Кто ищет, тот всегда найдёт. Роман

Пришлось перебраться под настольную лампу Ксюши. Примостился сбоку-припёку и возмущаюсь про себя и вслух, доосваивая мудрствования старших и опытных, а когда совсем невдомёк, спрашиваю у Ксюши, и та, умница, зевая, коротко объясняет:

- Отстань! – разнообразя ответ на «отвяжись!»

А я, злясь, сваливаю своё тупоумие на неё:

- От твоих уколов не тяну ни бельмеса.

На что сестричка разумно возражает:

- У тебя что, мозги в заднице? Иди, - говорит, - спать, умник. Проспишься – всё поймёшь: утро вечера мудренее

Давно бы так! И совесть успокоилась, и злость унялась, и глаза слипаются – как-никак, а уже около часу ночи. Мозги разъехались, мысли растеклись, и весь – в прострации. Адью!

После утреннего 6-часового взбадривания я, несмотря на шумы, удивительно легко заснул снова, счастливо проспал овсянку и проснулся только к перевязке, да и то потому, что разбудила Ксюша. Даже Ангелина выглядела доброй и уравновешенной.

- Хорошо заживает, - похвалила рану. А я и сам чувствую, что не просто хорошо, а замечательно. Вернулся в палату, кричу с порога в экстазе:

- Ура-а-а!

- Даёшь Берлин! – поддерживает Алёшка и издаёт неприятный звук с неприятным запахом из своего орудия. – Чего орёшь-то?

- Заживает, - хвалюсь, стесняясь своей радости в противовес его горю.

- Надо обмыть, - тут же предлагает Алёшка и спохватывается разочарованно: - Чёрт! Сбегать некому.

Пришлось напиться чаю и прикончить мою консервированную колбасу с последним Алёшкиным хлебом. Он по торжественному случаю высвободил свою пушку из подвески и подсел к столу. Потом мы согласно завалились на перемятые постели, и я снова заснул, и это было самым надёжным свидетельством выздоровления. В обед двое безногих дружно сходили и похлебали целебного супчика из риса вприкуску с моей тушёнкой и, обессилев, снова улеглись, исподтишка разглядывая новичка, который сидел на кровати Петьки и тетёшкал как малое дитя руку с замотанной бинтами ладонью.

- Чё ты её трясёшь? – спросил Алёшка, сытно зевнув, небритого мужика, со страдальческим выражением лица мельтешащего перед его глазами.

- Болит, падла, - скривился тот, не прекращая укачивать боль. А я-то не мог догадаться, когда надо было.

- А что случилось? – встрял и я в интересную беседу.

Оказывается, мужик – лесоруб – после смены на лесосеке рубил дрова в таборе и, зазевавшись на здоровенного красавца-петуха с сатанинским взглядом, который специально, наверное, подошёл с курицей, саданул топором по пальцу и отсёк фалангу большого пальца. Пока в страхе заматывал, сбиваясь, ладонь платком, петух, добившись своего, ухватил обрубок и утащил в щель между лежащими брёвнами. Когда на отчаянный крик пострадавшего прибежали бригадники, он успел расклевать фалангу так, что её обратно не приставишь. А мужик так надеялся, что здесь, в больнице, ему присобачат на место, и будет палец как новенький. Теперь ни пальца, ни работы.

- Радуйся, - успокоил зачерствевший душой Алёшка, - что не обрубил чего поважнее, - повернулся лицом к стене и безразлично затих.

И я, поворочавшись, последовал его примеру, небрежно засунув траперовскую энциклопедь опять под подушку. В институте ходила байка, что если выспаться на напечатанных лекциях, то во сне они спроецируются в голову. С тем и отключился.

Когда проснулся, ничего нового в дурной башке не отпечаталось и даже, по-моему, убавилось. Наверное, надо было спать прямо на книжке. На перевязку мне не надо, до ужина далеко, разговаривать с Алёшкой скучно, а с лесорубом тем более. Чем заняться? Опять взял обрыдлевший фолиант и начал для разнообразия с конца. Только взялся, как осенила свежая мысль, выскользнувшая из давящей больничной духоты. Сходил к Ксюше, выпросил два листа бумаги и огрызок карандаша. Разграфил листы по числу месторождений и стал выписывать из каждой статьи характерные геологические детали строения и породы. Получилась основательная таблица, тянущая, по меньшей мере, на кандидатскую. Первое, что удалось установить – везде упоминаются рудные тела. Кроме того, удалось выудить ещё пяток дружно упоминаемых деталей, которые авторы статей не сумели скрыть в мусоре наукоблудия. Но что делать с уловом, я не знал. Понял только одно: геологи, несмотря на кучу фактического материала, не особенно понимают, как искать, упёршись в изучение непосредственно рудных тел. Геология и генезис месторождений покрыты туманом. Тем более неясно, зачем мы, геофизики, работаем, что от нас требуется. На том и успокоился, обрадовавшись, что зовут на вечернюю молочную кашу.

Следующий день был полностью потерянным. Потери оказались ощутимыми да так, что я, засоня, возненавидел сон. Некоторой компенсацией послужило тщательно продуманное за день рацпредложение по использованию дармовой рабочей силы на нужды народного хозяйства. Спотыкаясь костылями о бесцельно шастающих по коридору призрачно-серых человеко-теней, мой недремлющий ум новатора наткнулся на идею, как вдохнуть в их опустошённые от безделья души и отравленные лекарствами тела свежую целительную струю жизни. Сон-терапия не поможет, в этом я убедился на собственном опыте. Нужен не покой, а встряска. Значит – трудотерапия. Как у зэков. Работа должна быть увлекательно-занимательной, несложной и выгодной как для предприятия, так и для каждого работника и профильной в рамках деятельности предприятия, то бишь больницы. Само собой напрашивается изготовление … гробов. И интересно, и поучительно, и полезно, и знаменательно. А главное - даром. Можно хорошенько подумать и разнообразить производство изготовлением нескольких категорий, скажем, по заказам общественных организаций, для себя лично и подарочных. Пойдёшь, к примеру, с невестой в гости к тёще с тестем, не забудь прихватить подарочек. То-то будут рады. Ксюша тоже одобрила, прыснула неизвестно отчего и похвалила:

- С такой головой только в похоронной конторе и работать.

После дневной перевязки случился небольшой праздник местного значения: Лёшку разоружили и приставили к костылям. Теперь мы костыляли по коридору дружной парой, сметая всех на своём пути. В радости он материт почём зря Петьку за то, что смылся не вовремя, и кассиршу за то, что до сих пор не намылилась с зарплатой. Чтобы уберечься от грустных мыслей, переключаю всеобщее внимание на приятные напоминания:

- Вернёшься на стройку, сразу все доски поприбивай, а то и вторую ногу сломаешь.

- Накося, выкуси! – ошеломил верхолаз за заботу. – Не дождётесь! – не прибьёт, значит, не знает, что на грабли всегда наступают дважды. – Больничный закрою и – фью-ю! – только меня и видели.

Уезжать, значит, собрался.

- Куда думаешь уфьючить?

Опасаясь сглаза, отвечает неожиданным вопросом:

- Ты какого года?

- 31-го.

- Надо же: одногодки. И что ты видел? В городах бывал?

С гордостью сознаюсь:

- Родился в Тамбове, учился в Ленинграде, бывал проездом в Москве, за границей не приходилось. Всю Россию пропилил на поезде.

Лёшка скис, поняв, что я ему не товарищ.

- А я нигде не был, ничего не видел. Даже в армию возили мимо городов.

Он замолчал, обострив скулы, очевидно, вспоминая то, что стоит вспомнить.

- Весной, когда немцев придавили, я с грехом пополам, отвлекаясь на военные игры, рыбалку и тайгу, окончил семилетку и враз почувствовал себя взрослым. Начал втихую покуривать да подглядывать за девками. С месячишко удалось повыпендриваться, а в июне отца загребли в армию. В сентябре с японской пришла похоронка. Тогда-то и кончилось по-настоящему моё детство и юность разом. Надо было помогать матери растить сестрёнку и себя кормить-одевать. Задымить бы сейчас. Ты куришь?

- Нет, - застеснялся я своей убогости.

- Обойдёмся: не впервой, - Лёшка смачно сплюнул в урну. – Пошёл вместо отца на шахту, уголёк добывать. А там тогда – сплошь молодняк! Кто помладше, сам сдуру, как я, припёрся, а 16-17-летних мобилизовали. Поезда один за одним за границу катили, только успевай паровозы кормить. Шахты у нас плёвые, неглубокие, пласты короткие и маломощные, штреки и забои невысокие, на карачках приходится ползать, так что вся механизация – пенсионные лошади с вагонетками да мы, пацаны, с тачками, совковыми лопатами, железными листами и короткими кайлушками. Вечером, после смены, как чертенята из преисподней вылезали. Морды чёрные, в ушах и в носу угольные пробки, руки чёрные, чёрный воротник, одни глаза разные. Отцы-то ушли, а нормы свои нам, детям, оставили. А не сделаешь – продуктовых карточек шиш с маслом получишь.

Лёшка пёр по коридору, как по штреку, ничего не видя, ничего не слыша, так что встречные доходяги еле успевали увёртываться.

- Два с половиной годика отмантулил. Слава богу, в армию в 48-м подчистили. Служил?

- Нет, - отвечаю я привычно на анкетный вопрос.

- Ну и зря, - не одобрил бывший шахтёр. – В армии я точно узнал, что могу, а что не под силу, и где моё место в жизни, т.е., окончательно повзрослел, а главное, поумнел.

На нас, с грохотом утюживших коридор, уже начали сердито оборачиваться.

- Вернулся, осень и зиму пошабашил с друзьями на женьшене, кедровом орехе, рыбе, белке, соболе, а когда весной появился вербач и наплёл с три короба о здешних заработках, я легко согласился, пока не обомшивел. Сестрёнка-шустрёна успела вырасти и выскочить замуж, мать жила с ними, так что ничто не удерживало. С топором обращаться умел с малолетства, в бригаде поднаторел, стал столяром 5-го разряда, всегда везде нарасхват, а надоело. Хочется мир посмотреть, как другие живут, тянет в южные страны с тёплым морем и без зимы, страсть как хочется попить кокосового сока из свежего фрукта прямо с пальмы чтоб, говорят, холодный в жару и сладкий как сироп с газировкой. Неплохо и туземочку полуголую как следует прищемить.

Лёшка радостно засмеялся, как будто уже держал жаркое южное тело в холодных северных лапах.

- Решено бесповоротно, еду в Южноморск, устроюсь на морской фруктовоз…

- А возьмут?

- Столяра-то? Пятого разряда? Чо, им не нужны ящики с дырками? С руками и ногами! Слушай, мотнём на пару?

«А что?» - загорелся я заворожённо. – «Почему бы и нет?» - вспомнив увлекательные гриновские рассказы, в каждом из которых я был героем. И решительно ответил анкетным:

- Нет.

- Что так?

- Качки не выдерживаю.

На втором курсе мне посчастливилось разок сплавать на пароходике времён Екатерины Второй, отважившемся бесшабашно, по-русски, выйти в ветреную Балтику к одному из островков, чтобы дать нам отдышаться от затхлого городского воздуха, поесть ухи из купленной в магазине рыбы, побегать по скалам и поваляться на холодной траве. Пока товарищи пели под гитару и хохотали под аккомпанемент чаек, развлекая лихую команду из четырёх небритых гаврошей, я безотрывно смотрел за борт в зелёную воду на набегавшие волны со светлыми гребнями и кормил прозрачно-светлых медуз: туда – скудным студенческим завтраком, обратно – обильной ухой. С тех пор мне морские круизы разонравились.

- Бывает, - посочувствовал будущий фруктоядный морской волк. – Тогда гребём на свои баркасы.

Несмотря на то, что высшую математику я знаю на общую четвёрку и потому понимаю, как жизнь катится по синусоиде, но угадать, что будет – пик или канава, и изготовиться к ним не умею. Так было и четвёртого дня, по всем приметам катившего в яму. Слегка взбодрённый овсянкой и ободрённый удовлетворением Ангелины от моей быстро заживающей болячки, я принялся от безделья опять за поиски истины в разбегающихся мыслях местных теоретиков, и только-только собрал всю оставшуюся с позавчера желчь, как дверь в наш отлёжник медленно отворилась, и на пороге возникла какая-то чересчур скромная и незаметная деваха.

- Здравствуйте.

Скосив на неё один глаз, а вторым удерживая строчку в талмуде, я, будучи воспитанным интеллигентом, скупо буркнул:

- Здрасте, - и равнодушно присоединил первый зрак ко второму. Многие сомневаются, что разными глазами можно смотреть в разные стороны, но, думаю, им просто не приходилось списывать контрольные в школе.

- Я к … вам, - слышу рядом шёпотное смущённое обращение.

В досаде, что отрывают от захватывающего чтива, строго наставляю на нахалку оба зрачка – жалко, что нет пенсне, поверх него было бы эффектнее – и … как заору:

-Марья!!! – а потом совсем некстати: - Ты зачем здесь?

Без энцефалитного балахона она оказалась крепкой, пропорционально сложенной и стройной девушкой с тонкой талией в строгом тёмно-синем платье с белым школьным воротничком и белыми кружевными манжетами. Устойчивые крупные ступни надёжно покоились в белых тупоносых туфлях на низком каблуке, а лицо… Я почему-то не смел долго задерживаться на нём взглядом. Видел только русую косу, перекинутую на высокую грудь. А когда решился и быстро взглянул в знакомые глаза, то поразился их преображению. Всегда затуманенные, глядящие внутрь души, сейчас они были распахнуты и сверкали радостью, смущением и, как поманилось, доверием. Я даже растерялся, узрев превращение Золушки не в сказке, а наяву.

- Какая ты красивая! – не удержался от восхищения и вогнал нас обоих в краску.

Кое-как поборов смущение, она, улыбаясь, сообщила как о приятном:

- А меня уволили, - и объяснила причину,- по окончанию полевого сезона.

- Как уволили? – взвился я от возмущения. – Кто… - и осёкся, вспомнив о безрогой бодливой корове.

Марья, уловив моё замешательство от постыдного бессилия и продолжая светло и открыто улыбаться, закрыла неприятную тему:

- Вот пирожки вам, - протянула мне объёмистый газетный кулёк.

Она почему-то стала называть меня на «вы», наверное, стеснялась на людях по-другому, а может, не доверяла возникшим на скале товарищеским отношениям. Глазами манила и приближала, а голосом сдерживала и отдаляла. И эта двойственность её поведения, которую оба чувствовали, сбивала с толку, и я никак не мог настроиться на верный тон.

- А ну, покажи! – встрял Алёшка, молча наблюдавший до сих пор за нашими неуклюжими притираниями. – Надо проверить, что ты там притаранила, не вредно ли больному.

Марья лёгкой скользящей походкой подошла к попрошайке и безропотно отдала мои пирожки.

- С чем? – допрашивал ревизор.

- С горбушей, грибами и брусникой, - ответила Красная Шапочка морскому волку. А у меня потекли слюнки.

- Ты садись, - предложил захватчик, - от тюленя предложения присесть не дождёшься.

Я почувствовал, как вспыхнула моя бестактная, бессовестная рожа, хоть спички поджигай.

- Да, да, - спохватился, - будь, как дома. – Ничего себе, ляпнул: в больничной палате, как дома?

Марья чинно уселась на стул у стола спиной к обжоре и лицом ко мне, сдвинув крупные колени и натянув на них платье.

Я не отношусь к числу чересчур застенчивых, скорее, наоборот - лезу, куда меня не просят - а сейчас, с ней, не знаю, что сказать, как держаться, как будто встретились впервые и не было тайги и тех двух дней, когда были на «ты» и настоящими товарищами. Может, потому, что мне стыдно, что она видела меня слабым и беспомощным, что ей я обязан жизнью, и этот стыд вопреки моему желанию стал памятной преградой для нормальных отношений? Никогда не считал себя гордецом, а, оказывается, грешен.

Как особа женского пола, она меня, мужчину, правда ещё не всамделишного, конечно, в сегодняшнем виде привлекала. Но не очень. Мне не по душе палехские красотки, мне подавай бледно-чахоточных нимф в открытых воздушных одеяниях, а не в глухих шерстяных платьях, и чтобы о них нужно было постоянно заботиться, потакать капризам и ублажать прихоти. А Марья сама любого мужика ублажит и о ком хошь позаботится, в этом я убедился. Хотелось быть в глазах женщины рыцарем, а не оруженосцем. Прости, Маша, но ты не наша. На скалу я с тобой полезу, а на танцы, не проси, не пойду.

- Что собираешься делать? – спрашиваю, успокаиваясь.

- Буду работу искать, - ответила просто, продолжая улыбаться навстречу моей постной харе.

- Стой! – закричал я, обрадованный тем, что могу хотя бы частично оплатить долг, что можно не преть под её взглядом, а шевелиться и говорить, и даже чуть не соскочил с кровати, забыв о ране, повернулся на заду и оперся спиной о стену, на которой уже отпечаталось серое пятно от моего байкового смокинга. – Не надо искать! – Она удивлённо уставилась на меня, гася улыбку. – Я уже нашёл! Хочешь быть медсестрой?

Марья, не понимая, внимательно вгляделась в меня уже потухшими глазами, откинулась, положив руку на спинку стула.

- А возьмут? – засомневалась в моих возможностях.

- Ещё как! Я обо всём договорился! Тебе надо соглашаться! – затараторил я и рассказал о договорённости с Ангелиной. – Поедешь?

Она медленно встала, раздумывая – эта девушка не то, что я, ничего с бухты-барахты не делает.

- Поеду, - и вздохнула, приняв, наверное, нелёгкое для себя решение.

- Ну, так идём к ней, - ещё больше заторопился я, и не знаю, чего было больше в торопливости: желания устроить девушку или желания избавиться от её визита.

На счастье, Ангелина сидела за столиком в коридоре и подделывала, наверное, отчёт о растратах гипса.

- Ангелина Владимировна! – с грохотом подлетел я к ней. – Вот! – и повернулся к скромно отставшей Марье.

Врачиха бесцеремонно оглядела девушку с ног до головы, как цыган на конском базаре, и приказала мне: - Иди в палату, без тебя разберёмся.

- Твоя? – встретил вопросом беспардонно жрущий мои пирожки Алёшка. Ничего не оставалось, как присоединиться к нему.

- Нет, - любимый мой ответ на многие вопросы, включая анкетные.

- Ну и дурень! – безапелляционно заключил больничный друг. – Я бы такую и на южную туземку не променял. За такой, как за каменной стеной.

- А я не хочу быть в тюрьме! – взорвался я неизвестно отчего. – Ясно?

Алёшка спокойно прожевал пирожок и спокойно ответил:

- Балда ты, Васёк. На, ешь, - отдал ополовиненный кулёк и залёг, о чём-то задумавшись.

Я перекочевал с кульком на своё скрипучее ложе в ожидании итога женских переговоров. А они подзадержались, бабоньки, болтая и нисколечки не беспокоясь, что больные их ждут, волнуются. Успел без всяких вкусовых впечатлений, не разбирая начинки, заглотить все пирожки прежде, чем дверь чуть-чуть приоткрылась и поскучневшая Марья, почувствовав мою отчуждённость и бесперспективность сближения, не заходя, сообщила вполголоса, чтобы не потревожить Алёшку:

- Завтра уезжаем. Спасибо вам и до свиданья. До конца дня надо успеть оформить документы и получить пропуск в милиции. Так я пойду, ладно?

Обрадовалась, думаю обидчиво. Могла бы и посидеть с раненым, устроившим её счастье. Всё-таки не чужие – бедой крещёные на скале. Ладно, так ладно: насильно мил не будешь.

- Счастливо, - отвечаю и снисходительно поднимаю идиотскую руку. Хорошо, что не ногу. Марья с абсолютно непроницаемыми пустыми глазами тихонько притворила дверь, как будто отгородилась напрочь, простучала по коридору, как по сердцу, каблуками, удаляясь, а я остался с тянущим тоскливым чувством чего-то не сделанного, вернее, сделанного не так, отвернулся от противного Алёшки к стене и задумался как он.

Оказывается, я становлюсь популярным: не успели затихнуть прощальные шаги Марьи, как через два дня, под вечер, заявилась ни с того, ни с сего… Алевтина. Поздоровалась, объясняет, покрывшись розовыми пятнами на обветренных впалых щеках:

- Прошли слухи, что вы интересуетесь литературой по геологии и месторождениям юго-востока края. Вот, принесла вам, - и протягивает целых три книжицы в мягких обложках с надеждой, что я задержусь здесь как минимум на полгода. Сказала бы нормально: пожалела, мол, по-бабьи и притопала по партийной линии скрасить скуку и застолбить заботу о людях, а заодно и книги приволокла. А то – прошли слухи! Сорока принесла на хвосте! Я сразу представил себе Траппера с сорочьим хвостом и прикрепленным к нему перевязанным ленточкой конвертом со слухами, которые он притащил Алевтине на участок. Нет, нереально: Траппер на участок ни за что не полетит. А Алевтина, получив слухи и захватив книги, немедля устремилась в кросс, спеша ко мне… Тоже нереально: по виду не скажешь, что бежала, даже белая кофточка не запылилась. Реально вздохнул, взял с прохладцей книги, нехотя раскрыл обложки – даже посвящений не обнаружил. Лучше бы, не жмотясь, притаранила детективы.

- Как дела на участке? – интересуюсь как деловой инженер и лишь бы что-нибудь спросить. – Да вы присаживайтесь! – предлагаю, не дожидаясь, когда это сделает Алёшка.

Она, худая, широкая и нескладная, грузно шлёпнулась на скрипнувший стул и улыбнулась тонкими шершавыми губами, изготовившись налаживать общественно-производственный контакт и проявлять заботу о подрастающих кадрах, подающих надежды.

- Не очень, - порадовала меня для начала. – Как вы… - замялась, не зная, как охарактеризовать моё … убытие… отбытие?.. – уехали, - слава богу, не сказала, что ускакал, - так сразу зарядили дожди, похолодало, выпал снег и кое-где остался лежать. Пришлось сворачиваться. Но ваши остались, надеются завершить съёмку.

Та-а-а-к! Помрачнев руководящими мозгами, думаю: мало того, что начальники лодырничают, так и подчинённые тем же заняты. Не кончим, будет нам вселенский раздолбай от Шпаца с Лёней. Попрут из начальников, как пить дать. Вздохнул обречённо, а она, отвлекая от безысходных мыслей, интересуется:

- Что вам дал Борис Григорьевич?

Протягиваю, бережно вынув из-под надёжного пухового тайника ихнюю печатную отсебятину. Она взяла, усмехнулась, не раскрывая, очевидно, зная содержимое, и кратко отрецензировала:

- Можно не читать.

Вот тебе и раз! Целую неделю пудрили мои ослабленные мозги своим бестселлером, а теперь, оказывается, и читать не стоит? Хороши руководители-воспитатели, нечего сказать!

- Мне тоже так показалось, - авторитетно присоединяюсь к её мнению и жалуюсь, как пытался найти у авторов общее, но практически ничего не обнаружил, кроме руды. – Я, - хотел выразиться внушительно «мыслю», но из скромности передумал, чтобы не напугать тем, в чём и сам не разобрался толком, и сказал проще, - рассуждаю так: если бы товарищи геологи однозначно установили для однотипных рудных месторождений сходные характерные структурно-литологические комплексы пород, вмещающих рудные тела, то у нас, геофизиков, появилась бы возможность заиметь наиболее вероятные геометрические и физические параметры их, и можно было бы тогда первичные поиски осуществлять более дешёвыми и более мобильными геофизическими методами, а потом уже на выявленных перспективных участках сосредоточить дорогие и трудоёмкие геолого-горные изыскания. Размерные характеристики, вероятные элементы залегания, глубины и физические свойства рудовмещающих аномалеобразующих объектов остро необходимы для определения комплексности геофизических работ и оптимальной сети наблюдений. И ещё я… - опять хотел сказать «мыслю» и опять поскромничал и сказал: - думаю, что геофизические исследования не должны ограничиваться узкой задачей поисков рудных тел, имеющих в большинстве случаев размеры, запредельные для разрешающей способности геофизических методов, а должны значительно расширяться за счёт картировочных задач. Но для этого нужно чётко сформулировать такие задачи. Пока геофизики, мне кажется, в большей мере работают вслепую, на авось, опираясь не на собственные, а на геохимические данные.

Начав, я предполагал говорить час, а уложился в минуту и ничего лучше Архимеда не придумал. Тот просил всего лишь опору, чтобы перевернуть Землю, а я – неизвестно что, чтобы перевернуть геофизические работы. Даже взмок, излагая то, что плохо и не до конца понимал. Если бы передо мной, поверженным физически и морально, сидела не она, а Траппер или Коган, я бы отгрыз болтало, но ничего такого не сказал. Высказался и облегчённо вздохнул, ожидая убийственной реакции.

- У вас хорошо развито стратегическое мышление.

Такой лестной оценки я не ожидал, хотя она и не явилась для меня открытием. Ещё на 3-м курсе я обнаружил в себе задатки стратега, когда пытался доказать старенькой профессорше теорему какого-то Гей-Люська – в тексте была допущена опечатка: вместо «ь» стояло «а», - не видав ни Гея, ни его теоремы ни одним глазом, поскольку две последние ночи был занят дефицитными Вайнерами. Поэтому пришлось сделать внушительное отступление, объясняя старушенции важность теоремы в народном хозяйстве, и кружить вокруг да около в надежде усыпить бдительность, а ещё лучше – самою экзаменаторшу. Но она оказалась на удивление бодрой, не оценила ни моей логики, ни стратегического мышления, не поддалась на жалобы, что лишает стипендии, и выгнала на второй заход. И вот, наконец, я оценён по достоинству.

Если хотите, - предлагает непрошеная консультантша, - я попробую кратко разъяснить ситуацию с геологией наших месторождений, а более подробную характеристику вы почерпнёте из сборников, которые я вам принесла.

Тё-тё-тё! Чего мне разъяснять? Я и так в курсе ихней аховой ситуации, проштудировав ихнюю печатную муру и спереди, и сзади, и сбоку, и вдоль, и поперёк, и вряд ли почерпну больше – и так захлебнулся по горлышко, но, думаю, до ужина ещё целый час, пускай доморощенная лекторша покуражится.

- Можно, - говорю и на всякий случай усаживаюсь на краешек кровати, чтобы полулёжа ненароком не заснуть.

- Для начала должна сказать, что установлены два основных геологических типа месторождений… - начинает она, внушительно глядя на аудиторию, а меня вступление успокаивает: я-то думал, что типов столько, сколько месторождений, вернее, сколько главных геологов, - … скарновый и жильный. Для первого и самого продуктивного характерны вмещающие известняки, массивные и в глыбах, в контакте с песчанико-алевролитовыми породами, а также крупные тела диабазов и диоритов. Рудные поля пересечены дайками разного состава и линейными сопряжёнными трещинами, отмечены отдельные малые тела гранит-порфиров и кварцевых порфиров. Отложили в памяти? – Я постучал по левой стороне темечка, убеждая, что бесценные сведения упрятаны надёжно. – Вы можете своими методами закартировать известняки? Проследить контакты, в том числе скрытые, дать элементы залегания и выявить глубинные тела?

- Запросто! – не задерживаюсь с ответом. Вообще-то я не хвастун, но часто заносит, особенно когда хочется угодить приятным людям. А она своим участием ко мне заслужила доброе отношение. – Раз плюнуть! – продолжаю, хотя и не убеждён, что не окажется против ветра.

- А диабазы и диориты?

- Тем более, - отвечаю уверенно, помня о высокой намагниченности пород основного состава.

- Но они зачастую сильно изменены, и ферромагнетики выщелочены.

На, тебе! Так хорошо, за здоровье начала, а кончила за упокой.

- Придётся применить специальную методику, - не желаю терять ореола всемогущего.

Она подозрительно посмотрела на пацана, по-женски интуитивно почуяв неискренность, но продолжала:

- Для второго типа характерны вмещающие вулканиты кислого состава и грубое переслаивание песчаников и алевролитов, а также малые вертикальные трубки пирокластов и лав кислого состава, разнообразные дайки и мощные зоны пересечения разнообразных трещин, развитые как в осадочном фундаменте, так и в перекрывающих вулканитах. К зонам приурочены, как правило, мощные и широкие ореолы интенсивной колчеданной минерализации. Для выявления таких месторождений важно закартировать зоны повышенной трещиноватости, зоны колчеданной минерализации, малые вулканические и интрузивные тела и границы раздела вулканитов и осадков. Что можно сделать с помощью геофизических методов?

- Всё! – отрубил я, не задумываясь. Да и правда: чего жмотиться? Всё равно при неудаче с нищего ничего не возьмёшь.

- И можно установить элементы залегания?

- Абсолютно точно.

- Учтите, что дайки и трещины маломощные.

- Не имеет значения, - вспомнил я траперовскую науку составления проектов, - мы установим такую детальность наблюдений, что и иголка не скроется.

Последнего лучше бы не говорил, а то сразу по-мужски почувствовал, что перестаёт мне верить. И напрасно! Траппер с Коганом такого никогда не пообещают.

- Знаете, - опять продолжает, но уже насторожённо, - одной из насущных задач геологии является установление источника оруденения. Одни относят к нему глубинные интрузивы гранитоидного состава, другие – подкоровые глубинные рудно-магматические потоки, третьи – промежуточные вулкано-плутонические ядра при их дифференциации… - четвёртые, мысленно продолжаю я, божью волю, - …но мне лично, - слышу, - больше импонирует первая гипотеза. Не поможет ли геофизика в разрешении спора?

Тема мне оказалась до боли знакомой. Ещё на 4-м курсе мой курсовой завернули на том надуманном основании, что предлагаемое мной использование гравиразведки для поисков и картирования интрузий в горных районах невозможно из-за больших поправок за рельеф, превышающих в несколько раз аномалии от искомых объектов. И вот, наконец, я могу взять реванш.

- Поможет, - отвечаю непреклонно. – Для этого существует гравиразведка.

- Но здесь её не применяют, - возражает информированная просительница. – Говорят, она технически неосуществима в здешних условиях, - и это знает, а пристаёт.

Я недовольно поёрзал на неудобном сидении от неудобного замечания, но не сдался, твёрдо убеждённый, что главное – авторитет, а не знания.

- Всё когда-то было неосуществимо. Надо пробовать.

И такая сила была в моих словах и в моей уверенности, что не только она, но я и сам себе поверил.

Сдавшись, она спрашивает:

- У вас есть бумага? – и я было подумал, что доконал, довёл до… - Я попытаюсь изобразить по памяти характерные разрезы и планы некоторых месторождений.

С этим я согласен: видеть всегда понятнее и интереснее, чем слышать. Подаю листки, исчерченные с одной стороны кандидатской таблицей.

- Ничего, что я с другой стороны испорчу?

- Ничего, - соглашаюсь: всё равно выбрасывать.

Целый час мы с ней, как единое целое, с упоением марали дефицитную бумагу, рисуя каждый своё: она – геологические разрезы и срезы, а я, напрягая затрамбованные бездумьем извилины, - предполагаемые аномалии, и было нам обоим, пыжащимся друг перед другом неудачникам, комфортно от коллективного творчества и не хотелось расставаться. Жалко, что у нас в палате не было свободной кровати. Наше увлекательное занятие прервали нарастающий шум в коридоре и бодрые призывы Ксюши:

- На ужин!

Алевтина с огорчением отложила густо изрисованную бумагу и исписанный и обгрызенный карандаш и вежливо поинтересовалась:

- Что у вас на ужин?

- Да так, - отвечаю скромно, - ничего особенного. Думаю, что будет бифштекс с жареной картошкой, зелёным горошком и половинкой солёного огурца, - смотрю, она крупно сглотнула подступившую слюну, - потом, вероятно, пудинг с изюмом или омлет с ветчиной и гренками, - по-моему, она сглатывала уже не слюну, а желудочный сок, - и на десерт – какой-нибудь сок с булочкой.

Она заторопилась, побоявшись, наверное, что мне не достанется.

- Приятного аппетита, - и поспешила на свой убогий ужин. – До свиданья. Выздоравливайте.

В больничном пункте приёма калорийно-лечебной пищи у меня совсем пропал аппетит. Пришлось отказаться и от бифштекса, и от пудинга, и от какого-нибудь сока с булочкой и взять рисовую кашу, сваренную на водянистом сухом молоке, и мутный компот из сухофруктов, захваченных на складах Квантунской армии.

- Ну, ты, Васёк, и бабник, - польстил Алёшка, дожёвывающий напару с дровосеком остатки сала и рыбы. – Третья за неделю подвалила.

Стал усиленно считать и еле вспомнил, что была ещё мошкара в очках.

- Присоединяйся, дожрём, пока живы, - приглашает шутник, спрыгнувший с лесов, конечно, не на ногу, а на голову. – Чаёк – свежак.

После раздражающей кашки сальце и рыбка пошли за милую душу, а крепкий чаёк, к которому стал привыкать, разбавил гнусное впечатление от компота. Потом мы с чувством выполненного долга завалились на кровати и умиротворённо углубились в себя, равнодушные к остальному миру. Я тщательно сложил и спрятал в одну из книг листки, сохранившиеся с тех пор как самый первый и самый дорогой документ становления меня как настоящего инженера-геофизика. Стало понятно, зачем я болтался на скале, полз до больницы и загниваю здесь сейчас, - всё для того, чтобы обрести новую, настоящую точку отсчёта своей профессиональной деятельности. Засыпал, безмерно благодарный Алевтине и совсем забывший о Марье. Рядом уже храпели соседи, пора и мне присоединиться к сладкозвучному хору.

Следующий день привёл меня к совершенно замечательному открытию и к ещё большему уважению себя. Углубившись в изучение принесённых Алевтиной сборников, я с завистью прочитывал фамилии авторов, почти сплошь кандидатов, собравшихся под крылышком научного редактора – доктора геолого-минералогических наук. Ускоренно освоив один сборник, в котором благодаря Алевтининой консультации всё воспринималось легко и понятно, я с ходу осилил половину второго и притормозил, устав, отвлёкся, задумавшись, почему и технических специалистов-теоретиков обзывают докторами, как в медицине. Что и кого они лечат? И вдруг озарило! Нет, что ни говори, а я очень способный малый – себя не похвалишь, никто не похвалит – и обязательно найду своё месторождение с Ленинской. Конечно, лечат, да ещё и как! Загибоны кандидатов, вот что! У каждого из них по мере вывиха мозгов свои больные представления о месторождениях, потому они и разные. А доктор, поставив неутешительный диагноз, редактирует болезнь, подводя каждого идиота к правильному представлению того, что кандидат тщетно пытается доказать. Я не только выдумал это лечение, но и вживую увидел, как доктор влез в рудное поле, расшвырял как попало установленные конструкции кандидатов, выбросил, переломав, лишние на поверхность, а из оставшихся соорудил настоящее месторождение – модель месторождения! Я чуть не упал с кровати, подпрыгнув на спине и напугав безмятежно дремавших Алёшку с дровосеком. Эврика!!! Как я раньше не допёр?! Это же так просто! С чего начинают строить корабли, самолёты, здания, всё другое? С модели, и пристукнутому ясно! Значит и нам, геологам и геофизикам прежде, чем что-нибудь искать, нужны модели поисков. Двигаться не от того, что есть, запутавшись в немногочисленных фактах, а от того, что должно быть, искать подтверждающие факты. И тогда не будет базара, а будет единое движение к ясно обозначенной цели. Геофизикам сложнее, им нужны геолого-геофизические модели. Надо вычленять аномалеобразующие объекты с указанием среднестатистических размерных и физических характеристик и вычисленные от этих объектов ожидаемые аномалии. Модель должна быть живой, постоянно обновляемой по мере поступления уточняющего фактического материала, и тем интереснее предложить такую, которая бы оказалась наиболее близкой к истинной. А ведь мы вчера с Алевтиной рисовали модели и не догадались. Надо же!

Мне не лежалось, не сиделось, не ходилось, не стоялось, не… Захотелось есть, и мы втроём навалились на оставшиеся консервы, не разбирая, что сначала – тушёнка или сгущёнка, колбаса или каша. Особенно старался оголодавший со страху дровосек.

Усыпив взвинченные нервы, я стал вполглаза дочитывать сборники, а в голове сами собой складывались аккуратные модели, одна лучше другой, обрастая аномалиями. Я даже испугался, что могу свихнуться как те кандидаты, но им-то что, они уже остепенились, а я ещё и хилой статейки не накропал, надо беречь мозги. Страшно опасная эта мыслительная работа, вредная и для собственного здоровья и для окружающих, толкающихся рядом. Недаром среди мыслителей так много чокнутых прислужников капитализма и врагов народа.

Через день, и опять под вечер, снова пришла Алевтина. В розовой девичьей кофточке с блёклыми узорами и в старческой чёрной юбке она была так некрасива, что мне стало стыдно. Особенно, когда разглядел неумело подкрашенные тонкие губы. Да и она, похоже, чувствовала себя не в своей тарелке и, встретив равнодушно-осуждающий взгляд Алёшки, покраснела пятнами под цвет кофточки, торопливо протянула тонкую пачку бумаги, несколько карандашей и книгу «Физические свойства пород и руд» и ушла, неловко столкнувшись на выходе с косяком двери.

- Что-то мамочка заладила, - протянуло в сторону деликатное пугало.

А я промолчал и мысленно поблагодарил её за то, что принесла, и за то, что ушла. Теперь у меня есть всё: кандидатская таблица, черновые наброски моделей, справочная литература, бумага и зацикленные мозги, - можно приниматься и за диссертацию.

- 6 -

Не удалось мне пофилонить на удобной больничной койке, в целебной закупоренной атмосфере, среди приятного общества и в нежной женской холе. Не удалось и завершить диссертацию – успел только аккуратно вывести фамилию и имя-отчество автора, надписать название опуса: «Геолого-геофизическое моделирование месторождений» и сочинить самое трудное начало «Введение» о требованиях ЦК и Правительства и постановлениях Мингео. Через неделю вернулся Иваныч, чем-то или кем-то взвинченный и недовольный, снял с колена шины, и я, не удержавшись, почесал открытые места, а он помял колено и заставил осторожно посгибать ногу. От радости я задрыгал ею, а он почему-то сердито выругал за то, что совсем не шевелю. Тогда я перестал дрыгать и чуть-чуть пошевелил.

- Смелее! – потребовал садист в белом халате, но мои усиленные страхом мозговые сигналы почему-то не доходили до колена. И тогда экзекутор сам стал без спроса сгибать и разгибать мою ногу да ещё и спрашивать, издеваясь:

- Больно? А так?

А я, покрывшись потом, ничего не знал и ничего не чувствовал, только задавленно бубнил:

- Да! Нет!

Но на этом Иваныч не унялся и, поставив меня на костыли, приказал опереться на больную ногу. Как бы не так! Мне и на одной хорошо, я уже привык. Такой подлости я от него не ожидал и, естественно, отказался.

- Трус!! – закричал взбешённый целитель, выплёскивая с этим лестным определением всю скопившуюся с утра злость.

«Ну и пусть», - думаю, - «трусы – люди благоразумные, они всегда устраиваются всякими помощниками, консультантами, референтами, всеми уважаемы, ничего не делают, ни за что не отвечают, а денежки гребут».

- Нет! – решительно отказываюсь от выгодного определения, с грохотом отбрасываю костыли и, удерживая равновесие на здоровой ноге, больной имитирую прикосновение к полу.

Иваныч, добившись своего и сознавая жестокость нового лечебного метода, подобрал и сам всунул костыли мне под мышки и спокойно попросил:

- Давай, попробуй опереться, пожалуйста, медленно и расслабленно. Ты сможешь, я знаю.

Если знает, зачем просит? Всё у них, у медиков, на обмане. Держи, больной, ухо востро, а то ни за понюшку угробят инженеры человеческих тел. С другой стороны, если он знает, то мне сам бог велел – взял и оперся, чуть-чуть, стою на двух ногах, одна как вкопанная, а другая, больная, вибрирует, подлая, от страха. Я слышал, что страх любит сосредотачиваться в отдельных частях тела: то ноги отнимаются, то руки трясутся, то живот подводит, то мозги туманит, но у меня так впервые. Однако боли в колене, я бы сказал, если бы он спросил, нет. Нет той, что была на скале и в ковылянии по тайге, и которой ждал.

- Ну, вот, а ты боялся. Молодец, кавалерист! – хвалит улыбающийся Иваныч.

Кто боялся? Я? Да я в жизни ничего не боялся! Кроме тараканов. Особенно когда они ночью, кровожадно шелестя челюстями, сговариваются и парашютируют с потолка на кровать. Так и кажется, что отгрызут что-нибудь во сне. Раздухарившись, пытаюсь лихо шагнуть больной ногой, но испуганный доктор удерживает, схватив за плечо.

- Не торопись. Пока присаживайся.

Сграбастал моё меддосье, полистал, раздумывая о чём-то, но, не придя ни к какому решению, спросил совета у более компетентного собеседника:

- Что мне с тобой делать? Полежишь ещё пару недель или выписать?

Бедное моё сердечко отчаянно заколотилось, предчувствуя свободу, а я, не сомневаясь, посоветовал:

- Пусть полежит, - он, не ожидая такого предложения, уставился на меня с интересом, - но только дома.

Иваныч рассмеялся.

- Наши мнения, коллега, пожалуй, совпали, и это облегчает решение.

Он что-то записал на последней странице моей яркой медицинской истории, захлопнул её и повернулся ко мне.

- Ты как насчёт спиртного?

Тут уже у меня от неожиданности отвалилась челюсть.

- Можно, - отвечаю неуверенно, не отваживаясь обидеть личного врача отказом.

Иваныч снова захохотал, совсем оправившись от утренней депрессии.

- С тобой не соскучишься! Это ты мне должен выставить за отличную работу, а не я тебе, смехотерапевт доморощенный.

Вон ведь как повернул, обрадовавшись собутыльнику.

- Можно, - отвечаю опять и тоже радуюсь, что у него ничего не выйдет. – Только Петьки нет.

- Какого Петьки?

- Ну… этого, - и вытягиваю руку вперёд, как у Петьки в гипсе. – Ему удобно авоську вешать.

Иваныч опять рассмеялся, но слабо, и соглашается:

- Без Петьки не обойтись. А теперь запомни: во-первых, если по пьянке или по разгильдяйству треснешься ещё раз этим коленом, чинить не буду. Сразу всю ногу ампутирую по самую шею. И второе: если к Новому году пойдёшь без костылей, с тросточкой, то за тобой пара бутылок хорошего коньяка. Усёк?

- Можно, - соглашаюсь в третий раз, поклявшись про себя, что если будет так, как он обещает, презентовать не две, а десять. – Константин Иванович! – обращаюсь напоследок.

- Что ещё? – опять начинает злиться Жуков.

- Не надо мне бюллетня, - добровольно отказываюсь от индульгенции для лодырей. – До весны мы в конторе работаем, я смогу, - и сразу представляю, как обрадуется Шпацерман, когда узнает, что придётся мне платить по полной, а не половину по бытовой травме.

Подумав недолго, Иваныч соглашается.

- Ладно, раз настаиваешь, - и добавляет: - Будешь каждую неделю приходить на осмотр.

- Только не к Ангелине… - скороговорю, - Владимировне.

- Это ещё почему? – возмутился Жуков. Наверное, опять хотел спихнуть меня колпачихе.

- А потому, - настаиваю угрюмо, - много воображает, мало знает, - не боюсь нелестной характеристики, - и меня не любит.

Иваныч нахмурил брови, поиграл желваками, осуждая воображалу, внимательно, будто впервые, рассмотрел моё симпатичное лицо и безжалостно оглоушил:

- Правильно и делает, что не любит. – Теперь уже я нахмурил свои жиденькие белёсые брови. – Не за что! – И ещё добавил, как припечатал: - А в том, что мало знает, не тебе, кобылятнику, разбираться. Хочешь мудрый совет?

Я страсть как люблю советы старших, особенно, если они не мешают жить по-своему. Сами-то в молодости им никогда не следовали.

- Можно, - не балую разнообразием ответов.

- Никогда не обсуждай и не осуждай женщин. Ясно? Это не по-мужски.

Чего тут неясного: во-первых, бесполезно, а во-вторых, от них и схлопотать недолго, и не ответишь… по-мужски. Молчу, соглашаясь, а наставник, глубоко вздохнув, трёт шею, на которой, наверное, испытал свой совет.

- К твоему сведению, - продолжает нудить завёдшийся ни с того, ни с сего доктор, - Ангелина Владимировна – лучший лечащий врач на всём обозримом пространстве, добрячка и умница, каких свет не видывал, в заочной аспирантуре учится…

«Подумаешь – в аспирантуре, я, может, сам почти закончил диссертацию и вот-вот открою месторождение на Ленинскую», - возмущаюсь, что не оправдались мои оценки умницы в колпаке. Иваныч опять потёр шею, и я почему-то перестал ему верить.

- Если бы ей добавить немного настойчивости, жёсткости и уверенности в себе… - он опять глубоко и отчаянно вздохнул, - то из неё получился бы высококлассный хирург всесоюзного масштаба, - и, зарвавшись, тут же хитро поправился: - Только неизвестно, выиграла ли бы от этого медицина: хороших хирургов – пруд пруди, правда, женщин среди них нет, а хороших лечащих врачей, настоящих тружеников – раз-два и обчёлся. – Казалось, что он больше убеждает себя, а не меня. – Выполнить удачную операцию – четверть дела, по себе знаю, а три четверти – вылечить и поставить на ноги. – Помолчал-помолчал и завершил: - Что она и сделала мастерски, не любя тебя. Хочешь полезное житейское замечание?

Кто же не хочет себе пользы задаром?

- Можно, - заладил.

- Так вот, запомни, может, пригодится когда, вспомнишь тогда старика, - я быстро прикинул, но не насчитал в нём больше 40, - любые знания – ничто, если не подкреплены характером. Уяснил?

- Я подумаю, - отвечаю солидно.

- Думай, - разрешил Иваныч, - и проваливай: ты мне надоел. Бумаги свои получишь у Ангелины Владимировны, к ней и на осмотр будешь приходить. Будь здоров!

С тем я и завершил больничную эпопею.

В родной камералке меня, пожертвовавшего половиной заработка ради общей премии, встретили с энтузиазмом и долго соображали, куда бы подальше засунуть, чтобы не мешал с торчащей в проход ногой и костылями, непременно падающими на мимо проходящих. Наконец, выбрали самый дальний и тёмный угол под портретом основателя государства, выделили самый старый, скрипящий и шатающийся от немощи стол с трудно выдвигающимися и задвигающимися ящиками и успокоились, возвращаясь к привычному ритму. А мне, чтобы замер, не встревал в ихнюю размеренную жизнь и оберегал подорванное больницей здоровье, сунули огромный рулон миллиметровки, кипу полевых журналов и доверили самое трудное и бесконечное занятие – построение графиков магнитного и естественного электрического полей. Хорошо, хоть такое досталось, а то им, густо заполнившим камералку, сплошь жёнам руководящих кадров, самим порой делать было нечего и приходилось постоянно прерываться на чаи, жор, групповые церемониальные посещения сортира и индивидуальные исчезновения в магазины, больницу, по неизвестной причине, а то и просто домой по неотложным хозяйственным делам, благо жильё располагалось рядом. Громкому и бесперебойному обсуждению текущих семейных, соседских, районных и киношных событий работа не мешала. Вот и сейчас, переволновавшись, они сгрудились вокруг специального стола с наваленными на нём обильными общими объедками, электроплиткой, закопчённым чайником, который и выбросить не жалко, грязным заварником и разнокалиберными чашками, коричневыми внутри от редкого мытья. Позвали и меня, но не настойчиво, поскольку гордец ещё в прошлую зиму высказал категорическое неприятие чая, а следовательно, и их общества. Склонившись над столом и выставив рабочие объёмистые зады, труженицы дружно зачавкали, да так, что у меня живот подвело, и захотелось немедленно жениться и занять вместе с женой своё законное место у обжорного стола, выхватывая соседские куски, которые всегда вкуснее.

Заправляла камералкой и благородным обществом Коганша, энергичная дама, невысокая и корявая, с громким визгливым голосом. Иногда она позволяла встревать в поддержку или в подачку Траперше, худощавой и высокой, вечно оглядывающейся кругом. Остальные молча подчинялись, опасаясь потерять место у кормушки. Я ни той, ни этой зимой не пользовался в спаянном коллективе ни уважением, ни доверием, поскольку по молодости и по глупости не соблюдал установленной субординации и лез с вопросами напрямую к Трапперу. А тот, не встревая в бабьи игры, прятался в каморке шефа, постоянно закрытая дверь которой выходила в камералку, сидел там тихо и уютно, как мышь, что-то делал и лишь изредка выходил, давал короткие наставления чертёжнице и Коганше и скрывался за спасительной дверью. Чаю он, как и я, не пил, зато пил кофе, чего я тоже не делал, и порой из-за закрытой двери прорывались такие опьяняющие запахи, что хотелось немедленно войти к нему и спросить о чём-нибудь: авось, обломится!

Номинальный руководитель мыслительного аппарата творил дома, и это понятно, поскольку светлые мысли всегда приходят во сне или в сортире – не бегать же поминутно за ними из конторы? Лучше караулить на месте. Когда светлые мысли осчастливливали, он приходил к нам потрепаться и попить чайку в приятном женском окружении, но по работе контачил только с Траппером. Мне он за год не сказал и десятка слов, да я и не искал встречной дорожки. Для тех, кто содержал любителей чая и кофе, мыслителей и руководителей, кто в липком таёжном поту, отбиваясь от гнуса и клещей, перегруженный объёмистыми драными рюкзаками с камнями, землёй и инструментом, с приборами, проводами, полевыми катушками и батареями маршрутил кирзачами с подвязанными проводом подмётками бесконечные нехоженые лесные пространства, то карабкаясь на крутые сопки, то спускаясь на дрожащих ногах по каменистым осыпям, переваливаясь через сплошные завалы умерших деревьев, задыхаясь в болотистом мареве, а то и пружиня над землёй по стланиковому ковру, вымокая от частых неожиданных дождей и высыхая на ходу, переходя вброд ледяные ручьи и соскальзывая с мокрых перелазов в такие же реки, кто замерзал в ранние зимы в продуваемых насквозь палатках, стараясь наглухо запаковаться в слежавшихся отсыревших ватных спальных мешках, давно списанных и полусгнивших, кто часто голодал без подвоза продуктов и наживал до 30 лет хроническую изжогу, а то и язву от сухих и консервированных овощей, тушёнки и сухарей, - для тех места в конторе не было, и приходилось занимать их зимой на строительстве жилья.

А парни, которые привыкли к вольнице и ненормированному труду и отдыху без понуканий, для которых восьмичасовое сиденье за столом – каторга, не возражали. Заскорузлые, мозолистые руки их надёжнее держали топор, молоток и кайлу, чем карандаш и ручку, а чистая бумага пугала. К тому же, строили для себя: хитроумный Шпацерман распределил двухквартирные дома сразу, как только появились стены, и каждый будущий владелец поневоле стремился ускорить вселение. Мне, которому коттедж явно не светил, тоже хотелось быть с ними, потому что в многоголосом женском жужжании я страдал от молчания и сбежал бы, если бы не костыли. А пока потенциальные счастливцы жили в единственном барачном пенале с восемью отделениями, и одно из них, холостяцкое, посчастливилось занять нам с Волчковым. А многие маялись на постое у аборигенов, которые не очень-то жаловали приезжих, но делали исключение для геологов, молодых, щедрых и послушных.

И мне довелось поютиться в чужом углу осень и зиму.

Сначала Агафья Петровна не хотела меня брать.

- Куда ты мне такой дохлый? – ласково отфутболивала она меня. – Ни дров нарубить, ни в огороде поишачить. А ну, как сдохнешь?

Я долго и терпеливо убеждал добрую хозяйку, что жилистый и выносливый, с топором родился и всю жизнь проползал по огороду. Она посмеялась и согласилась:

- Шут с тобой, живи! Один дохляк есть, второй – напару, авось, вдвоём что и сделаете.

Первый – это её муж, и вправду невзрачный кормилец со стреляющими на сторону глазами, то и дело порывающийся сбежать к дружкам. Жену он уважал, особенно её крепкие и быстрые кулаки, наработанные на местном цементном заводике, где она руководила женской бригадой грузчиц. Уважал и боялся, жалуясь на матриархат и попутно выклянчивая на пузырёк. Жаловался на то, что в посёлке с появлением нового начальника милиции порядочным людям – он делал ударение на последнем слоге – жить стало невмоготу.

- Раньше как было: нахлюпаешься от души и до одури, и гуляй компания, море по колено. Ори песни, крой матом, задирай встречных-поперечных, устанешь – спи, где приспичит. Никто не мешает, и ты никому не мешаешь. А сейчас? – небритая физиономия страдальца скривилась, прорезавшись многочисленными тонкими морщинами, а глаза заслезились от обиды и притеснения. – Не успеешь выйти с корешами, чтобы отдохнуть по-человечески, сразу, откуда ни возьмись, мильтоны. Хватают ни за что и волокут в кутузку. А там, известно: отметелят как следует, разденут, обольют холодной водой, пока зубы не застучат и хмель не выйдет, отдадут одни трусы и иди, гуляй дальше. – Он вздохнул и вытер слезу. – Не экономят здоровье рабочего человека. Без штанов какая гульба? Да и после валтуза и мытья уже ни в одном глазу. Приходится идти домой. А дома Петровна добавит. Так и живёшь – нервы всё время на взводе. Займи на бутылёк, поправить?

Агафья Петровна строго-настрого запретила давать деньги главе семьи, и сама забирала его зарплату в стройконторе. И обещала, что если не выдержу – дам, то вышвырнет из дому обоих. Ей, массивной, со здоровенными руками, можно было верить, и я всячески отлынивал от назойливых просьб хозяина. Так до сих пор и мерцают в сумраке комнаты три пары глаз: его, слезливые и умоляющие, и двух его дочек, внимательно, не уставая, всматривающихся в каждый кусок, отправляемый мною в рот. Свободных денег до получки у меня не только не оставалось, но и не хватало. Всё поглощал общий бездонный бюджет. Иногда к хлебу и картошке покупали дешёвые экспортные баночки крабов, захламлявшие со времён японской войны все полки магазинов. Голода они не утоляли, но желудок на время обманывали. В критических ситуациях Агафья Петровна притаскивала пяток здоровенных морских окуней-терпугов, которых местные рыбаки отдавали задёшево, поскольку аборигены их не ели, а скармливали двух- и трёхкилограммовых рыбин свиньям и коровам, отчего молоко у последних отдавало рыбой и было вдвойне полезнее. А то и просто бросали в перегной и навоз на удобрение. Из окуня мы варили с картошкой и луком довольно сытный скользкий суп, предварительно выковыряв из рыбьих хребтов жирных морских червей. По весне, слава богу, Шпацерман выделил нам с Волчковым, как наиболее перспективным работникам, закуток в пенале-бараке, освободившийся от переведённой в другую партию пары.

Эту зиму я намерен провести в полном комфорте – в собственной квартире и в собственном угловом кабинете. Правда, приходится делиться с другими, но приятное общество комфорту не помеха, а, наоборот, достоинство, достаточно вспомнить наши коммунальные квартиры в городах. Лишь бы самому себе не навредить. А оно к тому и идёт. Дали идиоту непыльную работёнку, сиди и радуйся, тяни волынку пока не спросят, а я, дурак дураком, хоть с больной ногой, хоть со здоровой, всё равно со свихнутыми мозгами, в темпе закончил занудные графики и, обрадованный, потащил к Траперу. Тот даже испугался. Что, бормочет, все-все? А я в ответ гордо: угу, те, на которые есть готовые полевые журналы. Он ещё больше сник, боязливо выглянул в охранительную дверь, спросил из-за порога у всех и ни у кого:

- Вы скоро кончите?

Коганиха с грохотом отодвинула стул и с негодованием провизжала:

- Мы не автоматы… как некоторые, - выключила свой ручной механизм и демонстративно прошествовала к чайному столу, чтобы успокоить расстроенные нервы, остальные, как по команде – следом.

Возмутитель болота быстро прикрыл дверь, криво усмехнулся, а я решил, что когда стану техруком, ни за что не женюсь на начальнице камералки.

- Бабьё! – не то выругался, не то пожаловался безвластный руководитель вполголоса, чтобы не услышали, и попросил:

- Ты пока притормози, повыбирай хорошие аномалии и потренируйся над количественной интерпретацией – чем больше, тем лучше, - и я понял, что хотел-то он сказать: чем дольше, тем лучше.

Приказ начальника для любого подчинённого – закон. Я забрал свой злополучный рулон и только повернулся, чтобы, к сожалению начальника, оставить его в добровольном заключении, как в глаза бросилась полка с длинной полулежащей шеренгой книг и мягких сборников.

К книжкам у меня, без преувеличения, трепетное отношение, как к ожидаемой встрече с незнакомым человеком. Они для меня – законсервированные в печати души, оживающие, когда с ними мысленно разговариваешь, и потому есть любимые с родственными душами, а есть нетерпимые, когда разговор не клеится. Они живее и интереснее живых людей. С людьми я схожусь трудно, с книгами – запросто. Уверен, что у каждой человеческой души есть аналог, спрятанный в литературе. Недаром говорят: скажи мне, кто твои друзья, и я скажу, кто ты. А я переиначу: скажи, что ты читаешь, и я скажу, что ты за человек.

- Можно мне посмотреть? – спрашиваю у хозяина.

- Смотри, - разрешает он равнодушно, снова утыкаясь горбатым длинным носом в какие-то важные записи.

И я, перебрав все и пошептавшись со всеми, запомнил тех, что ответили по-родственному, но взял только те, что нужны для интерпретации магниторазведки, и очень обрадовался хорошему знакомому – институтскому курсу магниторазведки. Заодно, в который раз, обругал себя за то, что с садистским ожесточением порвал и выбросил все лекции и не привёз с собой ни одного учебника. Забрав драгоценную литературу и не менее драгоценный рулон я прогремел в свой открытый кабинет под испепеляющими взглядами героических тружениц геофизического тыла и с удовольствием погрузился в забытый мир науки.

Однако, к сожалению, свежий опыт с графиками не пошёл мне на пользу, и я продолжал в том же ускоренном темпе прочитывать умыкнутые книги, классифицировать и осваивать экспресс-способы количественной интерпретации магнитных аномалий. Занятие это оказалось настолько увлекательным, что я стал прихватывать вечера, ещё больше раздражая по горло занятых домом дам, зато приобрёл верного друга и помощника в лице сторожа деда Банзая. Мы в полном согласии и ничтоже сумняшись вволю попивали чаёк из бабского чайника, правда, без объедков, которые великодушно оставляли тараканам и хозяйкам на завтрак. Моё присутствие помогало деду убивать время и сон, а мне время от времени обращаться к нему за разъяснениями по неясному методу, и оба были довольны: он – тем, что двигал науку, а я – тем, что, разъясняя, начинал понимать сам.

Когда активного участия деда не требовалось, и я кое-как додумывался без его помощи, он, скучая, рассказывал мне про то, как воевал в обе японские войны. В первую натерпелся на сопках Манчжурии, но вальса не знал, хвалил русский штык и отчаянность самураев, которые, выпучив глаза, бешено пёрли на наши окопы, и приходилось, крепко уперевшись ногами, нанизывать по две-три штуки. Вернулся отчаянным грамотеем, выучившим вражеский язык, правда, только два слова: «банзай» и «хоросо». Но и их хватило, чтобы в конце второй войны деда назначили старшим охранником пленных японцев, строивших здесь обогатительную фабричку. До чего понятливые, хвалил недавних врагов бывший охранник, не хуже собак: скажешь им «банзай» - работают, скажешь «хоросо» - все, как один, бросают. Нашим и мяса дай, и хлеба, и картохи, и водки с махрой, а эти трескают сырого терпуга с трофейным рисом без соли и довольны. А работают как! Наши бы и по сю пору не сделали фабрички. Нет, без деда я бы тоже по сю пору не справился с ответственной работой. А она оказалась не только увлекательной, но и завлекательной. Смотрю с удивлением: с каждым днём всё растёт и растёт на моём столе кипа обсчитанных журналов, да и женщины меньше базарят и бессмысленно надуваются водой. Коганша почти не рявкает и не визжит, Траперша глаз не поднимает, так занята подсчётами, и в сортир шастают по одиночке, когда припрёт. Ну, думаю, какие молодцы! И невдомёк, что Коган накрутил хвоста Коганше, а та сорвалась на Траперше, и пошла цепная реакция, катализатором которой оказался я, а крайним, естественно - Трапер. Сидит в каморке и глаз бесстыжих не кажет.

У нас не бывает завершения трудового энтузиазма – всегда что-нибудь да помешает: то не вовремя затеянный перекур с политинформацией, то какой-нибудь длинный революционный праздник, то чего-нибудь не хватает и заменить нечем, то дело надоедает и хочется свернуть на другое, поэтому и стараемся отпраздновать будущую победу заранее, а не в результате.

Так и сейчас. Только-только созрел наш трудовой порыв, как его начисто смёл вихрь неотложных предновогодних общественных мероприятий. До 56-го осталось всего-то две недели. Наступила ответственная пора отчётно-выборных собраний, и тут не до журналов и графиков, рабочего времени на заседания не хватает.

В любом деле главное – почин, я уже вспоминал об этом, поэтому первые собрания всегда наиболее важные, они дают настрой и определяют общественный пульс коллектива. У нас он и без того был на пределе – броуновское движение женщин достигло апогея, и если бы не частые чаепития с усиленной закусью, можно было ожидать тяжёлых нервных срывов. Какая уж тут работа? Только два идиота с отсутствующей нервной системой оказались в стороне, отсиживаясь в кабинетах – Трапер и я.

В качестве затравки первым провели собрание членов общества Красного Креста и не помню какого цвета Полумесяца. Оказалось, что я тоже член общества, и отлынить не удалось, особенно в самом начале, когда собирали членские взносы. Больше того, некоторые наиболее сознательные члены, высоко оценив мои деловые и организаторские качества и то, что я ничем не загружен, попытались доверить мне ответственный пост председателя или секретаря, как человеку, к тому же, наиболее сведущему в медицине, чокнутому и ударенному, но Алевтина бросила чёрный булыжник в мою урну, объявив, что у санитаров бывают сборы летом, и полевика выбирать нельзя. И хотя я не возражал, правда, молча, мою самую достойную кандидатуру провалили. В оставшееся до обеда время яростно обсуждали неотложные сан-мероприятия и постановили просить Шпацермана повесить в конторе два умывальника с полотенцами и отремонтировать щелястый сортир, чтобы уменьшить простудные заболевания. Тесно сгруппировавшаяся в углу фракция полевиков, не занятых на строительстве, претензий к Обществу не имела и безмолвствовала. Правда, как выяснилось потом, одобрительно отнеслась к идее вывешенных полотенец, поскольку те вскоре исчезли, использованные на портянки. После обеда никто на работу не вышел. Кроме двух идиотов.

Я думал, что на следующий день кто-нибудь не выдержит нервной встряски, заболеет. Не тут-то было! Пришли даже те, кто был на бюллетене и на сносях.

Новая сессия открылась собранием членов ВОИР. Начали, как и вчера, со сбора взносов, и снова оказалось, что я тоже член. Правил балом главный рационализатор выгодного проектирования – Трапер. Он привёл впечатляющие цифры массового изобретательства и материальных достижений рационализаторов. Отметил и наши успехи, выразившиеся в двух рационализаторских предложениях, отвергнутых в экспедиции, и ещё двух, находящихся в стадии оформления, и пожелал новому руководству таких же успехов. Насторожившееся собрание жаждало самого интересного и щекочущего нервы – драчки за председательский пост. Поднялась Алевтина и, отметив персональные успехи прежнего руководства, предложила выбрать на новый срок самого достойного из нас. И я нисколько не удивился, когда кто-то из обжитого полевиками угла выкрикнул, спрятавшись за спины товарищей, мою фамилию. Все сразу дружно загалдели то ли за, то ли против, пока снова не поднялся Трапер и с размаху, как и Алевтина, тоже бросил в мою урну чёрный камень, обозначив тем самым явный заговор неспособной элиты спецов против растущих молодых талантов. Мы, объясняет, уже обжигались, избирая полевика, когда не могли получить не только ни одного толком оформленного рацпредложения, но и отчётов вовремя. Лопухов, продолжает, ещё неизвестен нам как рационализатор и изобретатель, пусть сначала что-нибудь придумает, тогда и подумаем о нём. А пока, говорит, предлагаю председателем общества выбрать начальника спектральной лаборатории – и не упоминает из скромности, что там лаборантшей работает Шпацерманиха. У него, мол, уже есть два предложения, не принятые в экспедиции, и если он, будучи председателем, протолкнёт их, то у нас в отчётах исчезнет прочерк в графе о рационализаторской работе. На том и порешили. Вяло обсудили план на год, обязав, в том числе геофизиков, выдать три предложения, и, исполнив гражданский долг, досрочно повалили на обед. После обеда в камералке опять были только два идиота.

На третий день мы занялись обороноспособностью страны. Для начала, как и полагается по регламенту, внимательно выслушали доклад-меморандум председателя ДОСААФ, вернее, председательши, поскольку ею оказалась мошкара в очках, т. е., чертёжница. Говорят, каков командир, таково и войско. В этом смысле нам крупно повезло, что целиком следовало из пространного отчёта, уложенного командиршей в две минуты.

Основная работа по сбору взносов выполнена на все 80, и все присутствующие вздохнули с удовлетворением. Кроме того, общество увеличилось на одного человека, и все повернули головы ко мне, а мне было приятно, что уже внёс свой значительный вклад в развитие общества. Техническое вооружение выразилось в приобретении противогаза, и теперь в случае американской газовой атаки можно будет пользоваться им поочерёдно, и все облегчённо вздохнули. Организована санитарная дружина из двух человек и одних носилок. «Кто, кто?» - заволновались присутствующие, не охваченные мероприятием. Оказалось – сама мошкара и уборщица, которая не пришла, поскольку у неё разыгрался хронический радикулит.

- Достаточно, - остановил разрапортовавшуюся председательшу Трапер, - я думаю, мы заслужили если не отличную, то хорошую оценку точно.

Все с ним согласились, хотя Траперша, забыв, что не дома, попробовала противоречить, но, остановленная презрительным взглядом Коганши, стушевалась и согласилась с мужем.

Дальше последовали выборы. Многие загалдели, что от добра добра не ищут, и требовали оставить командиршей чертёжницу, но та вдруг заплакала и, вытирая глаза и очки, тихо отказалась: «Не буду», и все поняли, что выбор их был неудачным. И тогда я, почувствовав, что кроме боевого обстрелянного лейтенанта выбирать некого, предложил, оттягивая сладостный момент:

- Нам нужен на этом важном посту человек, не понаслышке знающий ратное дело, и поэтому предлагаю выбрать участника двух японских войн деда Банзая.

Почему-то моё сверхрациональное предложение не понравилось партийному комитету, и Алевтина, поднявшись, отвергла кандидатуру деда, не найдя более веской причины, кроме той, что ветеран неграмотен и не сможет писать отчёты. А взамен предложила товарища Трапершу, которая проявила себя грамотным составителем протоколов собраний. Та, засмущавшись, опустила голову и спрятала заблестевшие радостью глаза и зря: если бы встретилась взглядом с лучшей подругой Коганшей, то наверняка бы отказалась. Проголосовали, естественно, единогласно, а я опять остался с носом. После обеда работал только один идиот, а второй попрыгал на очередной осмотр к Ангелине.

Ангелина была на редкость в хорошем настроении. Наверное, обрадовалась мне. Пока я сидел на холодной клеёнчатой кушетке, ожидая осмотра самой дорогой для меня детали тела, она что-то сосредоточенно заносила в мой медгроссбух, а, закончив, не стала ничего щупать, а поднялась, озарённая внутренней улыбкой и позвала:

- Идём, - и вышла в пустой коридор, освобождённый отдыхающими от безделья доходягами, отобрала левый костыль и неожиданно, без всякого предупреждения хотя бы за неделю, приказала: - Иди.

- Куда? – глупо спросил я, непроизвольно отыскивая левой рукой отсутствующую подпорку.

- По коридору. До конца и обратно, - объяснила и обрадовала: - Не бойся, ты в больнице.

Этого-то я больше всего и боялся: упаду, расшибу колено и без промедления в знакомую палату на долгую вылежку к старым друзьям. А потому поскакал на одной ноге да с таким грохотом, что из палат стали высовываться озадаченные серые жмурики с серыми заспанными физиями.

- Да не так! – сердится стартёрша. – На ногу опирайся, дай ей работу, - приказывает, - и не шуми так, а то всех мёртвых поднимешь.

Я совсем испугался – оказывается, у них здесь мертвяков куча, замедлился, оперся на больную ногу, помогая костылём, пошёл так сначала медленно, потом быстрее, вихляя в такт задом, радуясь, что нога и я вместе с ней терпим, даже залыбился от удовольствия. А тут ещё Ксюша откуда-то вышла, смотрит на мой забег и тоже улыбается.

- У нас есть свободная трость? – спрашивает её Ангелина, улыбаясь. И чего они радуются моей радости? И вдруг разом осенило! Сговор! Ангелина узнала о нашем договоре с Иванычем и тоже метит на мой коньяк. Ладно, я не жадный, лишь бы на ноги встать. А уже стою, держусь не за костыль, а за гладкую палку с ручкой крюком.

- Иди, - опять понукает Ангелина в нетерпении заполучить коньяк. Я и заковылял как денди лондонский по скверному стриту с изящной тростью, хотел помахать ею на ходу, но больное колено не выдержало полной нагрузки и чуть не переломилось.

- Не спеши, - уговаривает испуганная алкоголичка, - во всяком деле и, особенно, в выздоровлении поспешность вредна.

Могла бы мне об этом и не говорить. Я всегда и всюду лезу поперёд батьки и выучил на своих шишках, чего стоит торопливость. Но первым быть всегда интереснее, чем опоздавшим.

- Всё, - говорит Ангелина спокойно, - можешь уходить. И так всех на ноги поднял. Больше мы не нужны друг другу.

А я и не знаю, что сказать в ответ, только бессмысленно бормочу, никак не желая расставаться:

- Спасибо… спасибо большое… спасибо за всё…

- Не мне спасибо, - отвергает благодарность гордая врачиха, - Жукова благодари – он тебе колено сделал, только он и мог. – Вздохнула и добавила скорее для себя, чем для меня: - Ему бы чуточку характера, знаменитейшим бы хирургом стал.

Я чуть не выронил трость, услышав, что она говорит об Иваныче то же самое, что и он недавно говорил о ней. Слова вымолвить не могу, совсем растерялся.

- Что уставился? – усмехается она. – Иди давай.

Ладно, думаю, пусть сами разбираются, кто прав, а кто виноват. Третий всегда лишний. Надо бы двигать из больнички, а не могу, всё кажется, что что-то недоделал, недосказал, как с Марьей. Радость переполняет так, что не могу просто уйти, не поделившись ею.

- Вы очень и очень симпатичная женщина, - говорю искренне дрогнувшим от правды голосом, - и очень и очень хороший врач.

Она подозрительно быстро отвернулась, сердито сказала:

- Да иди же ты! И больше не попадайся, - и вломилась в ближайшую палату, захлопнув за собою дверь.

На следующее утро я пришёл на местное ристалище в приподнятом миролюбивом и благодушном настроении, подготовленный к искренним поздравлениям по случаю восстановления на ногах и перехода на более рентабельный способ передвижения. Но, к моему огорчению, никому и дела не было до моей щенячьей радости, все чувства пересиливали тревожные заботы трудного рабочего дня. Большая часть дружного коллектива морально готовилась к занудному комсомольскому собранию, а наименьшая, но более опытная и авторитетная - к недалёкой новогодней пьянке. Меня не беспокоили ни те, ни другие, и я уже за это был благодарен и тем, и другим, простив их невнимание, но, оказалось, напрасно. Пришла от первых наш незаметный в трудах инженер-интерпретатор Зальцманович Сарра и, остановившись у моего стола, недовольно произнесла:

- Мы тебя ждём, Лопухов.

Вот так: меня ждут! Я нужен молодёжи! Несказанная гордость обуяла меня и, окинув высокомерным взглядом Коганшу, уткнувшуюся, к сожалению, в составляемое прозаичное праздничное меню, я, уверенно ступая на больную ногу, бодро двинулся туда, где без моей помощи никак не могли обойтись.

- Вы разве не комсомолец? – словно вылила на разгорячённую голову ведро холодной воды во всё встревающая Алевтина.

Я так растерялся от её холодных слов, что застыл в дверях столбом, как на революционной картине «Не ждали!», или как самонадеянный дурак дураком, или как нашкодивший школьник, и не мог сообразить, что ответить.

- В институте… был…

- Что значит был? – взъярилась партследовательница. – Вас что, исключили?

Стал лихорадочно вспоминать: исключили или нет? Дело в том, что в институте я был во фракции устойчиво пассивных членов союза, отлынивавших от собраний и, особенно, от поручений, которые мне и так никто не давал из-за легкомыслия и плохой успеваемости. Вся моя плодотворная деятельность в комсомоле ограничивалась своевременной уплатой взносов, и всех это устраивало, а больше всех меня. А тут? В этой дыре? С десятком члеников?

- Да… вроде бы… нет, - мямлю, жалкий и сам себе противный, - но… мне уже почти 25, какой из меня комсомолец?

- Он, видите ли, сам себя исключил, - едко вставила Зальцманович, бывшая у нас молодёжным вожаком и почему-то возненавидевшая меня, абсолютно безобидного, с самых первых дней. – И на учёт не становился.

Есть такие люди, которым очень плохо, когда другим хорошо, так вот, душа, с позволения сказать, комсомола из них. Она тоже закончила институт, но только московский геологоразведочный, и тоже не комсомольского возраста, а зачем-то пыжится. Может быть потому, что не отличается, мягко говоря, привлекательной внешностью, особенно зубами, крупными, разрозненными и выпирающими наружу. Да и характер, злобный и язвительный, не способствует нормальным человеческим взаимоотношениям, вот она и компенсируется общественной работой, но как-то и тут неудачно, застряв на нижней комсомольской ступеньке.

Трапер, когда ему оборзевало обозревать отвратную рожу, отсылал интерпретаторшу на полевой контроль к радости бичей. В день её появления все отвлекались на ловлю змей, за каждую из которых страхолюдная инженерша осенью выдавала бутылку, жадно любя жареных гадов. Сама их обдирала и потрошила, сама резала на аппетитные доли, как колбасу, и сама жарила, отпугивая от костра самых закоренелых рецидивистов. Никто не отваживался составить ей компанию за столом, а наиболее боязливые и брезгливые утверждали, божась, что в прошлой жизни квазиморда была гадюкой и теперь, когда ест, у неё с выступающих верхних зубов капает жёлто-зелёный яд. Последнему мало кто верил, и от доброты душевной приносили и ящериц, и лягушек, но их она почему-то отвергала. Любя и жалея несчастную женщину, народ ласково называл её между собой то Змеёй Горынычной за любовь к сёстрам, то Сарняком за воронье имя Сарра.

- И устава не знает, - продолжала обличать невинного союзная подруга, - а там чётко указано: в комсомоле состоят молодые люди в возрасте до 28 лет, а по желанию – до 30…

Ну, нет, у меня такого желания не возникнет, клянусь Марксом-Энгельсом. Сейчас бы как-нибудь отбояриться да отсидеться до отставки.

- Так мне, может быть, уйти? – спрашиваю с тайной надеждой на положительный ответ. – А то стоять трудно. – И настроение как у сбежавшего зэка, которого невзначай накрыли и загнали обратно в зону.

- Нет, нет! – заволновалась добрая Алевтина, покрывшись стыдливыми красными пятнами. – Извините. Проходите, садитесь, - и к Зальцмановичихе: - То, что у вас комсомолец не на учёте, не только его вина.

- Что же мне, бегать за каждым? – взвилась Сарра, и мне показалось, что у неё раздулись щёки. Как бы то ни было, а я прошёл, поскольку меня очень попросили, и не как клеймёный, а как равный равным, намертво оккупировавшим последние стулья в Красном Уголке.

Надо сказать, что наш Красный Уголок – удобное многофункциональное помещение с плохо побеленными облезлыми стенами, жёлтыми потёками в верхних углах и стёртыми, плохо выкрашенными полами из скрипучих досок. О том, что это именно Красный Уголок, сурово напоминают Ленин и Сталин с плакатных портретов в простых некрашеных деревянных рамках, повешенных в простенке между двумя грязными окнами, да совершенно выцветший до бледно-розового цвета транспарант на противоположной стене, чтобы вожди видели, с боевым призывом: «Богатства недр – народу!», как будто можно было их толкнуть кому-нибудь по ту сторону. О том, что это конференц-зал, легко можно судить по груде искалеченных списанных стульев, обычно сдвинутых к задней стене, а сейчас рассредоточенных по всему помещению. О том же, что это местный таможенный пункт для перетряхивания складского барахла, напоминают завалы старых палаток, спальных мешков и сапог, закрывающие облезлые нижние углы за стульями. А о том, что это мастерская – ящики с приборами и растерзанные приборы на двух столах у дальней стены в натюрморте с запчастями и инструментарием. Только однажды, на Новый год, многострадальное помещение приобретает обжитой и необычно праздничный вид, украшенное длинным домино столов, застеленных дефицитной миллиметровкой, и подвешенными на стенах лапником и цветными бумажными и ватными гирляндами, а главное – ёлкой, задвинутой в красный угол рядом с портретами противников новогодних торжеств.

- Приступим, товарищи, - призвала ко вниманию затаившихся товарищей парткураторша. – Сарра Соломоновна, начинайте. Расскажите, - спрашивает с интересом, - чем занималась организация в завершившемся году.

И нам интересно, особенно английским заднескамеечникам, чем мы таким занимались целый год. Оказывается, многим. Вышедшая к президиуму, образованному из одной Алевтины и одного стола, накрытого мятым красным сатином с ритуальными графином и стаканом на нём, наша милейшая секретарша доказала это, бодро зачитав, отчаянно шепелявя из-за дефекта зубов, а может и оттого, что и вправду была сродни пресмыкающимся, длиннющий список чего мы наделали. Что-то и кого-то слушали, что-то обсуждали и одобрили, кого-то обсуждали и заклеймили, кому-то писали и кого-то награждали, кому-то поручали и кого-то выдвигали, кому-то что-то собирали и куда-то ходили и ещё многое что-то, кого-то, кому-то, куда-то… Я даже нечаянно задремал под монотонное гудение по старой институтской привычке не тратить времени зря. Мне простительно – я никого не выдвигал, ничего не слушал, никому не писал и никуда не ходил, да и где взять время для спанья? Работа – больница – собрания – еда – книга – работа – больница… и места для сна нет. Некоторые, правда, умудряются преспокойно дрыхнуть на работе, как наш инженер-геофизик Розенбаум Альберт, в просторечьи – Олег. Но ему помогают профессорские роговые очки, за которыми не видно закрытых глаз, и только предательски клюющий нос выдаёт истинное состояние владельца. Я ему часто завидую.

- Какие будут вопросы? – невежливо прерывает дремоту Алевтина.

А какие могут быть? Конечно, никаких. И так всё ясно. Скорей бы кончалась бодяга. Но и без вопросов неудобно. Надо поддержать боевой дух нашей вождихи.

- А сколько, - спрашиваю очень спокойно, даже не интересуясь ответом, - проведено собраний, лекций, обсуждений, политбесед, экскурсий на полевых участках?

Смотрю, заметалась змея, как будто хвост прищемили, нервно перекладывает объёмистый доклад с места на место, переставляет ненужный стакан, оглядывается на партзащитника, а та смотрит в сторону, словно вопрос её абсолютно не касается.

- У нас нет таких возможностей, - освободила хвост секретарша и села, свернувшись клубком, давая понять, что на такие вопросы отвечать не будет.

- Ещё вопросы, - зудит неутомимая Алевтина. – Есть вопросы? – и на меня не глядит, намекает, чтобы не высовывался.

- Есть, - говорю, и опять спрашиваю спокойно, для отмашки: - Какая комсомольская работа проводилась среди несознательной молодёжи на полевых участках?

Ничего особенного в вопросе, а Саррочка-Сарнячка так резко встала и так зыркнула жёлтым взглядом, обнажив верхние резцы, что подумалось: если укусит – мне конец.

- Товарищи, давайте работать конструктивно, - поспешила на помощь партопекунша. – И поскольку вопросов больше нет…

- Есть, - перебили сзади. Я обернулся – Игорёк Волчков, дружок и сосед по пеналу. – Какие проводились спортивные мероприятия?

Зальцманович даже улыбнулась, спрятав зубы, от такого простого вопроса, на который у неё был простейший ответ:

- Мы регулярно проводим физкульт-паузы на рабочих местах, - и, чуть запнувшись, добавила, не ожидая моего дополнительного вопроса: - На полевых участках тоже можно проводить.

Я тоже обрадовался, представив, как, обливаясь потом, пру лосем через заросли багульника и лиан, через поваленные деревья, сгибаясь под тяжестью рюкзака и прибора, весь выдохся, и – раз! – останавливаюсь, быстренько делаю физкультупражнения и дальше, как новенький. Обязательно надо внедрить от имени комсомольского руководства.

- Простите, - обращаюсь робко к рационализаторше, - у кого можно взять комплекс взбадривающих упражнений?

- Всё! – рычит Алевтина. – Кто за то, чтобы принять отчёт с оценкой удовлетворительно?

Все разом возмущённо заволновались, обиженные несправедливой оценкой нашей плодотворной деятельности, и я, как всегда, взял инициативу на себя и от имени всех предложил оценить нас – жалко, что ли! – как минимум на четвёрку, чем вызвал бурное одобрение.

- Хорошо, - поспешила согласиться счётная комиссия из двух секретарей. – Голосуем. Кто за это предложение? Раз, два, три… единогласно.

Мы даже захлопали, обрадовавшись, что нас так достойно оценили.

- Осталось, - продолжает Алевтина, - избрать нового секретаря. Тут уж все замерли – каждому очень хочется, чтобы его не выбрали. Стараемся спрятаться друг за друга, да где там – и место открытое, и нас мало, а со стены вожди уставились укоризненно.

- Партийное руководство и руководство партии, - не поймёшь, где какое, - звонко роняет страшные слова в замерший зал Алевтина, - рекомендует избрать на новый срок… Зальцманович Сарру Соломоновну.

Глубочайший вздох облегчения раздвинул стены, заставив зашататься вождей, стало легко и свободно, послышались сначала робкие, а потом и обвальные выкрики: «Одобрям!», и ведущей ничего не оставалось, как поставить одобренную снизу доверху кандидатуру на формальное, предрешённое голосование. Моя длинная рука поднялась выше всех.

Ободрённые успехами комсомольцы разбежались кто куда, прихватив заодно и переживавших за них в безделье подруг послекомсомольского возраста. В камералке наступила благодатная тишина, самое время для углубления в интерпретационные расчёты и размышления, а не работалось. Остался какой-то разъедающий осадок кругового притворства и вранья.

Раньше, в школе и в институте, я как-то не задумывался, что живу не сам, не самостоятельно, а по чужим правилам, к которым бездумно легко приспособился, как-будто так и надо. Сказали, делай так, я и делал; не делай этого, я и не делал; это плохо, и я, не сомневаясь, соглашался; а это хорошо, и я одобрял. И вот вдруг на исходе комсомольской жизни и на старте самостоятельной трудовой механизм удобного восприятия заклинило. Пока ещё, чувствую, чуть-чуть, не настолько сильно, чтобы сломаться, но настолько, чтобы задуматься. Эти «вдруг» всегда возникают непонятно как и отчего, словно накапливаются, чтобы выплеснуться неожиданно. Сейчас, после собрания, стало вдруг так омерзительно противно, что места не найти. А почему, не могу толком разобраться. То ли потому, что на собраниях мы сами не свои, не люди, а стадо; то ли оттого, что собственная трусость заела; то ли обрыдла Зальцмановичская уверенная харя и Алевтинины партийные указки, а может и потому, что ожидал здесь романтического таёжного геологического братства, а нарвался на всё то же партийно-начальственное хамство, только в миниатюре, больше выпяченное и больнее задевающее. А вдруг я стал взрослеть? А может, ударился не только ногой, но и головой? Отчего-то вспомнилась Марья. Ей-то всё понятно, она во всём уверена, с ней не надо притворяться и финтить. Гад я, что так расстались. Ладно, буду жить со всеми, но отдельно, по собственным правилам. Усмехнулся горько. Наверное, пока не взрослею. Ну и что? Некоторые до старости живут в младенчестве. Я – не против. Собрал свои чертежи и потопал к людям, среди которых собрался жить. Пока – к Алевтине.

- Можно? – вламываюсь в геологическую каморку и вижу, как её невыразительное лицо выразило досаду, что помешали заниматься неотложным делом. На столе папки с надписями «Протоколы», «Заявления» и другие, необходимые геологу. Сбоку к её столу приткнут стол старшего геолога Рябовского, который в основном занимается любимой геохимией, а сейчас он на нашем участке у Кравчука и должен был вернуться со всеми сегодня. Вдоль стен под потолок стояли сплошные широкие стеллажи, заваленные камнями, мешочками с пробами, бумажными рулонами и всяким геологическим хламом, включая грязные кирзачи и молотки с длиннющими ручками.

- Алевтина… - не сразу вспомнил отчество, - Викторовна, давайте посмотрим, что у меня получилось с интерпретацией магниторазведочных материалов.

Она нехотя захлопнула раскрытую перед собой папку, сложила все стопкой, спрятала в стол и процедила сквозь сжатые зубы, не глядя на меня – явно была в обиде за собрание, а может я помешал отвлечься от опостылевшей геологии:

- Давайте.

Быстренько, экономя её время и пока не передумала, разложил на столе Рябовского свою аккуратно оформленную продукцию, она на своём столе – мятую бумажную портянку с результатами геологических наблюдений и точками отбора образцов. С первого сопоставления, с первой аномалии возникли серьёзные разногласия, как это бывает у истинно творческих работников. Там, где по моей интерпретации должна быть магнитная дайка основного состава, у неё шиш с маслом, а там, где у неё такая дайка есть, у меня кукиш с маком. Естественно, каждый стоял на своём, доказывая свою непогрешимость. Если бы не злополучное собрание, может, и вредного противостояния бы не было. Стали раздражённо препираться, обвинять друг друга в некомпетентности, чуть-чуть не дошло до взаимных любезностей: «ты – дурак», «сама – дура!», впору было вцепиться друг другу в волосы. И тогда я, опомнившись, как благородный муж осадил обнаглевшую бабёнку:

- Давайте, - говорю любезно, - вернёмся к статус-кво, согласимся, что оба правы…

- Как это? – перебивает, опешив от моего благородства и деликатности.

- … и поищем провокатора в природе.

Она уставилась внимательно, соображая, на чём я хочу её объехать.

- Только на сей разок, - продолжаю, не обращая внимания на её приятную ошеломлённость, - пойдём обратным путём…

- Уж как, друзья, вы ни садитесь, всё в музыканты не годитесь, - это она о собственном плохом слухе.

- … от известного к ожидаемому. Давайте самую надёжную вашу дайку и посмотрим, какая от неё аномалия.

- Так смотрели уже… - не хочет сдаваться оппонентка, не веря ни мне, ни непонятной, а значит, ненужной геофизике.

- А мы ещё разок, - уговариваю. У меня есть такая репейная черта: уж если прилипну, то не отдерёшь, пока не добьюсь своего. Преподаватели в институте беспрекословно ставили незаслуженный трояк, чтобы только как-нибудь отвязаться. – Да порассуждаем, отчего эти ваши дайки такие вредные.

Она ухмыльнулась, довольная своими дайками, и согласилась.

Как я и предполагал, от самой любимой её дайки аномалия, конечно, была … с гулькин хвост, и рядом таких же несколько, прямо – стая.

- Ну, что? – лыбится, довольная, и не врежешь, поскольку хорошо воспитан.

- А может, они не магнитные? – высказываю дурацкую мысль, свалившуюся с потолка. – Может, это вообще не диоритовые порфириты?

Алевтина засопела, поджала губы, обиженная за дайку, но спорить с геологическим несмышлёнышем не стала, а полезла в полевые журналы, нашла какой-то, полистала, сверилась со схемой, читает:

- Диоритовый порфирит, порода местами осветлена. – Подумала, подумала над скудной информацией, поднялась из-за стола, обещает: - Посмотрим природу. – Подошла к стеллажу, порылась в камнях, достаёт один, светлый в крапинку, рассматривает в лупу со всех сторон. – Похоже, Кравчук ошибся: это не диоритовый порфирит, а самый натуральный кварцевый диорит с почти полным замещением роговой обманки кварцем. Понятно, почему порода не магнитна.

И мне понятно: стахановец Кравчук, озабоченный вместе со всяким руководством исключительно отбором металлометрических проб, плевать хотел на попутные геологические наблюдения и определения, оставляя их бездельнице Алевтине. Хорошо ещё, что собирал образцы горных пород, да и то, наверное, когда рюкзак не сильно оттягивал плечи. Так что пришлось нам больше додумывать, чем сравнивать, да опираться на известные минералогические определения по соседним участкам. Но я, как ни странно, был не в обиде на лучшего геохимика экспедиции. Своим враньём он разбудил во мне интерес к практической геологии, к дотошной интерпретации геофизических аномалий, к непременному доказательству своей точки зрения, своей правоты. И Алевтина оказалась такой же заводной, поэтому время потеряло для нас главный смысл, уступив его поискам наших общих маленьких истин.

Потом мы ещё прищучили четыре обманные дайки кварцевых диоритов, опозоривших мою высокую профессиональную квалификацию, согласно установили, что дайки основного состава мощностью меньше полуметра для магнитной съёмки неэффективны. А потом наступило время разочарований, когда магнитные аномалии ну никак, даже отдалённо, не подтверждались образцами, и оставалось предположить глубинный характер магнитных объектов, но форма аномалий неумолимо свидетельствовала о выходе их на поверхность.

- Может быть, пирротин? – спрашивает, снова раздражаясь, Алевтина.

Быстро перелистываю затёртые страницы дырявой памяти и – эврика! – почти сразу натыкаюсь на оставленную при чтении в больнице справочника по физическим свойствам запись о самых магнитных минералах: магнетите и пирротине. Правда, о втором было сказано и так, и сяк, но больше, всё же, так.

- А что, - спрашиваю в свой черёд, - его много?

- К сожалению, очень, - обнадёживает Алевтина. – Есть несколько минеральных генераций, - об этом могла бы и не говорить, мне без разницы, - есть обширные и локальные зоны бедных вкрапленников и линейные зоны богатой прожилково-вкрапленной минерализации. Кстати, нередко совмещённые пространственно с полезным оруденением.

Я чуть не подпрыгнул.

- Что же вы до сих пор молчали? – по-свойски делаю ей заслуженный выговор. – Заладили со своими дайками, а о главном ни гу-гу.

Она улыбается, прощая мою несведущую горячность.

- Не очень-то радуйтесь, - льёт мне за шиворот ушат холодной воды. – Установлена обратная зависимость между объёмом колчеданной минерализации и продуктивным оруденением. К тому же последнее, как правило, относится к сравнительно бедным промышленным месторождениям жильного типа.

А мне и такое ухватить не терпится, не зря же толкуют: лиха беда – начало, может здесь и найдётся начало тропочки к моему месторождению на Ленинскую.

- Давайте всё же проверим, - выпрашиваю, и готов встать на колени, даже на больное, - как эти зоны действуют на магнитное поле. Ну что вам стоит?

Она устало откинулась на спинку стула, оглянулась на давно посеревшее окно, предложила, не особенно настаивая:

- Может, завтра? Поздно уже.

- Да вы что? – заверещал я как капризный пацан, которому перед самым сном дали красивую игрушку. – Куда нам спешить?

Мне – точно некуда, и ей – тоже: не надо было тянуть с приятной новостью.

- Живот подтянуло, - жалуется, морщась, а там и подтягивать нечего – давно к позвоночнику прирос.

- Неужели, - стыжу старшую, да ещё партсекретаршу, - прихоти живота для вас дороже богатств недр, которые мы найдём народу? Посмотрим пару-тройку зон и разбежимся, - иду на компромисс, себе не веря.

Она тяжело вздохнула, довольная, что в кои-то времена оказалась кому-то так сильно нужна, вышла из-за стола, включила свет и снова уселась, готовая к продолжению вымучивания природы непонятных аномалий, не внушающих ни малейшего доверия, поскольку их нельзя пощупать, да и сами геофизики напоминают не умеющих плавать, брошенных в мутную воду интерпретации.

Настаивая, я надеялся на лучшее. Ну, не на месторождение, конечно, сразу, но хотя бы на внятные аномалии от богатых рудных тел, а получилось, как она и предрекала чёрным глазом – шиворот-навыворот. Аномалии то есть, то нет, то над рудным телом, то рядом, и амплитуды нераженькие, не скажешь сходу: ага, попалась – хвать, а там – дайка. Даже зло разобрало: не мог, что ли, этот вредоносный пирротин отложиться, где надо. Зря согласился смотреть сегодня: теперь буду всю ночь маяться в размышлениях. А вот над мощными зонами с вкрапленной пирротиновой минерализацией аномалии хоть куда, но почему-то вниз тормашками – отрицательные. Совсем бардак!

Как-то вяло, без интереса, без охотничьего азарта посмотрели поле над большими и неровными выходами габбро-диабазов на фланге рудного поля скарнового месторождения в контакте с известняками. Удалось кое-как проследить скрытые контакты интрузива, и на том спасибо. Слабое магнитное поле над ним явно свидетельствовало о размагничивающих вторичных процессах, с чем и согласились оба, изнеможённые и довольные, что пытка кончилась и следователям больше ничего не извлечь из показаний подозреваемых.

За окном совсем темно – глянцевая темь. С грохотом, хозяином, ввалился дед Банзай.

- Здравия желаю! – глазами юркими нас обшаривает с ног до головы, старается понять: застукал или приважилось? – Не помешал? У вас не шуры-муры?

- Какие там шуры-муры! – жалуюсь верному помощнику и соратнику. – Мозги мне только крутит. – А оно так и есть.

Дед понятливо подмигнул, заблестев замаслившимися глазёнками, авторитетно посоветовал:

- А ты упрись – и на штык! – рассмешив Алевтину как попавшуюся девчонку, обрадованную тем, что ещё может кому-то закрутить мозги. – Некогда мне с вами валандаться, - отрезал дед, не одобрив нашей радости, - пойду, обсмотрю объект.

А мы почему-то не торопились восвояси, не торопились оборвать диорит-пирротиновые ниточки, выжидая чужой инициативы.

- Ого! – воскликнула Алевтина. – Уже девять. Пора. Хозяйка, наверное, разволновалась в неведении. – Наша секретарша снимала комнату.

- Я ещё помурыжусь, - уступаю инициативу, не зная, как разойтись. По-хорошему такой творческий вечер надо бы как-то отметить. Но где? Но разница в возрасте? Но её антиженский вид? К нам, пацанам, что ли, пригласить? Не пойдёт, ей, старшей, неудобно. К себе молодого точно не позовёт, ещё неудобнее. Приходится разбегаться не солоно хлебавши, хотя сегодня, несмотря на весь её непривлекательный пресный вид, она мне нравилась, нравилась не как женщина, а как человек. Наверное, потому, что я – закоренелый эгоист. Так и с Марьей. Использовал… девушку и прости-прощай. Гадко! А как по-другому, когда в отношения вмешиваются приличия-неприличия.

Ну, почему неприлично сделать симпатичному тебе человеку приятное без оглядки и прилично – отказать в этом? Разве прилично оценивать своё отношение к человеку не тем, чего он стоит, а выдуманными прилипчивыми приличиями? И ничего не поделаешь. Общество, а скорее – толпа, диктует правила поведения индивидууму, какого бы он интеллекта и какой свободы ни был, и пусть только попробует не подчиниться. Съедят и его, и визави, съедят … с этим самым и не поморщатся. Поэтому пусть Алевтина уходит одна, а я останусь, как будто заработался, так приличнее.

- Почему вам не нравится Зальцманович? – спрашивает вдруг ни с того, ни с сего, неспешно собирая манатки.

Я и думать не думал о Сарняке – больно-то нужно! – но ответ пришёл сам собой, как будто я его давно обдумал и отложил до случая.

- Потому что уверен, что дело должно быть для человека, а не человек для дела.

Она приятно улыбнулась, загадочно взглянула на меня и вдруг выдала:

- Быть бы вам секретарём, если бы не злосчастный учёт.

Вот это польстила! Хорошо, что я не успел пригласить её ни в ресторан, ни к себе, ни на танцы. Да за такое!.. Врагу не пожелаешь!

- До свиданья, - и утопала, не ожидая, когда я приду в себя от радости. А я облегчённо вздохнул и тоже стал лихорадочно собираться, словно убегая от чуть не свалившейся напасти.

Профсоюзное собрание собрало полный Красный Уголок: приехали геохимики и топографы, пришлось добавлять стулья из камералки, и всё равно на некоторых сидели по двое, а несколько бичей вольготно устроились на складском барахле. Присутствовали даже Шпацерман с Трапером. И только Коган всё мыслил, да я отсутствовал, присутствуя. Забился в дальний уголок и, укрывшись за широкой спиной Игоря, перечитывал так понравившийся в больнице детектив о физических свойствах пород и руд.

Собрание вёл наш профпредседатель, а заодно и старший топограф партии Хитров Павел Фомич. Я знаю двух человек, у которых фамилия соответствует сути владельца – его и себя. Огненно-рыжий Павел Фомич отличался редкой способностью без мыла влезть в любую руководящую задницу и получить то, что хотел. За это его почему-то сплошь не любили, но постоянно отмечали, держа на всякий случай поодаль: а вдруг влезет и не вылезет – операция понадобится. У нас с ним с самого начала сложились тесные и тёплые отношения.

Дело в том, что заумники из Управления придумали для облегчения контроля и собственной отчётности годичные проекты, нисколько не заботясь о том, как в короткое таёжное лето выполнить весь объём работ да ещё в строгой последовательности: сначала топо-подготовка сети наблюдений, за ней геофизические и геохимические работы, а потом – горные работы. Вот и приходится начальнику, чтобы как-то наладить организацию и равномерно занять бичей, сдвигать топоработы на зиму, нередко рискуя в опережении неутверждённого проекта. Дорогие зимой, они оказались вдруг выгодными, поскольку требуют по сравнению с летом меньших затрат, если не считать таблеток от простуды. Прёт рубщик, пыхтя, по колено в снегу, смахивает кое-как мачете, сделанным из обрезка двуручной пилы, торчащие над снегом верхушки кустов да втыкает в снег колышки-пикеты, - и вся работа. А геофизику весной надо найти упавшие пикеты с выцветшими надписями и осторожно продвигаться по недорубленным просекам, постоянно опасаясь наткнуться лодыжкой на торчащие остатки кустов, - какая у него может быть производительность.

Один выигрывает, не дорабатывая, другой проигрывает от недоработок первого – такова, к сожалению, суть взаимоотношений в обществе. На этой общей почве у нас и возник тесный контакт с Хитровым. Я тщетно доказывал ему, что так нельзя, не по-товарищески и не по совести. Если у человека, тем более, рыжего, от рождения нет генов стыда, то бесполезно пересаживать их ему воздушно-капельным путём. И жалобы Шпацерману и Когану ни к чему не привели: им по изуродованным профилям не мытарить, а рубка просек, особенно бесшабашно-бессовестная зимняя, приносила существенный доход родному коллективу и его мудрым руководителям. И против выгоды руководителям не попрёшь, рога обломают. Так что, сколько мы с Хитровым ни ругались, ни цапались тет-а-тет и прилюдно, - всё без толку, всё как горох об стену. Он-то хорошо знал, что, не доделывая и портача, всегда найдёт понимание и защиту у начальства, а потому и не обижался на безрогого сосунка-недоумка. А если я или ещё кто из натерпевшихся геофизиков или геохимиков оборзевали и лезли на рожон, на защиту мужа поднималась бой-баба Хитрованиха, толстущая, громогласная и не стесняющаяся в выражениях. И тогда горе обидчику – он, обмазанный словесным дерьмом, узнавал о себе столько нового, что спешил удрать, чтобы переварить информацию.

Все знали, что Фомич держится мёртвой хваткой за зимние топоработы не только и не столько потому, что они нужны производству, а потому, что они нужны лично ему. Зима в тайге – время разнузданного разгула браконьеров и время дармового пушного обогащения. Сам-то Хитров как охотник – ноль с палочкой, но умело подобранная бригада, сплошь из бывших уркаганов, не боящихся ни чёрта, ни охотинспектора, снабжала начальника и себя соболем и белкой исполу, и всем хватало. Одному для дома, тайной продажи и презентов, другим – для обмена на спирт, за которым и ходить не надо, потому что верные люди сами приносили из посёлка в лагерь. Жёны не только наших начальников, но и экспедиционных сплошь щеголяли в собольих шапках и воротниках. Стоило ли с таким тылом обращать серьёзное внимание на комариные наскоки юнцов, не знающих настоящих законов жизни.

Свой отчётный доклад Хитров развёз на целый час, как будто кому-то, кроме него самого, было интересно. Разве что Алевтине, опять маячившей неприличным розовым цветом в красном президиуме. То и дело уши закладывало обрывками замшевших мероприятий. Особенно часто упоминались соцсоревнование и соцобязательства, о которых мало кто что знал, единогласно принятые повышенные планы, естественно, перевыполненные, о чём мало кто подозревал, рост ударничества и ударников, среди которых геофизиков не было, распределение санпутёвок среди болезненных камеральных дам, разыгранные между ними же ордера на дефицитный ширпотреб, доппитание камеральным дистрофичкам, праздничные подарки их малоимущим детям и ещё, ещё, ещё… Всё, что ни делалось в партии, оказывается, делалось профсоюзом, поскольку все мы его члены, и начальство – тоже.

Потом наступила тягостная заминка в попытке начать плодотворные обсуждения того, что большая часть, прослушав, прослушала. «Кто хочет?.. Ты, Сидоров?.. Может, ты, Иванов?.. Активнее, товарищи!.. Что, никому нечего сказать?.. Не тяните время, товарищи, - пока не обсудим, на обед не пойдём». Первой не выдержала угрозы Алевтина. «Слово имеет парторг Сухотина». И все вздохнули с облегчением, хотя и так знали, что первой будет она. Алевтина отметила хорошую работу профорганизации под руководством парткомитета за истёкший период, особенно в части сбора взносов и распределения льгот, и ни словом не обмолвилась о скотской деятельности топографов, хотя собольей шапки не имела. Потом женщины, обиженные льготами, дружно заблажили, требуя в камералку трюмо. Я бы на их месте воздержался: любая с утра посмотрится, и на весь день обеспечены позывы тошноты. Хотел навстречу предложить завезти трюмо на каждый полевой участок, но вовремя вспомнил, что на сегодняшний день наложил табу на вредоносный язык, и с усилием промолчал, прикусив до боли провокатора. Бичи тоже воспряли, требуя для улучшения быта и поднятия тонуса шашки, шахматы и домино. А я бы добавил карты, а то те, которыми играем, прилипают засаленные к столу, а некоторые просвечивают насквозь и обтрепались по краям от частого приложения к проигравшему носу. Ещё просили газет и роман-газету, и против этого ничего не возразишь, поскольку большинство курило махру.

В общем, время до обеда пролетело не только весело, но и продуктивно, по крайней мере, для меня. После подпитки им пришлось веселиться без меня, а я поопасился утомиться избытком положительных эмоций, большие дозы которых, как известно, вредны. Говорят, что от щекотки умирают. Слышал как-то, что одному ударнику вдруг засветила приличная премия. Две недели они с женой и, естественно, с тёщей в ссорах и слезах распределяли, на что её потратить, а наверху в это время народные заботники решили, что старания ударника тянут не на премию, а даже на медаль. Взяли и порадовали, да так, что бедняга не выдержал и повесился. А ну как я дам дуба от наплыва радостных чувств прямо на собрании и испорчу подъёмное настроение товарищам да и себе тоже? Нет, рисковать нельзя. Лучше-ка займусь составлением геомагнитной карты по тем данным и соображениям, что мы выработали с Алевтиной. Руки и мозги прямо чешутся от нетерпения.

Хорошо одному, хорошо, когда никому не нужен. Эгоист – счастливый человек. Я был им целых два часа, пока не закончилась тред-юнионская бодяга, и профсоюзное стадо не потопало с грохотом на волю. Пришёл Игорь.

- Опять будешь корпеть допоздна?

- Обязательно, - радую его.

- И охота?

Вопрос интересный. Охота или не очень? Зачем я почём зря трачу свободное время?

- Ты знаешь: охота, - не вру и не притворяюсь ни капельки. – Иначе бы не сидел здесь как проклятый.

Игорь улыбнулся, присел за соседний стол.

- В генералы метишь?

Я вспомнил, как в Управлении наткнулся из-за угла коридора на начальника Управления в чёрной геологической форме с воротником в золотых вензелях, золотыми пуговицами и звёздами на воротничке, золотыми эполетами, золотыми лампасами на штанах, в фуражке с золотым околышем и в ужасе прижался к стене, пропуская всех сметающую безликую чёрно-золотую глыбу.

- Нет, в генералы – избави бог! – опять не вру. – Мне нравится так, как сейчас: летом с прибором и бригадами в тайге, а зимой – в камералке с материалами наблюдений. Мне нравится, что я не скован жёсткими оковами дисциплины и чинопочитания. Мне нравится чувствовать себя относительно независимым и вольным в желаниях и поступках. Чтобы командовать людьми, надо обязательно быть хотя бы немного скотом и сволочью, а у меня нет этого немножко; надо уметь не только подчинять, но и подчиняться, а для меня и то, и другое одинаково трудно. Не хочу, не уговаривай, не буду!

Игорь засмеялся, обрадовавшись, что людей в мире не убавилось, а я продолжал размышлять на интересную тему.

- А сижу потому, что дурень набитый, не досидел в институте. Получил диплом, назвался инженером, а ни бум-бум. Ко мне обращаются как к дипломированному специалисту, спрашивают, что мы делаем и зачем, а я, тупарь-тупарём, кроме общих понятий, ничем ответить не могу. Стыдно инженеру не знать своего дела, стыдно быть самодовольной глупой мошкой, прыгая неведомо зачем от точки к точке. Невозможно хорошо делать дело, которое недопонимаешь, самому хочется распознать, что это за аномалии такие и с чем их едят.

Я даже встал, надеясь, что стоячего меня Игорь лучше поймёт, хотя и сам-то себя не очень понимал, выдавливая сумбур вместо чётких логичных доводов.

- Представь себе, что империалистические бандюги, чтобы затормозить наше стремительное продвижение к коммунизму, спрятали наши богатства недр, которые мы должны отдать народу. Наша задача – сорвать гнусные замыслы врагов всего передового человечества и найти заначенные клады. Те месторождения, которые впопыхах запрятаны не так глубоко, легко обнаружит геохимический уголовный розыск по геохимическим аномалиям. Но если капиталистическая мафия действовала не спеша, с оглядкой, и внедрила подло утаённые богатства глубоко, да ещё и постаралась замаскировать следы преступления, то тут без комплексных геофизических розысков не обойтись.

Я даже плюхнулся обратно на стул от собственной страшной преамбулы.

- Ты только послушай, что эти гады придумали! – я от возмущения опять вскочил с обсиженного стула, скрипящего вместе со мной от негодования. – Чтобы замести следы, запутать следствие и увести в сторону, они рассовали часть богатств – не своё, не жалко! – в трещины и тем самым лишили верного нюха геохимиков, спотыкающихся и радующихся своим аномалиям, которые указывают всего лишь на отвлекающие бедные руды. Кругом сплошь геохимические аномалии, а где месторождение? – Игорь не знал, и мне пришлось продолжить. – Мало того, они и нам решили запудрить мозги, натолкав в трещины даек и колчеданную минерализацию с пирротином и разбросав её веером по всей площади. Мы, корячась, обнаруживаем, радуясь, магнитные и электрические улики, а месторождения всё равно нет, как не было! Но самое подлое в том, что эти недобитки отмирающего прошлого самое богатое месторождение хитро приткнули к экранирующей глыбе известняков и ещё привалили мощной глыбой габбро-диабазов. И уж сверх всякой подлости то, что они размагнитили интрузив и перекрыли схрон вулканическим ковром, проткнув его кое-где вулканическими трубками, намекая ложно, что тут-то, в среде активной вулканической деятельности, искать нечего. Умники-заумники! – я искренне возмутился. – А ты спрашиваешь, зачем сижу. Попробуй-ка, разберись с ходу в запутанной паутине улик, следов и вещественных доказательств, выстрой более-менее внятную версию!

Но Волчков не захотел ни разбираться, ни выстраивать. Ему, счастливцу, легче - он институтов не кончал.

- Вот что, - говорит, поднимаясь решительно, - пока ты не совсем свихнулся, пойдём пошамаем и смотаемся в киношку: там отойдёшь.

Я недовольно поморщился: не очень-то светило переться с палочкой в местный Голливуд, но любовь к кино пересилила.

- Что будем смотреть?

- Белоснежку и семь гномов, хочешь?

Ещё бы! Мультяшки – моя страсть, а «Белоснежка» - самый лучший мультик всех времён и народов. Я видел его, правда, четырежды в Ленинграде, но и пятой встрече обрадовался. Вспомнилось, как уморительно гномы мяли задницу товарищу, подготавливая пуховую подушку ко сну, и заржал от предстоящего удовольствия, начисто забыв о врагах с их коварными уликами.

Не успели в ресторане занять столик, как подлетела миловидная официантка в кружевном кокошнике и декоративном переднике, закрывавшем верхнюю половину живота и только-только хватавшем, чтобы вытереть руки.

- Привет, - поздоровалась, стрельнув подведёнными серыми глазами на меня и прочно уставившись на Игоря, который слегка покраснел, видимо, опешив от общепитовского приветствия. – Как жизнь?

- У него, - спешу перехватить инициативу, - неплохо, у меня – швах! – требую особого внимания, сочувствия и женского участия.

А она и ухом не повела, как будто у неё один клиент за столом. Вот негодница! Что её не устраивает во мне? Инженер с перспективой, хорошая зарплата – правда, половину недодали за подложный акт; интеллигент – жалко, очков нет; представительный вид – я, как мог, выпрямил дощатую спину; жильё не за горами, Ленинская премия…

- Лена, - прерывает Игорь мои мысленные себяславия – оказывается, они знакомы, а он-то молчал, ни словечком не обмолвился, - познакомься: мой товарищ, начальник и очень хороший человек.

Теперь покраснел я.

- Чёрт-те что наговорил, - притворно возражаю, - разве так бывает?

Но он меня не понял или не слушал, а она – тем более. Только снова на мгновение выстрелила коротким взглядом, чтобы на всякий случай запомнить и не обсчитать, когда приду один, и опять всё внимание на Игоря.