику, и яркий пример поисковой эффективности апробированного стариками упрощённого комплекса методов: ЕП и металлометрии. Захочешь – не опровергнешь. То-то обрадуется Коган и вся экспедиционная братия. Всё здесь по ним и против меня. Ну и пусть! Главное – покой. Может и не всё… Надо думать, думать… Покой нам…

Контроль по молодёжным измерениям сделал за два дня. Всё нормально, а я и не сомневался – чья выучка? У Стёпы – лучше, у Вали – хуже. Надо будет сделать внушение, чтобы не торопился. Вернувшийся Горюн рассказал, куда перевёз старичков и как к ним добраться по зарубкам и затёсам с надписями, которые он сделал. Дорога невесть какая длинная, тропа набита копытами лошадей, доберёмся. На следующий день дождались, когда уйдёт туман, чтобы не мокнуть, и двинулись следом, сначала к реке, а потом вверх по берегу. Шли налегке, взяв только прибор и треногу, топорик, сменную одежду и сухарей со сгущёнкой на день. Шли быстро, не отвлекаясь по сторонам, так как дороги после реки не знали, и надо было добраться до Воронцова засветло. Уже по всем приметам подходили к его стойбищу, когда неожиданно наткнулись на встречающий нас почётный караул. На нижней оголённой ветке сосны на уровне наших глаз сидят десяток рябцов в ряд и смотрят на наше приближение. Какие-то странные: обычно пугливые – сейчас не боятся, крупные и с бровями, подведёнными красной краской. Сидят и в ус не дуют. Мы уже тихой сапой на десяток шагов подошли – не улетают. Сашка не выдержал, стоит, шепчет: «Василий Иванович, сейчас я их топориком посшибаю». Осторожно извлекает из рюкзака боевой томагавк, а рябчики с любопытством наблюдают за его действиями. Размахивается и как метнёт! Все десять разом пригнулись, а смертоносное оружие пролетело мимо и, поскольку это был не бумеранг, пропало где-то в дальних кустах. А жертвы сидят и смотрят, что мы ещё придумаем. Тут уж настала моя очередь. Во мне не выветрились ветрами цивилизации древние инстинкты, поэтому я подбираю первую попавшуюся на глаза кривую суковатую лесину и с отчаянным подбадривающим криком «ура» бросаюсь на них, чтобы поразить наверняка, втайне надеясь, что глупые птицы улетят. Они и вправду не стали больше испытывать пернатую судьбу и всем десятком уфыркнули в лесную темь. А бездарные охотники минут пятнадцать искали топорик и, не солоно хлебавши, потопали разочарованные дальше, удивляясь загадке природы.

Воронцов с записатором Виктором заканчивали благоустройство, собираясь завтра на маршрут.

- Что это за домашних рябцов вы развели? – спрашиваю сердито, сбрасывая рюкзак и пристраиваясь к чайнику.

- А-а, - улыбается Илья, - это дикуши, мы их на петлю ловим.

- Как это? – удивился я.

- На конец длинной палки, - объясняет охотник, - привязываем петлю и подносим к голове дикуши, она сама в неё влазит, хоп! – и дичина есть. Остальные ждут своей очереди.

Я поёжился от такой подлой, с позволения сказать, охоты.

- И много надёргали?

- В один раз – три, в другой – два. – Хорошо, что мы не знали такого способа.

Сделали Илье контроль за день, закрыли наряд и побежали дальше, к Вене. Пришлёпали как раз к их приходу с маршрута. Опять день ушёл на контроль, наряд и акты. Передохнуть бы, а Веня зовёт вечерком сбегать на рыбалку. Сашка, естественно, загорелся, уговаривает, пришлось согласиться. Смотрю, удочек не берут.

- Чем ловить-то? – спрашиваю.

- Руками, - отвечает, улыбаясь, Веня. Мне тоже стало интересно.

Река здесь заворачивает на участок так, что идти недалеко, с полчаса. Берег изрядно подмыт, ольхи и берёзы наклонились над водой, а часть корней беззащитно торчит из обрыва. Красновато-сизые ивняки тоже засмотрелись на воду. Под высоким берегом в половодье образовалась длинная, метров на двадцать, и узкая, метра на три-четыре, яма, ограниченная намытым песком и галькой, и в этом природном аквариуме тесной стайкой, синхронно повторяя движения друг друга, ходили неведомо как попавшие в плен здоровенные ленки. С удивительной настойчивостью и, наверное, изо дня в день они плавали из конца в конец ямы, надеясь, что когда-нибудь удастся вырваться в русло. Так и люди, попавшие в ловушку, мечутся толпой, тщетно ища выход одними и теми же заученными способами до конца дней своих, не желая расставаться с надеждой на чудо спасения. Я бы в такой ситуации просто утопился.

Веня спустился к одному концу ямы, снял энцефалитку и связал бечевой у ворота, соорудив таким образом подобие верши. Не снимая сапог и штанов, он влез в воду – холоднющая и почти по пояс! – расщеперил в руках ловушку и заорал Сашке:

- Давай лезь оттуда, шуми и при на меня, не разрешай увильнуть под ногами.

И они вдвоём начали сходиться: Веня – медленно, стараясь подставить энцефалитку под молниеносные рывки рыбин, а Сашка – быстро и суматошно, хлопая по воде руками и будоража её сапогами. Так они сошлись, и добычей им стал только один неудачник. Не больно-то ленки хотели такого спасения даже в безнадёжной ситуации. Со второго захода, когда вода замутилась, удалось вслепую вытащить двух, с третьего – ещё трёх.

- Сколько возьмёте? – спрашивает Веня у меня как у распорядителя путины.

Сашка втыкается, посинев от холода:

- Двух хватит.

- И нам с Ильёй четыре, - подсчитал производственное задание траловод. Вылезает, с остервенением освобождается от холодной мокрой одежды и бежит взапуски с самим собой, чтобы согреться. За ним и Сашка, а я нанизал законную добычу на прут, обмотал мокрой травой, ещё раз перевязал, завернул в портянку, чтобы придать деликатесу специфический аромат, и стал ждать, когда рыбаки набегаются.

Сразу после возвращения, не сговариваясь, дружно засобирались в посёлок. Мне надо было нести наряды и отчитываться за месяц, а у Сашки более веская причина: он соскучился по дому. Подошла Алевтина, извиняется за Кравчука, что не дождался наших нарядов, и не скажешь ей, что я только рад, а то начнёт извиняться и за нас. Ох, уж эти интеллигентики! Всё у них не как у людей. Простой рабочий человек напакостит и бежит с этого места, зажав нос и закрыв глаза, а эти на каждом шагу: «извините-подвиньтесь». Каждый чужой поступок, как бы он ни был подл, стараются оправдать и в каждом благом своём сомневаются: не обижен ли ненароком сосед. Извинялась-извинялась, а потом вдруг говорит: «И я, пожалуй, с вами». Оно и понятно: провожающие всегда хотят уехать больше отъезжающих. Пошли, уже привычно, втроём. В лагере остался Хитров с двумя рабочими, занятыми на привязке. Эти жили обособленным хутором. Наступило недельное затишье, пока бичи не пропьются и не изголодаются во вредных условиях цивилизации и не запросятся на оздоровление в тайгу.

У избушки не было никого, кроме Горюна с Васькой и со стадом. Бичи-топографы убежали пешком ещё несколько дней назад, не выдержав ожидания, а Кравчук со своими уехал позавчера. Вчера машины не было, и можно надеяться, что придёт сегодня. Отдохнув от маяты на трудных нечистых таёжных тропах, профессор повеселел и никаких разговоров об уходе не заводил. Накормил нас ухой, которая в предвкушении жирного настоящего борща из настоящих нормальных продуктов и с настоящим мясом за столом с белоснежной скатертью в ресторане попросту не лезла в горло. Помогли ему собрать вьюки с заказанными продуктами с надписями адресатов на мешках и ящиках – и наши тут были, но нам не до них, немного, не теряя времени, прикемарили в душной избушке, спрятавшись от комаров.

Разбудил натужный гул мотора нашего многострадального ГАЗона. Смотрим, едут двое: один в кабине – Рябовский, а второй, незнакомый, в кузове на грузе мотается, цепляясь за борт. Как только машина, отчаянно чихнув, остановилась, незнакомец лихо спрыгнул и, подойдя к нам, лыбится во всю пасть и суёт руку сначала Горюну – блюдёт возрастную субординацию, потом мне и Сашке. И каждому называется, хотя мы и стоим рядом: «Юра, Юра, Юра». И по внешности видно, что юркий. Моих лет, но полная противоположность: не такой худой, не такой высокий и, главное, не такой серьёзный. К тому же – брюнет. Улыбка как завязалась за уши уголками, так и не сходит с худощавого лица с весёлыми насторожёнными глазами. Так и хочется взять немытой лапой и стиснуть уголки, чтобы не видеть петрушкиной рожи. В общем, мне он не понравился с первого взгляда, а это значит – навсегда. И, оказывается, на то были веские причины. Подошёл Рябовский, говорит: «его к тебе Коган прислал» и уходит тары-бары растабарывать с Алевтиной. Слышу: та просится на денёк-другой в посёлок, а начальничек упёрся и настаивает на возвращении в лагерь. Сам-то он в образцах ни бум-бум, всё равно, что гранит. А тот, улыбчивый, как понял, что я ему шеф, так у него и улыбка скисла. Он-то думал, что будет под началом бородатого, пожилого, чисто одетого и респектабельного, а ему подсунули такого же хмыря, как и он сам. Не знает, не догадывается о моих колоссальных внутренних достоинствах и о том, что я открою месторождение на Ленинскую. Суёт записку, а в ней твёрдой рукой мыслителя накарябано: «Посылаю инженера-геофизика Колокольчикова Ю. для замены одного из операторов-рабочих». Чёрта с два, думаю, я отдам вам любого из ребятишек, и ещё больше возненавидел чернявого. Не иначе как по взаимной симпатии Лёня прислал мне не помощника, а подложил свинью. А боровичок замухрышный так и липнет, мешает разгружать машину и всё скалится и скалится, показывает, какой он фартовый, свой в доску. Обязательно старается уцепиться за ящик или мешок вместе с начальником, рассказывая анкету.

Хмырь-то, оказывается, штучка ещё та. Закончил Московский геологоразведочный, да ещё умудрился с красными корочками, и зацепился за Всесоюзный геологический. Помурыжился два с половиной года в младших научных и, поняв, что ничего в ближайшие десять лет не светит, подался по договору к нам за длинным рублём и высокими должностями. Хочу, сознаётся, в этом году в тайге поработать и машину купить. А вообще-то его задача в два-три года стать главным инженером экспедиции. Коган обещал на следующий год сделать начальником отряда детальных картировочных работ, а в экспедиции обещали при первой возможности назначить техруком. Со всеми геофизическими приборами он знаком – показывали в институте – и надеется освоить за день-два. Методику работ он хорошо знает по литературе, с этим проблем не будет. В конце концов, мне до чёртиков обрыдл детский трёп, и я, прервав недоношенного специалиста, послал его помогать Горюну, втайне надеясь, что профессор поставит наглеца на место и сотрёт противную ухмылку. От себя наказал ждать в лагере дня два-три, тогда и обсудим все детали его предстоящей деятельности.

Рябовский всё же уговорил Алевтину против её воли остаться, а мы с Сашкой весело забрались в тряский кузов, помахали всем ручкой и отбыли комфортабельным спецрейсом на заслуженный отдых на юг.

- 2 -

Приехали, конечно, поздно. Есть хотелось зверски. Поплёлся в магазин. Дали пачку засохшего печенья, маргарин и камбалу в томатном соусе. И то хлеб. Под «Лунную сонату» прошло. Потом врубил Первый концерт Чайковского, нагрел кипятильником воды в ведре и сделал лёгкое омовение. Совсем стало хорошо, даже колено вдруг перестало ныть – что значит родные пенаты, вернее, пеналы.

Проснулся, как всегда, с рассветом. И девяти не было, а я уже деловой походкой уверенного в себе производителя ответственных работ входил в кабинет начальника. Он принял наряды и акты, внимательно просмотрел, потом улыбнулся и похвалил:

- Смотри-ка, так и в передовики выбьешься, если опять где-нибудь не шлёпнешься на какой-нибудь скале. Розенбаума за месяц обошёл.

Альберт у нас – начальник отряда детальных работ, любимчик мыслителя. Это на его место Коган пообещал назначить юродивого.

- Давид Айзикович, - жалуюсь, - молодые ребята, сами видите, хорошо работают. Зачем нам инженер? Пусть вкалывает у Розенбаума.

Шпацерман нахмурился и коротко ответил:

- Выясняй с Коганом, - и углубился в бумаги, давая понять, что его хата в этом деле с краю.

Воодушевлённый хозяйственным начальником, пошёл к техническому. Тот, к счастью, сегодня не мыслил и потому сидел у себя в каморке вместе с верным помощником, и оба – на столах. Весело переговариваясь, они чему-то громко смеялись, радуя насторожённо затихших за дверью и упирающихся локтями трудящихся письменных столов, и явно были недовольны моим несвоевременным вторжением. Как показывал недолгий опыт, появление Лопуха не сулило ничего хорошего, кроме ненужных забот.

Поздоровался, естественно, с почтением, и мне промямлили в ответ, даже не подумав пожать мужественную мозолистую руку.

- Ты что, Василий? – спрашивает, пытаясь быстро отделаться, низкий большой шеф высокого маленького.

- Месторождение принёс, - оглоушиваю с ходу. Он и расслабился, опять залыбился, давая понять, что со мной не соскучишься.

- Показывай, - разрешает, не очень-то доверяя научному оппоненту. Я положил на стол схемку детального участка с эскизно нанесённым аномальным естественным полем, а рядом – впечатляющие графики со здоровенными провалами. Мыслитель враз посерьёзнел, сполз со стола, уселся и впился понимающим взглядом в чудо-материалы.

- О-го! – восклицает, - 600-800мв, такого ещё не было. На Первом Детальном? – спрашивает, хотя и так ясно, и я не отвечаю. Трапер тоже подсунулся чёрной мордой, шевелит чутким тонким носом, сползающие очки поправляет.

- Полусфера или цилиндр, сплошь набитые окисленными сульфидами, - хвастает интерпретаторским профессионализмом.

Но Лёне, естественно, этого мало.

- Не исключено, - уточняет, - что и с рудой. – Есть! Рыбка клюнула! – Кстати, - обращается ко мне, - ореолы есть?

Теперь саркастически усмехаюсь я:

- К сожалению, - не радую, - мы в прошлом году так удачно выбрали маршруты, что центральная часть аномалии ЕП оказалась между ними, - но, чтобы совсем не расстраивать, добавляю: - Правда, на фланговых маршрутах есть аномальные концентрации рудных минералов, - и делаю удовлетворяющий его вывод: - Следовательно, в пределах электрической аномалии будут богатые ореолы, - и совсем ублажаю с тайной неизвестной ему мыслью, - а значит, и месторождение. – Коган требовательно смотрит на Борю, ждёт подтверждения, но тот, сомневаясь, занял на всякий случай неудобную нейтральную позицию, не доверяя приведённым мною неопровержимым фактам. А я, совсем обнаглев, подстёгиваемый мыслёй, овладевшей мозгой ещё на горе, нахраписто выдвигаю рационализаторское предложение, которое, уверен, не будет отвергнуто, поскольку наживка заглочена надёжно:

- Надо бы, - предлагаю равнодушно, - пока мы там, провести на участке весь комплекс детальных работ: и магниторазведку, и металлометрию, и электропрофилирование. Не откладывая открытия на будущий год.

Коган заёрзал на стуле, ему тоже не хочется откладывать и, согласившись с моим разумным мнением, говорит Траперу, понявшему, что отдуваться придётся ему:

- Василий прав. Готовь материалы, завтра поеду к Дрыботию за разрешением на дополнительные работы.

У меня от радости сердечко ёкнуло: пол-мысли осуществилось. Не медля, достаю из полевого загашника доделанный прошлогодний угол и кладу вместе с впечатляющими графиками уже горбатого магнитного поля на стол поверх первых.

- Вот, ещё, - обстоятельно докладываю об очередном успехе.

- Так, - понимает с полувзгляда мыслитель, - ты доделал прошлогодние маршруты и получил аномальные кривые от крупного интрузива основного состава, которых в регионе хватает и который по собственной инициативе закартировал за пределами участка, что похвально. – Он убрал мои любимые графики магнитного поля, чтобы ещё раз полюбоваться своими любимыми графиками естественного электрического поля. Но я не отстаю:

- Там, рядом, - зудю или зужу как назойливый комар, - есть известняки. Съёмщики считают их громадной глыбой. Мы можем легко установить это и детально проследить границы и известняков, и скрытого интрузива, доказать картировочные возможности геофизики и утереть нос съёмщикам. – Предложенная мною задача должна была особенно понравиться инициатору и пропагандисту картировочных геофизических работ, и, похоже, я не ошибся. Но под такую, эмоциональную, вряд ли дадут приличные объёмы. А я и не прошу многого: - Всего-то, - продолжаю подзуживать, - понадобится три-четыре профиля вкрест да один связующий методами электропрофилирования и естественного поля. Заодно можно и металлометрию сделать в счёт детализации маршрутной съёмки. – Коган полуслушает, осмысливая, не отрывая взгляда, гипнотизирующую поляризованную полусферу или цилиндр, и сердито роняет:

- Сейчас не об этом надо думать, - и тычет пальцем в ЕП, - а об этом.

Я не возражаю, я согласен, малейшее желание начальника для меня закон.

- Так и сделаем, - соглашаюсь, - все будем там, новенький как раз успел вовремя. – Коган стрельнул в меня быстрым взглядом, но не возразил. Воодушевлённый, гну дальше: - В конце концов, я сам сделаю эти четыре-пять профилей в свободное от работы время и со свободными рабочими, а мизерные объёмы можно отнести на детальный участок, чтобы не возиться из-за малости с долгим оформлением.

Мыслителю спросить бы у меня, что это я так уцепился за угол, и я толком не смог бы ответить и – пропадай моя телега, все четыре колеса. Но он под впечатлением назревающего месторождения, открытого под его руководством, не сопротивлялся, не захотел отвлекаться по мелочам и согласился.

- Ладно, делай, если так хочется, но учти: спрашивать буду, в первую очередь, за Первый Детальный.

- Не подведу, - клянусь и ещё под сурдинку канючу: - Леонид Захарович, дайте задание Хитрову, чтобы прорубил пять-шесть профилей – у него сейчас рабочие свободные, чего им болтаться без дела? А то уедут, а работы-то всего на три-четыре дня. Я ему схемку нарисую и на местности покажу.

- Хорошо, - открыто досадует первооткрыватель. На том и порешили. Правда, на словах, но мне и этого достаточно. Вторая половина затаённой мысли обрела практическую жизнь. Вышел от них весь в мыле, как после тяжелейшего маршрута.

Окрылённый доверием, иду расслабиться в родной коллектив.

- Здравствуйте, товарищи женщины, - бодро ору, чтобы разбудить всех, - поздравляю вас с прошедшими майскими праздниками и наступившей весной, олицетворением коей, - это слово мне особенно понравилось, и я подчеркнул его голосом, - вы являетесь.

Все розы, тюльпанши и всякие другие ромашки радостно побросали орудия производства и повернули ко мне прелестные пожухлые чашечки и целые тарелки, обрамлённые крашеными лепестками, а то и только скудными венчиками, потускневшими от семейных сорняков, и зашумели вперебой и вперегонку:

- Загорел-то как…лохматый…совсем усох…и не переоделся…

И ни одна не сказала «какой красавец…мужественный…настоящий таёжник». Даже та, которая была не так давно наречена невестой. Сидит, уткнувшись в бумаги, и головы не повернула. А я-то надеялся, что будем в шикарной квартире растить длинноногих зубастиков и кормить их змеятиной. Ну, почему в мире так устроено несправедливо: повезёт в работе, не везёт в любви. Ангелину нагло увели, Верка грубо отказала, Маринка смылась ночью, а эта ушла без объяснения веских причин. Уже четвёртая. Так и останусь, наверное, неприкаянным бобылём. Носки придётся стирать самому. Даже моя верная визави и та сменила протеже.

- Вы Юр-р-р-очку встретили? – томно журчит на букве «р». Не сразу и догадался, о ком она.

- А-а, - вспомнил, - Бубенчикова? А как же! С распростёртыми объятиями. Поместил в собственное бунгало и наказал не шевелиться до моего возвращения.

- Не обижайте мальчика, - просит, сюсюкая, - он такой слабенький.

- Я бы, - говорю, - с радостью отправил назад, чтобы не утомлять, да Леонид Захарьевич не разрешает.

Тут ответственная за регламент Траперша прервала наш трёп, завопив: «Обед!», и все ринулись по домам, забыв пригласить меня.

Пришлось топать в ресторацию.

Сажусь за Ленкин столик. Увидела издали, плывёт, радуясь хорошему знакомому, который помог удачно выскочить замуж.

- Привет, - говорит, - сколько лет, сколько зим.

- Приветик, - отвечаю, радуясь в свою очередь, - одна зима, а лет ещё не было. Вы, - тонко намекаю на толстые обстоятельства, бросая красноречивый взгляд на выпирающий под фартуком животик, - с Игорьком и в этом деле стахановцы. По всем приметам двойня будет.

Она фыркнула и, чувствуя себя уже матерью, шваркнула меня по затылку.

- Типун тебе, балаболка, на язык.

- Не сомневайся, - утешаю. – Пусть Игорь возьмёт наш прибор, что под землёй видит, прислонит и проверит. Увидишь, что я прав.

Ленка совсем зарадовалась.

-Как был непутёвым, так и помрёшь. Что тебе?

- Карта есть?

- Какая карта? Не выдумывай, меня народ ждёт.

- Ну, меню по-вашему, по-сермяжному.

- На, - она бросила мне плохо отпечатанный листок, который я брезгливо поднял двумя холёными пальцами и, далеко отставив, посмотрел в него поверх пенсне.

- Так, - не обращаю внимания на невежливую нетерпеливость «девушки» - их так здесь всех зовут, от 20 до 60 лет, - для начала закажем салат «Оливье» с провансалем.

Лена что-то чиркнула в блокноте.

- Дальше! Да не телись ты!

- Попрошу не грубить, - смотрю на неё строго, - у меня слабый желудок.

- Да иди ты…

- На первое, пожалуй, можно а-ля-борщец с оливками. У вас оливки откуда, из Египта или Марокко?

- Здесь, - грубит, - специально для тебя выращиваем. Что на второе?

- На вто-о-рое… - растягиваю вкусное удовольствие заказа, - на второе возьмём бифштекс с кровью.

- Крови нет, - отрезала официантка, и я облегчённо вздохнул.

- Ну, тогда с жареной картошкой-фри, - соглашаюсь я, - и зелёного горошка… - которого я терпеть не могу, - побольше.

- Стопаря дать для аппетита? – торопит с заказом Елена Прекрасная.

Важный клиент в негодовании откидывается на спинку стула и опять смотрит поверх золотого пенсне с чёрным витым шнурком, закреплённым в петлице.

- Что вы, дорогуша! Какой стопарь? – и, успокоившись, прошу: - Как всегда: бокаль Кьянти. Пожалуйста, охлаждённого, - и чуть не добавил « со сгущёнкой» - вот был бы скандал в парижском обществе!

- Слушаюсь… - лебезит, лыбясь, Ленка, - будет сделано… не извольте беспокоиться, - и уходит на кухню, а я важно оглядываю быстро заполняющийся в обеденный перерыв зал, надеясь увидеть кого-нибудь из нашего высшего общества и пригласить к своему столу. Но никого не увидел, а места рядом заняла подозрительная троица. Один, таясь, достал из внутреннего кармана пиджака пузырь, ловко выбил пробку наполовину, довытянул зубами, опять чуть заткнул горлышко, а бутылку поставил под стол, накрытый специально для потайки длинной скатертью. Настроение испортилось. Я привык не бездумно поглощать пищу, а вкушать, наслаждаясь и ею, и интерьером, и компанией. А тут… Пришлось без всякого наслаждения вкусить быстро принесённые Ленкой винегрет, щи со свининой, которую, убей, не ем, бифштекс в ихнем понимании с высосанной кровью и мясом и бутылку тёплого «Лимонада».

- Ты, - говорит, запарясь, - обязательно приходи к нам, там побазарим всласть.

Те, что испортили компанию, разлили на троих, даже не предложив четвёртому, поскольку наши алкаши до четырёх считать не умеют.

Вышел на свежий воздух, стою, щурюсь на солнце как кот после жирной мыши, соображаю: отчего солдат гладок? Как заслуженный офицер запаса, конечно, знаю и потому топаю домой, чтобы упасть набок. Дотопал до дверей и остановился: идти или не идти? Надо! А раз надо, то лучше отложить и хорошенько подумать, так ли уж надо? На сытый желудок? Ещё заворот кишок будет от их процедурий. Но надо! Я и не возражаю. Но не сразу же! Может, вообще не ходить? Перетерплю до осени. А если не удастся? Тогда плакала детализация на горе. Пойду. Я не из тех, кто отлынивает, придумывая разные отговорки. Вздохнул удручённо, развернулся и – в больницу.

Дорога известная, двери – тоже до боли знакомые. Захожу в хирургический завальник и прошу доходягу на костылях, чтобы покликал сестричку Марью, а сам наблюдаю в приоткрытую дверь, как он мерно, как когда-то я, затукал, мотаясь метрономом на костылях, по длинному коридору, заглядывая подряд во все двери, пока не нашёл в самой дальней. Оттуда выскочил какой-то силуэт – против солнечного света в окне больше ничего не разглядеть – и заспешил ко мне, быстро перебирая стройными ножками, пока, приблизившись, не превратился в Марью.

- Что-то случилось? – кричит, забыв поздороваться, и тёмные затуманенные зрачки её стали совсем неразличимы. – Разболелась? Здравствуйте.

- Спасу нет, - откликаюсь, морщась. – Привет. Может, кто из ваших посмотрит-пощупает, подлечит до завтра? – спрашиваю с надеждой. Никому и никогда не хочется лечиться больше одного дня.

Глаза у Марьи растуманились, говорит:

- Подождите здесь, узнаю, - и отчаливает в ординаторскую. А я начинаю дрожать мелкой зыбью. Вот, идиот! Сам напросился. Зайдёшь к ним, навалятся, скрутят, сделают секир-нога, запишут «боли кончились», и возражать нечем. Интересно, они уже план выполнили по отрезанным ногам? Когда задрожали и уши, вышла улыбающаяся Марья и призывно махнула рукой. Пошёл на деревянных ногах туда, где человек превращается в бездушное и бесправное тело.

- Так вот ты какой, знаменитый Лопухов, - встретила экзекуторской полуулыбкой толстая тётка без колпака и в мятом халате, внимательно вглядываясь в жертву. – Жуков недавно был здесь, вспоминал, почему-то называл обоих взаимными крестниками и крёстными, наказывал заходить, когда будешь в городе. – Она показала рукой на знакомую кушетку, покрытую клеёнкой, и сама придвинулась к ней вместе со стулом. – Показывай. – Задрал штанину, куда денешься? Стала она сначала осторожно, а потом всё сильнее мять многострадальное знаменитое колено. – Будет больно, скажешь. – Не дождётся! Хотя и не больно. Помяла, помяла, в глаза мне поглядела – не терплю ли через силу? – потом отодвинулась и резюмирует, как бальзам льёт на сердце: - Ничего страшного. Может быть, микро-растяжение. Покой, и всё пройдёт. – Дался им всем этот покой, как сговорились. От покоя-то и дохнут. – Молись за Константина Иваныча. – Вот это она правильно.

А Марья, подружка-предательница, тут как тут, словно за язык подлый кто дёрнул:

- Он, - ябедничает, - геофизиком работает – целыми днями по тайге ходит с тяжёлым рюкзаком и прибором. Я ему уже говорила, что ноге нужен покой.

Пришлось опровергать:

- Никуда я не хожу, - вру во спасение, поскольку это не грех, - лежу целыми днями в палатке и даю ценные указания. Я – начальник отряда, - и тощую грудь выпятил.

- Ладно, начальник, - соглашается тётка, - нога твоя – сам и думай. А только, если начнёт ныть, советую: бросай ходьбу и снимай напряжение. И ни в коем случае не переохлаждай колено и не держи в мокроте. – Это я могу, у нас работёнка сухая, когда нет дождей, росы, туманов, не потеешь и не перебредаешь ручьи. И тепло как в Крыму, если сидеть у костра или у печки.

- Давайте, сделаем ему для профилактики… - что, не расслышал, лезет со своими полунедоквалифицированными советами полунедоделанный хирург.

- Не помешает, - соглашается тёханша.

- Можно, я сама? – навяливается Марья.

- Ладно, - улыбается чему-то хирургиня, - только недолго… с вашими процедурами. – На что она намекает? У Марьи выпуклые девчачьи щёки разом вспыхнули и стали ярче полных губ.

- Пошли, - зовёт меня, не отвечая нахалюге.

В физиоиздевательском кабинете, где в бледной немоте лежали доходяги, обмотанные проводами или обмазанные грязью, Марья и меня заволокла в тёмный уголок за ширму на топчан и ловко присобачила к колену пластинчатые электроды.

- Ты смотри, - предупреждаю, - осторожнее с высоким напряжением: я не аккумулятор, быстро выйду из строя.

Не отвечая, улыбаясь, она села рядом, ладошки сунула между колен и помалкивает как всегда.

- Марья, - не выдерживаю молчания, - ногу-то я саданул в этот раз там же, на той же горе.

Она повернула ко мне голову, растуманила глаза, спрашивает:

- Как так?

И я рассказал как, ничего не выдумывал и не привирал, как умел:

- Ты думаешь, - говорю, - что это мы с тобой вытащили меня из пропасти?

Она молчит, не зная о чём думает.

- Дудки! Это она, Хозяйка горы, меня подтолкнула.

- Какая хозяйка? – удивилась Марья.

- А такая, - объясняю, - Хозяйка Известняковой горы, вот какая.

Марья недоверчиво посмотрела на меня, но возражать и переспрашивать не стала, зная, что больным нельзя перечить.

- Я тогда ещё, - продолжаю, - почувствовал, как кто-то меня пихнул, не придал значения от боли. Теперь ясно, что это она.

Марья молчит, даже рассказывать неинтересно.

В этот раз я видел её, - вспоминаю Алевтину на горе, - бледная вся, белая как извёстка, и худая. По осыпи идёт легко, словно плывёт.

Марья шевелит губами:

- А вы сознания не теряли?

Во! Думает, привиделось!

- Выпихнула из пропасти, - не обращаю внимания на намёк, - и приколдовала к горе. Теперь всё время тянет туда. Скоро снова пойду. Там, наверное, и останусь навсегда, - хотел всхлипнуть, но только шмыгнул соплёй.

- А вы не ходите, - нашла рациональный и простой выход скучная сестричка. – Вы же сильный!

- Как же я не пойду, - горячусь, - когда я заколдованный. Неужели не видно? – и напрягаюсь, набычившись и выпучивая глаза. Но она ведь простая смертная и поэтому ничего заколдованного во мне не увидела. – Под горой у неё знаешь какие рудные богатства? Несметные! – я растянул длинные руки, наглядно показывая какие. – Многие рудознатцы пытались их открыть, чтобы передать народу, но Хозяйка ни в какую не хочет делиться с трудящимися. Многих, слабых духом, она заколдовала и окаменила, превратив в известняковые глыбы, что разбросаны памятниками по склону. – Хотел встать, чтобы показать свою мощь, свой дух, но Марья удержала, да и провода не пустили. – Вот и меня метит и манит, метит и манит… И так будет до тех пор, пока какая-нибудь прекрасная девушка не полюбит меня так, что пересилит чары Хозяйки. Тогда чары спадут, гора расколется, Хозяйка рассыплется в известняковый прах, а трудящиеся получат богатейшее месторождение на Ленинскую…

- Всё, - обрывает Марья на патетическом полуслове.

- Что всё? – спрашиваю в недоумении.

- Процедура закончена.

- Тогда пойдём в кино, - предлагаю без раздумья зачем-то вдруг, ни с того, ни с сего, чего и не собирался делать, как-то само вырвалось. Вырвавшегося воробья чёрта с два поймаешь!

- Не могу, - отказывается молодчина, и я вздыхаю облегчённо, потому что никогда не предлагаю дважды то, чего не хотел предлагать вовсе. – Я дежурю до шести.

- Пойдём в семь, на первый взрослый сеанс.

- Вы шутите! – она уже собрала аппаратуру и стояла передо мной, сидящим, и запросто могла врезать по физии, если что.

- Ни на грамм! – клянусь и удостоверяю известным движением ногтя по зубу. И тоже встаю. Бог ты мой! Она, оказывается, не совсем маленькая – выше моего плеча. И когда вырасти успела? – Договорились: жду у кинотеатра к семи. Замётано?

Марья почему-то покраснела – как она легко и быстро мимикрицирует! – и еле слышно пробормотала, опустив глаза:

- Хорошо.

Как и полагается, с без пятнадцати я уже торчал у киношки. Её, как полагается, конечно, не было. До чего они боятся оказаться в роли ожидающих! Красиво хожу, нервничаю, вокруг девки ошиваются, метят приспособиться к лишнему билетику. А Марьи всё нет и нет. Почти пять минут вышагиваю. Смотрю, приличные девчата вовсю спешат сломя голову… Вот, в белом платье с красной посыпкой бежит, запыхавшись… Вон, там, ещё одна в синем шпарит, аж в глазах рябит от мелькания белых туфель… Ещё… Обернулся, чтобы не прозевать с другой стороны…

- Опоздала?!

Оборачиваюсь – она, та, что мельтешила в синем платье, а я не узнал.

- Марья! – вскрикиваю неподдельно. – Какая ты красивая! – Она запунцовела и стала ещё сказочнее. Стройная, с тонкой талией, а отовсюду приметно выпуклая, так и хочется полапать. Коса по-взрослому венком на затылке уложена, школьный белый закрытый воротничок на открытый переделала, а глаза-то, глаза – без дымки, синие-пресиние и счастливые. – Если бы, - говорю в восхищении, - я не был заколдован, враз бы женился. – А что? Я тоже парень-ништяк: в почти новом костюме, в постиранной рубашке и в старых ботинках, ещё о-го-го! – если в темноте. На нас оглядываются, зырят, что за парочка – козёл да ярочка, она стесняется, я – тоже. Быстро шмыгаем внутрь, и мне приятно идти сзади девохранителем.

В нашем Голливуде, как и во всех порядочных кинозаведениях, места, конечно, пронумерованы, но все садятся там, где кому вздумается. Мы уселись, ясно, посередине. Но ненадолго. Сзади сразу кто-то забасил в полутьме:

- Эй, каланча, уйди на край, экран застишь.

Вступать с наглецом в перепалку или в драку при даме не хотелось и пришлось отсесть. С краю-то, оказывается, ещё лучше. И Марья вся в профиль видна, и экран в фас.

Кино показывали про меня, «Подвиг разведчика» называется. Я его раз сто видел, и всё равно интересно, как выкручусь из матовых ситуаций. Марье тоже интересно. Сидит, выпрямившись, глаз с экрана не сводит, не шелохнётся, боится пропустить самое захватывающее. Я было попытался ей кое-что объяснять, но она не обращает внимания, вся углубилась в экран.

Выгреблись из кина, спрашиваю удовлетворённо:

- Ну, как? Класс?

А она:

- Не люблю фильмов про войну. – На тебе! Не успели познакомиться, и сразу первая трещина обозначилась. Виню, конечно, себя, как мужчину: женщина никогда не бывает виноватой, это не в их природе. Хотел изящно взять, как гвардейский офицер, под ручку, но вовремя опомнился: светло ещё, сумерки только-только засерели, масса фланирующих без толку, так и глядят за другими, подумают ещё, что соблазняю малолетку, накостыляют по тощей шее, а то и в мильтонку сволокут от нечего делать. Доказывай тогда, что я ейный дядя. За ручку взять – тоже неудобно: выросла из того счастливого возраста, когда водили за ручку. Так и похиляли: рядом, а порознь, и молча.

- Марья, - наконец, прорывается из меня, - чем по вечерам-то в свободное время занимаешься? – Мне это вовсе не интересно, но надо что-то спросить, чтобы не выглядеть тюфяком. Она обрадовалась, что я ожил, на мгновение повернулась ко мне улыбающимся лицом, давая понять, что поболтать охота, отвечает:

- А ничем. – Вот, думаю, счастливая душа, птичка божья. – Контрольные делаю, учебники читаю, - начинает перечислять ничегонеделанье, - тёте по дому помогаю. В своём доме работы много: и на огороде, и так. Да и времени свободного нет.

Я усёк только начало.

- Так ты что, опять учишься? – удивляюсь. – Не надоело? – Я бы ни за что ни в какую академию не пошёл, даже Народного хозяйства, где делают государственных деятелей.

- Ага, учусь, - отвечает дурёха, довольная тем, что время свободное зря тратит. – Летом закончу заочно 1-й курс фармацевтического факультета.

- Ба! – догадываюсь. – Аптекаршей будешь?

- Нет, - смеётся, - берите выше: провизором.

- Кем? – не расслышал я толком, такой специальности и не знаю.

- Провизором, - повторяет, - буду заведовать аптекой, составлять лекарства…

- Делать яды, - вклинился я, - порошки от поноса… А почему не хирургиней?

Она нахмурилась, видно, ей тоже хотелось резать-зашивать гавриков.

- На хирургическом заочного отделения нет.

Понятно: на очном на стипендию не потянет, а помогать некому.

- А как у вас там, в тайге, в этом году? – спрашивает, чтобы и я мог чем-нибудь похвастать.

Меня только попроси, я, как и всякий опытный таёжник, готов часами травить о том, что было и чего не было. И сейчас, стоило ей заикнуться, вмиг открыл фонтан и выплеснул всё, что накопилось. И о том, как котяра Васька загрыз и зацарапал нескольких волков, защищая лошадей и Горюна, как ходили на гору и отбивались дрынами от тигра, как ловили на петлю краснобровых рябчиков, а ленков штанами…

- Как это, штанами? – удивилась Марья.

- А очень просто, - объясняю охотно, может, и ей пригодится когда-нибудь. – Ты ведь знаешь, что энцефалитные штаны как шаровары – и снизу, и сверху на резинках. Напали мы на глубокую перекрытую протоку, а в ней – мать честная! – ленков скопилось видимо-невидимо. А взять нечем, нет никакой снасти. Тогда один из нас, – я не стал уточнять, кто именно, – заходит в протоку, спускает штаны, а сзади, в этом самом месте, торчит корочка хлеба. Голодные ленки, естественно, набрасываются на него, и в этот момент надо не сплоховать, вовремя надёрнуть штаны и бегом на берег с уловом.

Я никогда не видел и не слышал, чтобы Марья так, взахлёб, со слезами, смеялась. Хотел ещё добавить, что глупые рыбины в неразберихе иногда хватались не за то, но побоялся, что она умрёт от смеха. Когда отсмеялись вдосталь, говорю небрежно:

- Я всё свободное время трачу на прослушивание серьёзной музыки и чтение серьёзной литературы. У меня есть приличный проигрыватель и собрана богатая фонотека. – Она-то точно не знает, что это такое. – «Лунную сонату», - сообщаю придушённо от полноты чувств, - могу слушать бесконечно. А ты любишь классическую музыку?

Она скисла и, отвернувшись, созналась:

- Я её не понимаю.

Вот серость синяя! Ещё одна трещина.

- Чего её понимать? – поучаю как профессиональный знаток. – Слушай себе да слушай, как слышится, как в душе отдаётся. Мне, - говорю, не хвастаясь, - кажется, что я родился с «Лунной сонатой» и всегда жил с ней. В институте часто приходилось жертвовать последними материальными благами, чтобы насытиться духовными в консерватории. Скажу, однако, прямо: слушать там – не то. Во-первых, сидя, а во-вторых, прикорнуть никак, и слушать приходится всё, что пилят на сцене. То ли дело дома! Врубишь, что хочется, можно – громче, а то и тихо, душевно. И главное – лёжа. Блаженство! Того и гляди сам вырубишься. Что ты читаешь сейчас?

- Я мало читаю, - сознаётся Марья. Какая-то она ненормальная: нет, чтобы соврать, чтобы и себе, и мне было приятно. – Времени совсем не остаётся. – Так, ставлю печать, и на этом направлении у нас берега расходятся, вот-вот расползёмся как холодные айсберги. – Читаю понемногу, - краснеет от стыда, - «Сагу о Форсайтах» Голсуорси. Четыре тома. Знаете? – Я неопределённо киваю умной головой, на которой от переизбытка мозгов волосья тесно торчат дыбом, киваю то ли вперёд, то ли вбок и отвечаю:

- Знаю, конечно. – Ещё бы знать? Знаю, только никогда не слышал. Подумаешь – четыре тома! Голову забивает всякой забугорной развращённой агитацией. Я тоже читаю четыре тома и никакого там Гол… и не выговоришь натощак, а самого настоящего русского писателя Лёву Толстого – «Войну и мир». Ещё в институте 1-й том начал. Если бы было свободное от государственных дел время, давно бы осилил. И не хвастаюсь.

Да, не получилось у нас трёпа на возвышенные темы, пришлось понизиться до работы. Так и дочухали до её дома, каждый при своём. Остановились у калитки, а что дальше? Стоять мне с ней по ночам, отираться у забора уже не по возрасту. Того и гляди, кто из родственников или соседей ненароком выскочит, увидит, подумает, что у нас всерьёз. Нет уж, извините-подвиньтесь, дайте я пройду мимо.

- Ладно, - говорю, - бывай, - говорю, - увидимся, - говорю. Махнул рукой и отчалил от греха подальше. Иду, а на душе отчего-то пакостно, как будто что-то недоделал и не досказал. А что – убей, не соображу. Так уже было однажды в больнице, когда Марья уезжала на учёбу в город. До дома дошёл, не сообразил. И дома маялся, не додул. Нехорошо день кончился.

На следующий день собрался с духом и весь его истратил на личную гигиену. Вообще-то я аккуратист по природе. Нижнее и постельное бельё аккуратно меняю раз в две-три недели, редко – реже, а если занашивается до черноты, то выкидываю без жалости. Сейчас наступил срок и хате, и белью, и мне. Для начала произвёл генеральную уборку, ничего не передвигая и не вытаскивая из углов, чтобы не разрушать устоявшегося интерьера и не искать потом пропавших вещей. Уморился, а отдохнуть негде. Усыпальницу перестелил, заправил, мять и пачкать не хочется. Чёрт-те-чё! В собственной квартире не прикорнуть. Ладно, перетерпим. Вода в ведре с кипятильником уже волнуется, пора и за стирку приниматься. Боже ж ты мой! Неужели это всё я испачкал? Немыслимо! И дома-то не был! Сначала сдуру стирал в два замеса, но быстро опомнился и перешёл на один, щадящий. Всё равно испачкается, а главное, нежное бельё не протру до дырок. Спину ломит, не знаю, выпрямлюсь ли когда. А, чёрт! Старайся, не старайся, всё равно до новизны не отдраишь. Проверено. Не перепутать бы и не постирать носки с простынями. Целый тазище навалтузил, всю верёвку чью-то во дворе занял. Уморился – страсть! Надо полежать. Спина не казённая. Лежу, думаю – надо жениться. Нельзя же так уродоваться! Ни «Лунной» не послушать, ни саги почитать. Перед следующими стиркой и уборкой обязательно женюсь. Лучше бы временно. Расслабился и чуть не заснул. Одеваюсь и спешу на почту за книгами, что скопились наложенным платежом. Так приятно было выписывать и не очень-то – платить. Запросто на ботинки хватило бы. Еле допёр до дома. Уморился – жуть! Полдня профукал к едрене-фене. Распаковал книженции, просматриваю и не понимаю, зачем я их выписывал. Я и без них всё знаю. Стеллажей тоже нет. Ладно, вздыхаю, что сделано, то сделано. Я не привык жалеть о содеянном, я его забываю как можно скорее. Пожевал батона с копчёной горбушей, запил холодной водой со сгущёнкой и начал собираться на банную экзекуцию. Плебейское общественное омовение мне не по вкусу, я предпочитаю индивидуальную ванну с розовой водой или, в крайнем случае, душ-джакузи. Но в здешних туземных условиях приходится мириться с коллективной мойкой из бр-бр! – шаек. Идти не хочется, но надо. Вот проклятое словечко! И почему большевики не отменили его в семнадцатом? Надо, поскольку не был больше месяца, и могли завестись серенькие ползающие денежки. Избави бог! У интеллигента – и вши? Нонсенс! Собрался, набрал в широкую грудь побольше кармы и к Вась-Васю. Тот как увидел меня, так и замахал руками, заблажил: «Приходи со своими ножницами!» Но я пришёл со своей бутылкой, и это его удовлетворило. Ходил-ходил, ворча, вокруг моей шикарной шевелюры, дёргал-дёргал за изящные вихры, а потом и говорит: «Не буду больше мучиться, а сделаю тебе короткий зачёс вперёд». И, не спрашивая согласия, быстро портит стильную причёску, безжалостно обкарнывая со всех сторон. Я её старательно вынашивал зимой под шапкой, а летом под фуражкой, зачёсывая солому назад, но она упорно торчала остьями вверх. И вот теперь её косят. Был я с ней романтическим юношей, заглядывающим в поэтическое будущее, а стал уркой, заглядывающим в чужие карманы. И не поспоришь с мастером: у него ножницы, а у меня уши. Ничего, привыкну. Главное, надо уважать себя в любом обличье. Зато голову хорошо драить – одного намыливания хватило. И расчёски не надо. Сдуру влез в парилку, только уселся завсегдатаем на самом верху, хлесть кто-то ковш воды на каменку, а оттуда пар как из гейзера и весь на меня. Я и сполз на низ. Всё тело горит, хочется съёжиться, убрать лишнюю шкуру, глаза слезятся, а не отстриженные уши вянут. Ощупью выбрался из преисподней. Нет, я не юродивый, чтобы самоистязаться, и вообще хватит с меня водных процедуриев. Вышел на прохладный вечерний воздух, лёгкость во всём теле, а ноги еле шевелятся. И такое впечатление, что голова лысая. То и дело ощупываю, испугавшись, что волосы начали от усиленного мыслительного процесса выпадать. Хорошо бы, конечно, иметь благородные залысины, а вдруг начнут сечься на темечке тонзурой? Доплёлся до дома и кувырк в усыпальницу. Уморился – до сверхлимита, от нуля до бесконечности. А ещё надо кипятить чай и пить его, отдуваясь. Тоже силы нужны. Кое-как пересилился, исполнил ритуал, взял присланное «Электропрофилирование» в приятной твёрдой обложке и снова уложил бренное тело. Можно и почитать всласть. Не сагу там какую-то о каком-то Форсайте, а приличную литературу. Даже зачитался, но хватило меня только на полчаса. Цивилизация-то, оказывается, утомительнее маршрутов. Бедные чуваки и чувихи лезут скопом на мёд, липнут в тесноте и обиде, пихаются нещадно, головы друг другу откручивают за сладкое, сами себя уничтожают, и это – цивилизация? Мне она не по нутру. Разве только чтобы выспаться в кровати. День проскочил как один вдох-выдох. На второй меня не хватило.

Коган всё-таки выбил из Дрыботия разрешение на детальные работы. Когда я рано утром к 9-ти пришёл в контору, они с Трапером вовсю соображали, что и как делать. Я тоже сообразил распоряжение Хитрову на 10 профилей на угловом участке, подсунул мыслителю, тот мельком посмотрел, хрюкнул недовольно:

- Ты же говорил о пяти?

- Так я сделаю сначала через один, - выкручиваюсь, - и если понадобится, продетализирую. Потом хитровскую кодлу не затянешь. Рубки-то всего на 3-4 дня бригаде. – Поморщился, но подмахнул.

- Как договорились? – предупреждает.

- Угу, - подтверждаю. Мы договариваемся об одном, но каждый имеет в виду другое. Потом втроём обсуждали схему, последовательность и методику работ на Первом Детальном. Решили, что магниторазведку сделает сразу же Колокольчик – придётся отдать ему свой магнитометр, других в запасе нет, а когда Бугаёв переедет на другой участок, он же, Бубенчик, сделает и электропрофилирование.

- И ты там неотлучно будь, - приказывает взъерошенный техрук, принявший стойку до поры, до времени.

- Слушаюсь, - кротко отвечаю, мысленно решив, что из Хозяйкиного угла меня, пока не кончу всё, ничем не выманишь.

- Мы решили, - внушает стратег с подстратегом, - что все полевые работы должны быть закончены не позднее начала августа. – То есть, соображаю, за месяц. Лихо! – До конца августа проведём обработку материалов и передадим геологам под бурение. Окончательные результаты бурения должны быть обязательно в этом году. – А почему в этом - не объяснил. Никаких серьёзных дат, никаких съездов, насколько я знаю из средств массовой дезинформации, не предвидится. – Что может помешать?

- Погода, - отвечаю.

- Будем надеяться, - решительно отвергает эту помеху, - что не подведёт.

Пошёл собираться в завтрашнюю путь-дорожку. Надо выбрать потенциометр, отрегулировать боден, отобрать провода, электроды, батареи с запасом. Весной я предусмотрительно завёз готовую измерительную схему ЭП с прибором, но она – для угла, личная. А Звонок пусть сам делает, по-научному. Нечего расти прихлебателем на горбу других. Заодно завезу продукты по заявкам. До обеда с Анфисой Ивановной проканителились, зато её любимец заработал две банки консервированных персиков. Гульнём вечером напропалую! Хожу на всякий случай в кепке, чтобы не докапывались, за что вчера взяли в кутузку.

Проголодался и поспешил к Ленке. Накормила доотваль, и мы договорились, что сегодня вечерком, наконец-то, я буду у них с визитом вежливости. Даже пришлось дать честное слово, намертво. Иначе не даю, если вижу, что мне не верят. Отдохнуть бы с трудов тяжких, а некогда. Надо идти магазинничать, кое-что закупить из деликатесов. Перца, соды, горчицы там, ну и, конечно, фруктов всяких, колбасы копчёной, селёдочки жирненькой, да мало ли что ещё приглянется.

Захожу в один из двух магазинов «Продукты» в посёлке, от изобилия глаза разбегаются. Так, сыры не засижены, поскольку их нет, лампы сияют, но немытые, цены у нас всегда низкие.

На самой верхней полке ярчат два серебряных узорчатых и два золочёных узорчатых трёхлитровых бочонка с чистейшим спиртягой. Аборигены не берут из-за тары. Спирт вылакаешь, а её куда? Огурцы солить? Были бы литров на двадцать, можно бы для квашения капусты приспособить или для засолки рыбы. А так – пусть стоят.

Ниже разместились трёх- и пятилитровые жестянки с отборной красной икрой. Их тоже плохо расхватывают. Откроешь такую, съешь ложку, две, три, а потом куда? Летом быстро испортится, а зимой замёрзнет икробетоном, не отколупнёшь. Некоторые приспособились хранить в холодном ручье. Когда надо, сходит, возьмёт сколько надо, идёт во второй раз, а её уже нет: кто-то подглядел и в свой тайник перепрятал. Нормальное явление, тырить-перетырить – у нас любимое занятие. Так что икру у нас едят один раз в году, когда горбуша и кета идут на нерест, и едят до отвала, на целый год с запасом. Я всегда раскусываю каждую икринку, а то ненароком выведутся в пузе мальки, расти начнут и сами собой выскакивать.

Ещё ниже полка забита маленькими баночками «Снатки». Крабы здесь стоят для мебели, поскольку наш здоровый народ никак не хочет переходить на японскую диету. Да и то: умнёшь с десяток, если не вырвет, а не наелся. Пустой перевод продукта.

Следующую полку занимают востребованные рыбные консервы, все сплошь в томатном соусе и все одного вкуса: горбуша, окунь, сайра, бычки. Общепринято опытным путём: одна банка на одну бутылку водяры. Ещё можно из них варить французский суп, когда совсем карманы прохудились.

На самых нижних полках, чтобы доставать было удобно, теснятся стеклянные банки с борщом, рассольником, всякими кашами. Все они диетические, но их можно брать хотя бы из-за банок. Тут же желтеют, оплавляясь с боков, кусманы маргарина и комбижира, бери – не хочу. Крупы в мешках тоже с избытком: гречка, пшено, рис. Есть и макароны, но серые, плохо промытые. В бочке преет малосольная горбуша с выступившей крупной солью на шкуре. Есть и сахар-рафинад в синих пачках и конфеты двух сортов, на выбор: слипшиеся и ещё не совсем. В общем, есть чем поживиться.

Поживился и только собрался уходить, как нарисовалась Марья.

- Ты что, - подмигиваю, - сачканула? – иначе почему бы ей быть здесь в рабочее время.

- У меня, - оправдывается, - дежурство сегодня с вечера. – Ладно, не будем проверять.

- Я тебя подожду, - жертвую из деликатности дорогим временем и отхожу в сторонку, к окну. Другого моего культурного поведения и быть не может. Я с детства затвердил правила приличия и всегда их придерживаюсь в любых обстоятельствах. К примеру, нельзя пялиться, когда кто что и как ест, ковырять пальцем в носу или в ухе, не говоря уже о других местах, говорить «будь здоров» на чихи, подглядывать в дырочку в сортире и смотреть, кто что покупает. Стоишь с таким, а он всё хватает и хватает, уже в авоську не влазит, и вдруг – бац! – расплачиваться нечем. Ты, просит, займи пока, я тебе когда-нибудь отдам. Займёшь, конечно - куда денешься! – а жалко и досадно, что влип. Марья не заняла. Накупила малюсенький газетный свёрток и подходит довольная.

- Так ты, - догадываюсь, - сейчас лодырничаешь?

- Ага, - радуется вместо того, чтобы горевать о напрасно растраченном производительном времени. Ох, уж эта молодёжь! Когда-нибудь и они пожалеют, что много спали и мало сделали для продвижения к коммунизму.

- Тогда, - решаю как старший, - потопали ко мне, «Лунную» послушаешь, может и понравится.

- Пойдём, - соглашается она, не кочевряжась.

И мы пошли рядком – она со своей авоськой, а я со своей, и сразу понятно, что - не пара. Были бы парой, я бы тогда пёр впереди с папиросой, а она сзади с одной большой торбой. Болтали, конечно, кой о чём. Оказывается, она питается отдельно от тёти, потому что из-за дежурств не может вовремя со всеми, живёт в углу за занавеской и платит за угол. Господи, думаю, ну где твоя справедливость? И глаза поднял к небу, но там, из-за облаков, никто не выглядывал. Кому так и просторное общежитие на двоих и квартира на одного, а ей – тесный угол без питания. Жалко мне Марью до слёз, а чем помочь? Я – не Господь.

Пришли на базу, тащу её к стройке – хочется же похвастаться. Коттедж наш уже в стенах, только крыши и рам нет, а так – готов, хоть заселяйся.

- Вот, - хвастаюсь, - мой: пять комнат и три кухни.

- И всё вам?! – вскричала бедная Марья, не представляющая такой роскоши, и глаза округлила от удивления и зависти.

- Ну, не всё, - сдаю назад, - а всё-таки одна комната и кухня достанутся.

- Здорово, - говорит, - больше и не надо. – Где уж сравнить с её углом.

Только хотел объяснить, где будут стеллажи, музыкальная этажерка, мягкое кресло для лучшего усвоения научных трудов, хотя удобно в нём не тому месту, которым усваиваются труды, как некстати помешал Шпац.

- Где тебя черти носят? – с ходу оскорбляет божьего человека. – А это кто? – смотрит на постороннюю, не узнавая.

- Как кто? – возмущаюсь. – Моя невеста. – Марья вся зарделась, голову опустила, чтобы скрыть блеск глаз и замешательство, но ничего, умница, не возразила, сообразив, что мне так надо. – Вы же обещали квартиру, если женюсь? Вот! – и показываю рукой на Марью, чтобы у квартирообещателя не было сомнений.

- Ладно, - почему-то досадует начальник, - об этом ещё успеем. Давай, - ошарашивает, - собирайся на участок, машина ждёт.

- С какой стати, - сопротивляюсь, - такая спешка?

- Сухотина, - объясняет, - пришла. Твой инженер… - я не сразу допёр, что он о Колокольчике, - …пошёл на охоту и третий день нету. Искать подлеца надо, - и с первым, и со вторым, и с третьим я полностью согласен, но…

- Я что, - начинаю врубаться всерьёз, - один поеду?

- Больше отсюда некому.

- А Кравчук?

- Заболел. Радикулит у него.

Надо же, думаю, как вовремя. Наверное, прямо сейчас прострелило.

- А там кто?

- Втроём пойдёте, - распоряжается начальник, - ты, Рябовский и Хитров. При необходимости снимешь свои бригады. Один чёрт, что втроём искать иголку в стогу сена, что вдесятером. Пять минут тебе на сборы, а то засветло не доберёшься.

- Ракетницу дадите? – попрошайничаю.

- Ракет нет, - радует, - все распукали на Новый год и женский день. Ружьё возьми и две пачки патронов. Привезёшь живым или трупом, двухкомнатную дам.

У меня аж дыхалку перехватило от такой щедрости.

- Да я… да я… - никак не соображу, как лучше отблагодарить заранее, - в крайнем случае свой труп привезу.

Но Шпац не настроен на мрачный юмор.

- Не медли, - ещё раз подгоняет. – Машина ждёт.

- Айн момент, - обнадёживаю, никак не веря в трагичность ситуации. – Пойдём, Марья, собираться. – А собираться-то что? Мне собираться нечего. Сунул покупки в готовый рюкзак – и как штык. – Ничего, - обнадёживаю Марью, - вот вернусь с трупом, - про себя решил: если найду Бубенчика живого, пристрелю, а потом привезу, - и два раза послушаем «Лунную», за этот и за тот разы. – Вышли, я дверь запер на ключ и подаю ей: - На, держи. Живи, когда захочется: ты же моя невеста, - и улыбаюсь, хитро сощурив глаза, чтобы не приняла всерьёз, - никто и слова не скажет. Заодно пригляди за строительством. И вот ещё что, - продолжаю назидательно как жених невесте, - раз так, перестань мне выкать. Дотолковались?

- А вы, - упрямится, - не зовите меня Марьей.

Ну и бабьё, такая мелочь, а корёжит.

- Ладно, - соглашаюсь примирительно. – Давай тогда знакомиться по-новому… Машенька.

Она легко, как умела, вспыхнула, отвечает:

- Давай… Васенька, - и уткнулась лбом в моё мужественное плечо. Мне бы, идиоту, не обнять, так слегка потрогать за спину, а я растерялся, твержу:

- Ну, ладно, ладно, пора мне. Бывай, - и чуть не бегом припустил от неё на склад за ружьём и к машине.

Как ни спешил, а всё равно приплёлся по темноте. Хорошо, что тропа набита как асфальт – спотыкаешься, но идёшь куда надо. Не то, что Колокольчик-Бубенчик. Каково-то ему сейчас? Не рассчитал силёнок, ему бы в Парке Горького охотиться, а он… Интересно, улыбается ещё или уже кончил?

Горюн заметил, тотчас подошёл. Поздоровались, улыбнулись, радуясь друг другу.

- Ну, что у вас тут стряслось? – спрашиваю строго, облечённый безграничными полномочиями и доверием начальника.

Горюн присел к кострищу, стал готовить растопку, а заодно и рассказывал:

- Пока, - говорит, - я заготавливал траву, Хитров ходил на триангуляцию, а геологи в маршрут, новенький, прихватив без спроса ружьё Павла Фомича, ушёл в неизвестном направлении, и нет его уже три дня. А эти, - он махнул головой в сторону палаток на той стороне ручья, - никак не могут договориться, что предпринять. Я думаю, попросту отлынивают от поисков, - чуть помолчал и поинтересовался:

- Что Шпацерман? Кто ещё придёт?

Раздеваясь и разуваясь, освобождаясь от потной одежды, чётко, по-военному, отвечаю:

- Никто. Нас здесь достаточно, чтобы найти труп.

- Как? – удивляется профессор.

- Шпац, - объясняю, - приказал доставить хотя бы труп.

Радомир Викентьевич чуть усмехнулся:

- Узнаю Давида: для него люди – просто механизмы. Так воспитала система. – Он разжёг костёр. С той стороны, словно по сигналу, подошли двое неприкаянных. Рабочие Хитрова, оказывается, улепетнули на базу, не выдержав пытки долгим воздержанием, ещё в день пропажи новичка, и, таким образом, в лагере нас осталось четверо. На Горюне – лошади и сторожба, значит, поисковую группу составляют трое. Зато какого качества: сплошь начальнички.

- Когда прибудет группа поиска? – спрашивает Рябовский.

- Её не будет, - успокаиваю его. – Приказано нам, троим, найти живого или мёртвого.

- Ни черта себе! – возмущается Адольф советский. – Что мы сможем втроём?

- Главное, - объясняет, не удержавшись, враг народа, - обозначить поиски, а результаты – дело второстепенное.

Все замолчали, переваривая простую и всем известную тайную истину, вдруг произнесённую вслух.

- Я не могу, - вдруг отказывается от доверия Хитров. – Устал как собака, ноги стёр, болят, в больницу собрался.

- Как это не можешь?! – завопил, заводясь, нервный член спасательной экспедиции. Он всегда заводился с пол-оборота, когда его заставляли делать что-нибудь помимо желания. А товарища по партии вообще ненавидел. Ненавидел за то, что тому удаётся и работа, и охота с рыбалкой за счёт добровольной эксплуатации бичей. Из Рябовского эксплуататор – никудышный, охотник – никакой, а рыбак – ещё хуже. Завидует. – А кто пойдёт?

Тут я, чтобы остудить его пыл, подливаю живительного масла в разгорающийся огонь свары:

- Между прочим, - сообщаю, - старшим Шпацерман назначил Хитрова.

Но тот почему-то не обрадовался, а заёрзал на чурбаке, не жалея штанов, схватил палку и стал нервно копошиться в костре, выпуская попусту целые снопы искр в темноту.

- Не могу, - твердит, - ноги не идут, устал, - и вдруг взвыл: - Почему я, старик? – ему ещё и сорока не было. – Молодых полно. Геофизик пропал, пусть геофизики и ищут. У меня не пропадают.

Такой подлости даже я не ожидал, а возразить нечем. Молчу, наливаясь гневом и желчью. Я, конечно, знаю, что молодым у нас везде дорога, а старикам всегда почёт, но всё равно обидно.

- Какая разница? – только и смог возразить. – Человек пропал, его спасать надо, а награды потом разделим. Я свою уступлю любому. Хорошо, - соглашаюсь, - мы пойдём вдвоём, - я бы и один пошёл, потому что мне остро нужен труп.

- Я пойду, - неожиданно вклинивается работяга в важный разговор начальников. – Павел Фомич, присмотришь за лошадьми, покормишь?

Тот молча кивнул головой, наверное, с немалым облегчением.

- Ну, Хитров, - без толку горячится облапошенный Рябовский, - я тебе это припомню.

Самому разумному из всех опять приходится охлаждать перегревающуюся атмосферу.

- Интересно, - спрашиваю у всех, - куда он мог податься?

Оживший Пал Фомич зашевелился, подсказал:

- В тот вечер, когда пришёл, он у костра всё расспрашивал у мужиков, какая здесь фауна, какая охота. Те, будь неладны, и подсказали, что на сопках на каждом дереве по стае рябчиков сидит.

- Ясно, - быстро соображаю, - уже легче. Сколько у него патронов?

- На столике, - добавляет раззява, - два лежали, оба исчезли.

- Негусто.

- Пойдём, Пал Фомич, - зовёт Горюн отказника на инструктаж и передачу транспорта и провианта. Рябовский сидит. Молча пережёвываем удручающую ситуэйшен.

- Что думаешь предпринять? – интересуется как у старшего. А тот толком не знает. Дело-то оказалось аховым. По всем статьям. Особенно по статье Колокольчикова, мыкающегося где-то в слепоте при ясном дне.

- Искать будем, - отвечаю. А что ещё ответишь? – Найдём – хорошо, не найдём… - и чуть не брякнул известное продолжение, но в последний момент вспомнил о квартире и прикусил ботало.

Рябовский усмехнулся, он знал продолжение.

Мужик он своеобразный. Жилистый, раскорячистый и худой, несмотря на то, что ест за двоих. Русые волосы не еврейского типа, мягкие и жидкие, уже слиняли на темечке и только лихо торчат из бровей. Длинный обвислый нос и выпяченные толстые губы над острым подбородком удлинённого лица дополняют портрет красавца. Годов ему всего-то под тридцать, а уже – двое малышек-погодок и толстенная чернявая жена с усиками и грудями как два мешка с мукой. Бедный муж во всех командировках, не стесняясь, спрашивает в магазинах дефицитные бюстгальтеры 5-го размера. Чтобы удержаться в старших, стал учиться заочно и по непонятным соображениям второй год мурыжится на геофизическом факультете Заочного геологического института. А вообще-то, парень не зловредный, в отличие от Хитрова, с таким можно идти напару в тайгу.

- Горюн, - говорю, - вернётся, сообща и обсудим план действий.

- Что он понимает? – взъерепенился Адик – его все так зовут: и ИТРовцы и бичи, а ещё за глаза – Рябушинским.

- А то, - осаживаю студента-второгодника, - что он профессор и доктор наук. – Адик сразу и скис.

Когда профессор и доктор наук с Хитровым вернулись, все залезли в мою палатку, зажгли новую свечу, я разложил на столе мелкомасштабную карту, всунутую на выезде в окно кабины Шпацерманом, и стали умно оценивать диспозицию с собственной дислокацией и вероятными манёврами противника. Как и бывает на важных военных советах, мнения разделились поровну. Рябовский с Хитровым предлагали обшарить верховья ручья и притоков, не взлезая на сопки, поорать, пострелять, приманивая потеряху с верху, и вернуться в лагерь в тот же день. Захочет – откликнется. А я, поддержанный Горюном, настаивал сразу лезть на сопки и идти вдоль ручья по водоразделам да хребта, доказывая, что умный в гору не пойдёт, и, следовательно, Бубенчиков сразу полез на сопку. С неотразимым доводом все согласились. Осталось распределить мощные силы на сплошную облаву.

- Пойдём, - решаю как старший, - с двух сторон ручья парами…

- Я не пойду, - снова посмурнел Хитров.

Объясняю:

- Со мной пойдёт Сулла. Завтра с ранья я за ним сбегаю, вернёмся и двинем. Ясно?

Всем всё ясно, а Хитров с радости вытаскивает из полевой сумки такую же карту, как у меня, и отдаёт лучшему другу. Тот берёт и невнятно бормочет: «С паршивой овцы …» На том совет и закончился.

Ночью, обременённый ответственностью, спал плохо. Начальники всегда плохо спят. Чуть на востоке забрезжило, побежал, натыкаясь на ветки, спотыкаясь о корни и разбрызгивая скопившуюся на листьях туманно-росную влагу во все стороны и на себя. Через два часа с небольшим примчался к Стёпе в лагерь уже засветло, весь в мыльной пене и мокрый по пояс. Нога ныла, в сапогах и штанах хлюпало, но, слава богу, успел. Они только что позавтракали и собирались в маршрут. Любимому начальнику, конечно, обрадовались, а Стёпа ещё больше, когда узнал, что зовут побродить с ружьём по новым местам да ещё за деньги. Записатора отправили к Фатову, чтобы не скучал. Отсюда до него всего-то километра четыре, навещали друг друга, парень дорогу знает, значит, не пойдёт вслед за Бубенчиком. А сами чуть передохнув, собрав Стёпу и попив чайку на дорогу припустились к нам. Впереди Стёпа мерно и ходко мелькает в кедах, позади, пыхтя, я в кирзачах. Обязательно, думаю, переобуюсь, хватит терпеть.

Пришли к одиннадцати. Дали нам час на отдых и – в поиск. Никогда не думал, что придётся заниматься поисками не только месторождений, но и тех, кто занимается поисками месторождений. Ведущую группу, естественно, составили мы с Суллой. У нас карта, мой компас, бесцельно провалявшийся в рюкзаке почти два года, Степин винчестер и мой именной кольт. У вспомогательной пары тоже карта, геологический компас Рябовского и моё ружьё. У обеих пар за плечами рюкзаки с недельным запасом продуктов, топорами, посудой и медаптечкой. Как я ни возражал, клизмы вынули и оставили, сказали, что Колокольчик обойдётся, а нам понадобятся, если вернёмся ни с чем. Договорились по чётным часам стрелять, чтобы не потерять друг друга и чтобы потерянный знал, где его ищут. А если кто найдёт, то салютовать тремя выстрелами и идти на встречу с другой, неудачливой, группой. Впустую сойтись для уточнения последующего движения решили на хребте, где кончается наш съёмочный участок.

Солнце после обеда разъярилось. Ни ветерка, душно и жарко, ползти по скрытым осыпям на сопку тяжело. Только Колокольчик мог додуматься до этого. Отдышаться нечем. Зря я согласился взять Суллу в свою группу – прёт как сохатый, даже не оглядывается, а я отстаю, цепляясь усталыми ногами - но в кедах! – и думаю не о том, как найти Бубенчика, а как не потеряться самому. Не выдержав темпа, кричу:

- Стёпа! – Он замедлился, ждёт. – Как думаешь, там ищем?

- Не знаю, - отвечает, весело блестя довольными глазами. – Вообще-то, новички, заблудившись, всегда стараются залезть повыше и там развести костёр, чтобы лучше было видно.

- Ты, - тяну время на передышку, - давно охотишься?

- Сызмальства, - отвечает. – Отец приучил. Его тигра задрал. – Помолчали, отдавая дань памяти родителя.

- После этого не боишься? – интересуюсь.

- Чего бояться-то? И в городе под машину попасть можно.

Железная логика! Я тоже когда-нибудь классным охотником стану и тигра прикончу.

- Почему тогда у нас работаешь, а не охотишься?

- Летом какая охота? – И верно! – У вас присмотрю места, тропы, осенью построю зимовьё, Горюн поможет завезти имущество, возьму лицензию, напарника, и останемся с ним на всю зиму на пушнину. Здесь, сейчас видно, много будет белки и соболя.

- Понятно, - вздыхаю, завидуя. – Ты не очень гони, успеем, - и спрашиваю как опытного таёжника: - Как мыслишь, найдём?

- Как повезёт, - отвечает. – В тайге всяко бывает, может, и наткнёмся, может, и сам выбредет на людей.

Ответ утешил. Пошли дальше, выбирая экономный ритм. Бесцельное брожение по тайге выматывает, особенно летом, в жару, когда вокруг ничего не видно, кроме сплошной зелени: внизу, с боков и сверху, где переплелись ветви деревьев, загородив солнце и образовав зелёную парилку. Ни ветерка. Шли зигзагами, иногда выходя к склону, и тогда виделись дальние бесконечные сопки, покрытые хвойниками, красивые отсюда на фоне синего неба, как, впрочем, и наши, скучные, если смотреть на них оттуда. Одолевала мошкара, вьющаяся над каждым из нас густым облаком. На головах были сетки, но лица открыты, иначе на ходу дышать нечем, и кровопийцы проникали к ушам и грызли немилосердно, заставляя то и дело отирать их вместе с потом. А тут ещё в дополнение частая паутина между деревьями с крупными, с орех, жёлто-чёрными пауками и обязательно на уровне лица так, что приходилось постоянно сдирать её с мокрой морды. Про клещей и не думали. Никаких рябцов и в помине нет, скорее всего, азартный охотник ушёл за ними дальше.

В два часа останавливаемся, я командую: «Огонь!», и Стёпа пуляет вверх. Где-то через минуту-другую ответили те. Отстают часы-то Рябовского от моего точнейшего швейцарского хронометра производства московского завода «Победа». Надо будет при встрече сверить и пусть исправляет у себя. Ещё пошли, потом решили поорать и не напрасно. Откуда ни возьмись, прилетели рыжие сойки и подняли такой пронзительный крик, что заглушили наш.

- Наши помощницы, - кричит Стёпа, - если он где-то рядом, обязательно укажут.

Вот это да, думаю, как это никто не додул? Надо в каждой экспедиции держать обученных соек, и как кто вздумает потеряться, выпускать, да ещё с записками-извещениями, пусть ищут. Ну и ум у меня – острый, аналитический. Идём теперь в сопровождении непрошеных необученных помощниц, которые нашли не тех, кого надо. Рядом молча перепархивают с дерева на дерево белобрюхие синички, и даже пёстрый дятел заинтересовался нами. Интересно, в чьей башке он углядел червоточины?

Водораздел между системой нашей реки и неизвестной северной, к которой мы пришли, оказался широким мини-плато, густо заросшим елью, пихтой, лиственницей, кедром, чахлой берёзой, ольхой, клёном и ещё невесть чем, и всё перевито мощнейшими лианами. Неба здесь не было. В дневных сумерках из густой травы и папоротника там и сям угрожающе торчали до блеска отмытые дождями острые ветки упавших и сгнивших деревьев. Было неуютно и тревожно. Отсюда можно куда угодно уйти, только чтоб не оставаться, и не обязательно обратно в наш ручей, как и сделал Колокольчик. Добравшись до северного склона угрюмого плато, полюбовались отрогами, спускавшимися в далёкую и невидимую отсюда долину. Все они были копиями наших, и нигде не видно ни одного указателя.

Степан сразу разжёг партизанский костёр да подбросил непартизанского лапника, чтобы сигнального дыма валило побольше, а мошкары стало поменьше. Сойкам не понравилось, и крикуши улетели. А мы разделись и проверили друг друга на клещевое заселение. Впившихся паразитов, слава богу, не обнаружили, а бродивших по одежде с удовольствием побросали в пламя. Потом стали кричать и аукать, зазывая напарников, но те появились где-то через полчаса. Видно, что разжарились и устали. У Рябовского с кончика длинного носа капает.

- Бесполезно! – говорит. Это он о том, что никто не откликнулся и не приманился. – Мартышкин труд, - сбрасывает рюк и сам падает рядом, опираясь на него мокрой поясницей. Мы и без него знаем об этом, но… есть шанс, и его надо использовать, иначе мы не люди. Рябовский разделся - мамочки родные! – сплошь в волосьях, словно только что слез с дерева. Вот где лафа кровососам. И вправду, пошарив со Стёпой, морщась, в мокрой шерсти на его спине – никогда не видел, чтобы волосы здесь росли так густо, наткнулись на двух впившихся. Выдернули и поздравили с клещением, а Адик послал нас подальше. Обыскали и мускулистую спину профессора, но она у него такая упругая и гладкая, что никакому голодному тварюге не уцепиться, не прогрызть, не запустить хобота.

Попили согревшейся водички из фляжек с пересохшими сухарями и стали кумекать, куда мог Колокольчик драпануть дальше, запутывая следы. По карте видно, что плато, сужаясь, отвернуло на северо-восток. Идти по нему сравнительно удобно и легко, и не исключено, что удалой охотник двинулся туда. Но, когда и там обещанной обильной дичи не обнаружил, вернулся, и здесь мог промазать, проскочить нужный поворот к лагерю и рвануть по другому хребтику, который предательски шёл сначала в нужном направлении, почти к лагерю, а потом постепенно отвернул на запад и северо-запад и нырнул в систему северной реки. Если время поджимало, и Колокольчик шарахался в сумерках, то его ноги явно опережали запаниковавшие мозги, если те у него, конечно, есть, и он мог убежать куда угодно. Побазарив минут пятнадцать, мы решили, что для Юрки это наивернейший вариант заблудиться окончательно, и остановились на нём.

- Неужели не ясно, - снова заныл Адик, - что зря ноги мнём? Не казённые же!

Все молчат, может быть и согласные с нытиком.

- Что предлагаешь? – спрашиваю строго.

- Что предлагаю! Ничего не предлагаю! – кипятится перегревшийся на жаре Рябушинский. – Провошкаемся зазря неделю.

- Что предлагаешь-то? – настаиваю.

- Ты – старший, - злится отщепенец, - ты и предлагай.

Как и в тот раз, на мою защиту встал профессор.

- Может, - говорит, - и зря. Но есть общепринятые нравственные принципы общественной жизни даже в безнадёжных ситуациях. – Услышав такое от конюха, Адик даже ушами ослиными повял. – Не мало разве погибло людей, спасавших тонущих или задыхающихся на пожарищах? Погибших, не думая о собственной жизни.

- Думать надо! – огрызается Рябушинский. – Дуракам закон не писан: не сможешь – не лезь.

- Если не лезть, - парирует профессор, - совесть потом замучает.

Адик фыркнул: у него, наверное, была необычная совесть.

- Да ладно вам! Чего привязались? – орёт. – Пойдём, я что – против? Только не люблю, когда без спроса давят на мозоль. Четверо одного дурака спасают, надрываясь. Идиотизм! А кто обо мне подумает?

В ответ пою громко ни в складушки, ни в ладушки:

- «Раньше думай о Родине, а потом о себе…»

- Я о Родине и думаю, - не унимается ворчун. – Мне хорошо – значит, и ей тоже.

Профессор не удержался:

- Удобная жизненная философьишка автократов, автократиков и общественных иждивенцев.

-Хватит, - останавливаю перепалку. – Надо беречь силы, - и принимаю очередное мудрое решение, продиктованное богатым жизненным опытом. – Дальше, - объявляю приказ, - я пойду с Горюновым, а ты, - гляжу строго на раздолбая, - с Суллой. Отдавай ружьё.

Рябовский не возражает, радуясь, наверное, освобождённой мозоли.

- Вон оно, - показывает головой на валяющееся под деревом ружьё, - возьми. – Нет, из него дисциплинированного солдата не получится. Таких в атаку надо первыми запускать.

Объясняю дальше:

- Мы пойдём дальше по хребту, а вы – по лживому хребтику. Стреляем через каждый час. Спускаемся в долину и встречаемся засветло, часов в шесть, вот здесь, - и показываю на карте резкий поворот начинающегося основного русла реки. – Там разжигаем умопомрачительный дымовой сигнал и ночуем. Всё, пошли, - и чуть не забыл отобрать патроны. Тоже мне – охотник-следопыт!

Иду впереди Горюна и радуюсь: какой-никакой охотник, а одним выстрелом трёх зайцев свалил. Во-первых, заполучил не такого шустрого напарника как Стёпа, во-вторых, заимел ружьё, и можно пострелять, в-третьих, идти будем по более-менее лёгкому рельефу. Третий заяц, однако, отпал быстро. Через полчаса впёрлись в старый горельник, и идти стало так скучно, что я позавидовал тем. Что им, сыпь да сыпь вниз, тормозя пятками, и никаких усилий. А здесь, что ни шаг, то ложка пота. Солнце сквозь оголённые стволы палит нещадно, под ногами – горячая земля, даже – зола, так и ощущаю сквозь кеды её неостывший жар, воздух пропитан горячей едкой гарью, в горле першит, в носу свербит, жить надоело! Голые деревья опасно уставились заострёнными сучьями, а те, что лежат в беспорядке, навалом, на земле в густой траве, так и метят поддеть снизу, того и гляди окажешься на вертеле. Хорошо, что мошкара и клещи не любят гари. Изрядно помучившись и чуть не превратившись в печных чертей – плакали мои кеды! – выбрались, наконец, в зелень. Как раз понадобилось стрельнуть, что я и сделал со всей мерой ответственности. Ответили далеко слева и не очень – сзади. Рябовский явно хилее меня, сдерживает Суллу.

- Вам не нравится Рябовский? – спрашиваю у профессора.

Тот морщится.

- Болтун! – характеризует кратко. – Но лишнего не сболтнёт: себе на уме, - и добавляет ёмко: - Не хотел бы я оказаться рядом на нарах.

Погреблись по зелёным зарослям, и здесь я понял, что и второго зайца зря подстрелил. Ружьё то и дело цеплялось за ветки - приходилось уворачиваться, сгибаться в три погибели, а при моём каланчовом росте и в четыре, - лупило по костям и постоянно норовило сорваться с плеча. И всё ради удовольствия пальнуть в белый свет один раз за час? Не стоила заячья шкурка выделки. Ладно, скоро лесистое плато стало расползаться в гармошку, расслаиваться на несколько каменистых хребтов, поросших густым багульником и чахлыми ревматическими берёзками. Выбрали ближний к долине, полого уходящий вниз, и с облегчением пошли по нему, отдыхиваясь. Можно было бы и от первого зайца отказаться – профессор-то пёр в низину почище Стёпы, не обращая внимания на выдохшегося командира. Три выстрела, и все впустую! А я-то надеялся! Чуть не забыл сообщить тем, что мы живы. Они-то, шустряки, нагоняют. Наш уютный хребтик вдруг стал наклонно выполаживаться и скоро слился с длинным склоном, а мы, с божьей помощью, врюхались в кедровый стланик.

- Полезем или обойдём? – спрашивает профессор.

- Полезем, - отвечаю бодро, не зная, на что решился. Смелые – они потому и смелые, что не знают, куда лезут. Да и не обойдёшь – море стланиковое, берегов не видно.

- Тогда, - советует, - опускайте сетку на лицо и хорошенько завязывайте вокруг шеи. – Я послушался, сделал кое-как и двинул вперёд. А не двигается. Корни у этих подлых деревцов, оказывается, торчат наверху, а стволы и ветки стелются вниз по склону. Хвоя густая и плотная, и вся эта прелесть по пояс да по грудь. Низом без топора не проберёшься, в рост – не продерёшься, а поверху – провалишься и застрянешь. Кое-как полез ползком поверху, ледоколом прорезая заросли. Ноги соскальзывают с корней и ветвей где-то там внизу, то и дело рюхаешься мордой в хвою, а из неё при каждом встряхивании поднимаются тучи мошкары, и спасенья нет. Паришь как святой по воздуху, не касаясь земли, в мошкарином нимбе. Кстати, не шёл ли Иисус по плотным водорослям, скрытым водой? А тут ещё второй заяц мешает, цепляется и проваливается, руку, которая его держит, божьи твари начисто загрызли. Не вернуться ли, не отдать ли Рябовскому обратно? А те, слышу, пальнули, да недалеко, а ответить не могу, застрял, ноги внизу перепутались с ветвями, не вытаскиваются, хорошо, Горюн помог, вытолкнул, перевалил пузом наверх. Какая тут стрельба? Врагу не пожелаю такого мытарства – Колокольчикову! Выбрал лёгкий маршрутик, идиот! Не зайца убил, а собственные ноги! Круглая непруха! И вроде не грешил перед этим. Даже ключи от собственной квартиры, где в тумбочке деньги лежат, отдал.

Когда сползли, оставалось только одно желание: обмакнуться, не раздеваясь, с головой в холодную воду. Вздохнули, не разжимая губ, чтобы не заглотить мошкару, сняли ненавистные сетки, отряхнули от серой нечисти, и зря обрадовались: под ногами крупноглыбовый курумник, и так до самой долины. Зато низинный предвечерний ветерок отдувает микрогадов от разгорячённого лица. Полезли вниз по неустойчивой лестнице без перил. Слезли, как раз пришло время сообщить о нашей победе. «Ба-бах!» И почти сразу громко ответили, и где? Впереди, у реки! Объегорили! Ну, погоди, Бубенчик! Не найду твоего холодного трупа, из тебя его сделаю. Спустились в неширокую пойму с каменистыми и древесными мусорными завалами и высохшими каменистыми ложами сезонных проток, добрались до реки. В начале своего долгого пути к морю она неширокая – метров двадцать – и неглубокая – по колено на глаз. Никаких переправ те, конечно, не сделали, пришлось штурмовать вброд. Вода до того холодная, словно тисками сжимает голени. А тем опять повезло и без зайца – они прогуливались по левому, относительно чистому, берегу и посуху. Что ни говори, а непруха – она и есть непруха! Уж если прицепится, то не отстанет, пока не взвоешь. Выбрались из воды, разулись, чтобы вылить воду из профессорских кирзачей и командирских кед, и бодро рванули догонять отставших. Глядь, из-за недальней сопки, за которую река делает обговорённый поворот, поднимаются клубы белого плотного дыма. Те уже сигналят Колокольчику, теперь непременно появится к ужину, придёт изголодавшийся на запах.

И мы тоже заспешили, и когда догнали тех, то увидели пренеприятнейшую картину: у костра сидел, щурясь на огонь, облезлый шимпанзе и грел, протягивая к жару, поочерёдно все четыре лапы. А тот, кто давно спустился с деревьев, подтаскивал их за ненадобностью к стойбищу.

- Привет, - встречает учёная обезьяна. Разозлившись на них и вообще на всех, мы не отвечаем, а, сбросив рюкзаки, плюхаемся рядом. Правда не все, а только половина, потому что уставший донельзя Горюн вдруг говорит:

- Пойду, попробую что-нибудь добыть на ужин, - достаёт из рюкзака удочковую снасть и уходит вниз по реке, туда, где свесились густые кусты, а значит, есть глубокая яма. Я тоже раздеваюсь и радуюсь своему человеческому обличью. Обираю клещей с одежды и прошу Рябовского посмотреть с тыла, а заодно и полюбоваться прекрасной лысой кожей моей спины.

- Пиши, - радуется, - завещание.

- Есть?

- Под лопаткой устроился. Сейчас вытащу, - добывает из своего рюкзака пузырёк тройного одеколона, ватку и поит клеща, чтобы окосел и вылез. Пошатал его вместе со всем моим скелетом и вытащил мерзавца. – На, - предлагает, - отдашь на анализ. – Разглядываю шевелящуюся в ватке тварь, но следов энцефалитного заражения не вижу. Вздыхаю с облегчением и разрешаю:

- Брось в огонь.

После санпроцедуры Адик опять затих у костра как турист. Верно, разум обезьяны ещё не очеловечился, а душа не осовестилась. Надо воспитывать. Встаю и приказываю:

- Вставай. Опалишься, всё равно есть не станем – противно.

Он не остался в долгу:

- Твои кости, - говорит, - глодать ещё противнее.

- Ладно, - соглашаюсь миролюбиво, - считай, что нам повезло. Однако поднимайся, надо ладить лежбище. Степан, - обращаюсь к авторитету, - что, ставим односкатный полушалаш?

- Можно, - соглашается тот, подходя.

- Тогда ты майстрячь, а мы будем на подтаске. – Молодых лиственных деревьев хватает рядом, знай руби да подноси. Не забываем и лапника в костёр подбрасывать, чтобы сигнал не слабел. Не успели наладить отражатель, как вернулся Горюн, а с ним целая вязанка разделанных форелей.

- Ничего себе! – радуется Стёпа.

- Рыбы, - тоже радуется рыбак, - тьма! Не успеваешь наживку насаживать, - и без понуканий сам ладит таганок и сам варит рыбный супешник. – Живём!

Всё у нас получилось толком: и уютное гнёздышко, и питательный кондёр, и тёплая компашка. Наелись от пуза, сидим, осоловев, пялимся пустыми глазами на огонь с чувством выполненного долга, и никто не вспоминает, зачем мы здесь, смирившись с живой пропажей. Как всегда в таёжных долинах, укрытых сопками и лесом, стало быстро темнеть. Лёгкий ветерок, разгоняясь, потянул вверх по руслу, а вместе с ним потащился низовой туман. Сначала призрачный и прозрачный, а потом всё плотнее и ощутимее. Стало прохладно, и все заползли в лежбище. Не знаю, как другие, а я устал так, что спать не хотелось. Сулла был другого мнения, занял своё крайнее местечко, положил голову на рюкзак и скоро тихо засопел. Молодец, парень, не теряет время зря! И профессор аккуратно улёгся по-зэковски на бочок, уставился волосатой личностью в боковину и не поймёшь, то ли спит, то ли дремлет. Он и дома засыпает тихо, чувствуется многолетняя лагерная выучка. А мы с Рябовским, отягощённые, придавленные ответственностью, бдим. Вместе с туманом на землю опустилась, накрыв всё вокруг, мертвящая тишина, нарушаемая раздражающим падением крупных капель с деревьев и осторожным глуховатым потрескиванием костра в нодье. Свет его ещё больше темнил окрестности, и казалось, что мы одни на всём тёмном свете, потерянные и никому не нужные: ни долгу, ни совести.

- Чего не дрыхнешь? – ласково спрашиваю соседа, лежащего на спине с открытыми глазами, в которых то и дело вспыхивают отблески костра.

- Мои мысли, - отвечает вяло, - не здесь, а там, дома. Тебе, холостяку, не понять.

- Слушай, - обращаюсь, чтобы по-дружески отвлечь от неприятных домашних мыслей. – Коган метит на Первом Детальном месторождение открыть. Там аномалии ЕП классные объявились. Весь комплекс методов будем срочно делать.

Адик хмыкнул, отбился от назойливого комара, отвечает:

- И без вашего комплекса по геохимическим ореолам ясно, что там есть мелкое сульфидное непромышленное месторождение, - пролил бальзам на мою душу. – Толку с ваших аномалий. – А вот хамить не надо!

- Зачем ты тогда на геофизический фак подался? – уел я нахалюгу. Он с остервенением прихлопнул кровососа на щеке, размазав кровь.

- Потому! – отвечает неясно. – Мы с Розенбаумом вместе поехали поступать. Оказалось, что на геологический факультет приём закончен, а я не знал, дай, думаю, поступлю на геофизический, а потом перейду. Контрольные Олег будет делать за меня, - Адик опять хмыкнул. – Делает! За себя не может в два года сделать за 1-й курс. Слушай, - он с надеждой повернулся ко мне: - Сделай парочку, по физике и математике, а?

И делать не хотелось, и отказывать неудобно.

- Ладно, - обещаю за бальзам, - посмотрю. – Но ты, думаю, ещё попросишь прощения за пренебрежение к нашим аномалиям. Все попросят!

Пора, однако, спать. На небе, ещё не напрочь завешанном снизу туманом, было так много звёзд, что все они представлялись одной гигантской звёздной туманностью. И что значит по сравнению с этим необъятным космическим миром какой-то Колокольчик и мы вместе с ним. Что вообще значит наша жизнь, не видимая из вечности даже краткой вспышкой. Так что не зазнавайся, временный житель вселенной.

Всё же лучше, когда в доме четыре стены и печка. Утром проснулись рано от адского холода. А я ещё и спал плохо от адского храпа. Опять не повезло! Всю ночь приходилось отворачивать от себя музыканта-фольклориста набок, но ему так не нравилось, он с упорством возвращался на спину и с удовлетворением заводил ещё более оглушительные трели. Голова раскалывалась, во всём теле ломота, домой страсть как хочется. Костёр, брошенный засонями на произвол сырого тумана, почти угас. Быстренько разожгли – конечно, не я, а Горюн – и сгрудились вокруг, нахохлившись и согреваясь. В округе всё закрыл хмурый серовато-синий туман. Угрюмый лес дремал, река застыла неподвижно и сонно, деревья неутешно плакали, а трава уросилась. Даже идти умываться в такую белень не хотелось: опасно – назад дороги не найдёшь, заблудишься.

Кое-как согрелись, да и светать стало. Туман начал рассеиваться, свёртываться в клубки и уноситься в верховья распадков, кое-где просинело чистое, умытое, небо, и вдруг ярко брызнули лучи небесного обогревателя, осветили и оживили бриллиантовую землю. Неподвижный, отяжелевший от сырости воздух постепенно подсыхал на сквознячке, можно начинать жить.

Матерное настроение было не только у меня. Шамать не захотели, поприхлёбывали крепчайшего чаю с сухарями и мошкарой, слямали две банки тушёнки и засобирались, чтобы согреться на ходу. Сигнального дыма решили не давать, обойдётся, всё равно из-за тумана не видно. Пошли по берегу гуртом, не сговариваясь. Да и что толку рассредоточиваться: спичку вилами в стоге сена не подцепишь. Если бы я был на месте Колокольчика, то обязательно рванул вниз по реке до самого синего моря, а там – садись на любой корабль и дуй до самого Рио-де-Жанейро. Оттуда в контору – хлоп! – международная телеграмма «SOS»: срочно присылайте поисковую группу с усиленными подъёмными в составе – и мы, четверо, перечислены – для экстренных поисков и спасения. И подпись: синьор Колокольчиков-Бубенчиков, наше вам с кисточкой! Я бы ни за что не поехал, мне на гору надо. Вспомнив о ней, вздохнул тяжело, когда теперь попаду и найдётся ли время в этом сезоне?

Идём-бредём по густым зарослям ивняка и ольхи, орошаемые дистиллированной божьей благодатью, а куда идём, уже и не вспоминаем. Стали часто попадаться протоки, которые надо переходить по камням, заворачивая выше по течению. Река явно полнеет, мощнеет, углубляясь и расширяясь и привольно болтаясь по размытой песчаной пойме: то прижмётся к утёсам, образуя глубокие рыбные ямы, то разбежится по паразитирующим протокам. Во многих местах течению мешают баррикады камней и бурелома, будто кем-то построенные специально.

Шли и без толку сотрясали воздух выстрелами. На каком-то широком продуваемом плёсе, прямо в реке узрели стоявшего изюбра. Увидев нас, он рысью выбежал из воды, изящно положив рога на спину, легко вспрыгнул на метровый берег и с шумом скрылся в распадке.

- Вот бы добыть, - загорелись глаза у Степана. – Сюда бы на зиму: и рыба, и зверь, и кедрача много для белок на сопках. – Но никто его не поддержал, никому сюда снова не хотелось.

Обедали опять как в лучших домах Лондона – пареной в листьях и золе рыбой, за уши не оттащишь. Старик расстарался. Всё же, как ни говори, хорошо быть начальником, пусть даже малым. Стёпа просился на рябчиков, но мы дружно отказали: хватит с нас и одного удачливого охотника. С часок подымили всласть, но никто не пришёл, и я начал подозревать, что Колокольчик видит, но мять ноги не хочет, нас ждёт. Дождётся! Придём, накостыляем по шее, за нами не залежится, во всяком случае – за мной.

Чтобы ненароком не закемарить, пошёл от нечего делать на речку набрать свежей воды. Спустился, только зачерпнул котелком, как – плесь! – и из речки высунулась здоровенная рыбья голова, торчит перископом, таращит выпученные круглые глаза и рот открывает-закрывает, говорит мне что-то, а я от неожиданности оглох, ничего не слышу. Долго мы так разглядывали друг друга, потом она поняла, что с этим сухопутным костлявым ершом не договоришься, опустила перископ и больше не высовывалась. К чему бы это? Неспроста! Что-то упорно хотела сказать. Вернулся к своим, рассказываю о золотой рыбке, ну, меня, естественно, ругают, что ничего не попросил, хотя бы по бутылке «Жигулёвского», а я думаю: смейтесь, смейтесь, теперь, когда опомнился, припоминаю, что говорила она на языке глухонемых, и явственно представил шевеление слов на её губах: «Вы правильно идёте, там он, Колокольчик, только торопитесь».

- Хватит базарить, - выговариваю насмешникам, - вишь, разомлели, туристы: пиво им подавай с бабой. Пошли! – и первый собираюсь, не обращая внимания на стенания Адольфа.

Или рыба обманула, или Колокольчик глиссером рванул к морю, игнорируя наши сигналы - может, ему вовсе и не светит быть в начальниках отряда, а хочется в Рио, но только и вторую половину дня мы прохиляли попусту. В предвечерье остановились, утомлённые не столько ходьбой, сколько её безрезультатностью. Вдали не видно даже мерцающего огонька, всё – темно. На этот раз ничего у нас толком не выходит: кое-как сляпали неуютное гнездовье, с апатией заглотили обрыдлый рыбный кондёр, компания подобралась нудная, некомпанейская, один хуже другого, исключая, разве, меня. Вечное неутомимое брюзжание Рябушинского раздражало, бесило до изнеможения. В конце концов, надоел до чёртиков. Спрашиваю в сердцах:

- Если всё не по тебе, если отдавили мозоль, отказался бы идти как Хитров, и вся недолга.

- Ага! – блажит, раззявив орало. – Как же! Откажешься! У Павла в экспедиции мохнатая лапа – главный геодезист, отстоит чуть что. Не зря Паша каждый год возит ему шкурки, рыбу, мясо. А мне сразу врежут на полную катушку: строгача по партийной линии, из старших – пинком, жену – из камералки вон, и лечи мозоль. Вообще могут спровадить в какую-нибудь захудалую партию на тудыкину гору, и кукуй с детьми. Вериги на всю жизнь.

- Не женился бы, - предлагаю разумный выход задним числом.

- Меня и не спрашивали, - ухмыляется, довольный. Переходы у Адика от раздражения и нудения к спокойствию и удовлетворению быстры и неожиданны, как будто кто-то другой говорит его устами. Мы смеёмся, радуясь, что влип он, а не мы.

- Ну, детей бы не делал в спешке, - поучаю, - а то сразу двух.

- Никто и не делал, - улыбается вновь, - их аист принёс. – Ржём, упадя, радуясь и за него, и, в первую очередь, за себя.

- Я таких, - отсмеявшись, говорит Горюн, - добровольно обвесившихся веригами, сначала презирал.

- Ну, ты, не очень-то… - лениво взбрыкнул Адик.

- Нас как учили: раньше думай о Родине, а потом о себе. За идею откажись от всего, отдай жизнь, предай близких: мать – сына, сын – отца. В революцию и в гражданскую войну белые и красные погибли, остались розовые и серые, а идея стала разжижаться, разъедаемая благами. Когда я увидел, что таких, предавших идею ради благ и семьи, в лагерях становится ничуть не меньше, чем фанатичных идейных противников, мне верижников стало жалко.

- Не тебе жалеть, - опять возник Рябушинский, - сам-то кем стал? Чего достиг?

- Но жалость быстро прошла, - продолжал, не отвечая, профессор, и говорил он, я знаю, не для Рябовского, не для Стёпы, а для меня, - потому что многие, обвесившиеся веригами, прятали за ними страх за собственную никчемную жизнь. Они, может быть и незаметно для себя, добровольно поменяли внутреннюю духовную свободу на материальное рабство, и чем дальше мы уходим во времени от революции, тем больше будет таких. Так было после Французской революции. Слабые люди не в состоянии выдержать тяжесть вериг совести, общественного долга, моральных ценностей и светлой идеи далёкого будущего.

- Имел бы ты детей, не то бы запел, - ещё раз огрызнулся Адик. Горюн резко поднялся и ушёл к реке.

- Чего это он? – не понял раб духом.

- У него есть дети, - говорю.

Адик всё понял, мозги у него работали ладнее языка, и, слава богу, промолчал, а то бы я не выдержал и врезал по храпучей сопатке.

- Давайте-ка попьём ещё чайку, - пытаюсь восстановить мир и согласие. – Радомир Викентьевич, - зову громко, - идите чаёвничать. – Он не замедлил, и на лице никаких следов, кроме доброжелательности. Мне бы его силу воли.

- Ну что, Стёпа, - подначиваю после первой, самой горячей и вкусной, - жениться-то будешь?

- А как же! – отвечает с готовностью. – Как все.

Все, женатые и неженатые, рассмеялись простоте решения сложного вопроса.

- Так жена на охоту-то не пустит, - остерегаю от неверного шага.

- Чего это? – удивляется будущий муж. – Я ведь не просто так. Пушнину буду носить, дом надо строить, себе и ей одеться как следует, родичам помочь. Отпустит, - отвечает убеждённо.

- А как же, - ехидничаю, - с внутренней духовной свободой?

- А чё это такое?

Ох и закатились мы, все четверо, до икоты и слёз. Стёпа одним народным махом смёл все интеллигентские проблемы. После такой разрядки и кондёр во второй раз пошёл в охотку, и как-то стало не так безысходно.

- Со Стёпой, - соглашаюсь как старший, - всё ясно, а что будем делать с Колокольчиком? – Первым, естественно, высунулся Рябовский:

- Я сразу говорил, - талдычит, - что поиски будут бесполезными, - и объясняет почему: - Мы вчетвером хотим найти человека в дикой тайге, не зная даже, в каком направлении он пошёл. Глупо!

- Что предлагаешь? – спрашиваю спокойно, отметая заднескамеечную критику.

- Неужели не ясно, - заводит сам себя, - что мы попросту убиваем время?

То есть, изображаем активные действия? Молоток, дядя!

- Что ты предлагаешь? – спрашиваю занудно во второй раз.

- Почему я? – визжит Адик. – Ты – старший, ты и предлагай. Если есть что.

Бунт на корабле. Капитан должен быть спокоен.

- И предложу, - начинаю злиться. – Но прежде хочу знать ваше мнение, чтобы моё было адекватным. – Вот врубил, он и не осилит в один приём. – И потому спрашиваю в третий раз: что ты конкретно предлагаешь?

Адик заёрзал на бревне, встал-сел, отворачивается и от огня, и от прилипалы.

- Пусть другие выскажутся сначала, чего они молчат? – увиливает от ясного ответа. Вот так увиливал-увиливал и оказался замужем, путал-путал жену и родил двоих.

- Ладно, - соглашаюсь, скрежеща зубами, - пусть другие. Степан, ты какого мнения? Искать нам дальше или возвращаться?

Стёпа – открытая натура, не кривит душой:

- Можно, - отвечает с готовностью, - и дальше посмотреть. Я – как все. – Ясно, определяю его неясную позицию.

- А вы, Радомир Викентьевич?

Тот улыбнулся одними глазами, посмотрел сначала на Рябовского, потом на меня и неожиданно ответил не так, как я ожидал:

- Мне и отвечать нечего, - говорит, - я – работяга, как прикажут, так и сделаю.

Таёжный совет начал заходить в тупик.

- Так что всё-таки предложишь? – в четвёртый раз пытаю Рябушинского, сверля огненным взглядом.

- Я уже сказал, - нервничает он, - что с такими малыми силами вряд ли что можно сделать, если только не рассчитывать на удачу. Надо было организовать несколько групп, привлечь лесничих, охотников, поднять авиацию…

- Выразись конкретно, - прошу, почти моля, - искать или возвращаться?

- Если бы знать, куда он пошёл, в какую сторону…

- Понятно, - обрываю блеяние и констатирую: - В результате поимённого опроса установлено: вся группа единогласно решила поиски продолжать.

- Ничего я не решил, - попытался снова заканючить Адик, но я властно оборвал:

- Заткнись! – и спокойненько, дрожащим голосом: - Я решил, и хватит! – Никогда ещё во мне не было такого ликующего и самоуважительного вождистского чувства. Я – решил!!! Я!!! Вопреки всем! Никогда ещё не нравился себе так, как сейчас. И чёрт с ними, с поисками и с Бубенчиком – я сумел сказать своё «Я». Когда-нибудь, когда получу квартиру, куплю кресло и найду месторождение, засяду за книгу. Уже и название бестселлеру есть. Коротко, броско и ново: «Бороться и искать, найти и не сдаваться!» В двух томах.

В первом буду бороться и искать, и расскажу честно и без булды, как наш простой советский геофизик-трудяга пошёл в тайгу с прибором на поиски необходимого стране месторождения и пропал. Все силы страны были брошены на поиски смельчака, и всё безрезультатно. И тогда мне по междугороднему звонит Ефимов и просит: «Выручай. На тебя вся надежда. Другие – председатели профкомов и передовики производства, которым мы не жалели грамот и талонов на шмотки, все отказались, притворились больными». Я не из тех. Сборы были недолгими, потому что в жизни я всегда в сборе, всегда готов в дорогу, лучше сказать: всегда в дороге. У меня девиз: если не я, то кто? Сколотил мощную экспедицию из четырёх единомышленников, среди которых, как и полагается, затесался один, с самого начала не верящий в успех. Мужественно преодолевая все природные препятствия, продираясь сквозь пылающий лес и непроходимый стелющийся кедровник, жарясь на курумниках и охлаждаясь в бурных реках, съедаемые гнусом и истекающие потом, мы неуклонно шли по следам пропавшего, твёрдо веря, что он жив и ждёт помощи. Только один, затесавшийся, не верил и подрывал наш героический дух. И мы нашли его, но это уже во втором томе.