Кто ищет, тот всегда найдёт. Роман

- Ну, тогда – бывай, - тороплюсь проститься, - забегай, если что, - и слышу уже в спину:

- И вы – тоже.

Среди многих достойных черт есть в моём характере одна не очень, чтобы очень – настырность. Если мне что приспичит, я, забыв обо всём, буду добиваться этого, убиваясь, до тех пор, пока не заимею. Бывает, что быстро остыну и уже ничего не хочется, а всё равно лезу напропалую, как будто вожжа под хвост попала и зудит в неудобном месте. Вынь да положь! Так и сейчас. Хочу Маринку и всё! Даже не задумываюсь, что потом, и захочет ли она снова юркнуть. Сразу, с места, врубил последнюю скорость и широкой иноходью пру в ДК – там сегодня праздничные танцы, там я её ущучу.

Примчался взмыленный в местный храм культуры и прямиком на внутренний балкон, куда выходят двери кинозала на втором этаже, оперся о перила и высматриваю среди танцующих внизу, в холле, серую. Всю толпу обшарил, напрасно глаза порчу – нет её, не хочет танцевать, другим, наверное, занимается. Только хотел бросить высматривать, как вижу – вот она! – на входе нарисовалась. Не медля, сломя голову, лечу вниз, подбегаю, кричу радостно:

- Маринка! – и пытаюсь схватить за руку, но она почему-то отворачивается и разглядывает, как ни в чём не бывало, танцующих, будто меня совсем не знает. А из-за спины её выходит амбал и хрипит, сощурив пустые зенки:

- Тебе чего, фраерок?

Мгновенно переключаюсь на него и примериваюсь, с какой руки врезать: с левой или с правой? Они у меня обе молотобойные. Пока примеривался, остыл: а вдруг садану и насмерть? Шуму будет… Милиция, наручники, а толку? Маринка так и стоит боком, ни разу не взглянув на меня. А я-то, лопух, ничего для неё не пожалел: ни тёплой квартиры, ни чистой постели, ни дефицитной жратвы, половину денег отдал… Предательница.

- Дай закурить, - расстреливаю гориллу очередью бегающих глаз.

- Дать тебе в зубы, чтобы дым пошёл? – уточняет он, ухмыляясь.

Я быстро и презрительно оглядел его с головы до ног – на Маринку времени не хватило – и затерялся в шатающейся толпе. Потом, когда они поднялись наверх, нашёлся и в бешенстве выбежал на улицу. Ну, погоди, грожу в уме, слабая женщина! Месть моя будет неотвратимой и страшной. И обратной иноходью мчусь к дому Марьи. Посмотрим, злорадствую, как тебя перекосит, когда мы заявимся на танцы: я – в элегантном новом костюме, а она – в элегантном тёмно-синем платье. Все расступятся, когда наша элегантная пара слаженно заскользит по зеркальному паркету в томительно-страстном танго. Танцевать я, правда, не умею, но ничего, я способный, по ходу научусь. Маринка, конечно, зальётся виноватыми слезами, призывно закричит, протягивая руки: «Васенька, прости!», и я, конечно, её прощу, как прощал до сих пор всех женщин, которые по ошибке бросали меня. Мы втроём пройдём мимо опешившего амбала, скрежещущего золотыми зубами, и скроемся в темноте ночи. Тут пришлось притормозить: зачем мне две? Что с ними делать? Вдвоём они, тем более, не юркнут. А-а, разозлился опять, чёрт с вами! Вы ещё меня попомните! Сбавил темп и по широкой дуге завернул к конторе. И чего, дурень, лезу в запертые двери, когда есть Сарра? От добра добра не ищут. Меня аж передёрнуло. По крайней мере, торта попробую. Если не слямала. И опять притормозил и по малой дуге завернул к дому.

Горюн, как всегда, лежал, читал книгу. До людей ему и дела нет. Книги да лошади – вот и весь интерес. Мне бы его заботы. Залёг на думку, руки под голову, чтобы дурное не притекало, вздыхаю тяжело, переживая неудачу. Один раз вздохнул, второй, третий… никакой реакции. Равнодушный он какой-то, эгоист старый!

- Радомир Викентьевич! – он отложил книжку, повернулся лицом ко мне. – Отчего все женщины такие подлые?

Он задумался над моим как всегда трудным вопросом, и я даже услышал, как в профессорском мозгу заскрипели изношенные философские шарики.

- Женщины, - объясняет, - более эмоциональны и, следовательно, более восприимчивы к внешним условиям, и потому такие, каково общество, созданное нами, мужчинами.

Выходит, в том, что Маринка подлая, виноват я? Ну, профессор! Категорически не согласен быть альтруистом. Я вообще редко бываю виноватым. Утверждают, правда, что всегда невинны только дураки и придурки, но у всякого правила есть исключения. Я – оно.

- Мне, - продолжает Викентьич, - синяя не показалась подлой.

- Причём здесь она? – ворчу я недовольно.

- А притом, - разъясняет, - что приходила, думается, не на коленку вашу посмотреть, а на вас.

- Вот ещё! – вырывается у меня. В душе потеплело, а в голове не укладывается: неужели Марья?.. Девчонка, товарищ… быть не может! – Чего ж не сказала?

- Потому и не сказала, что настоящая женщина.

- Она-то? – возражаю. – Двадцати нет, - а в глазах вдруг возникла дама в синем с белым.

- По виду настоящая зрелая русская красавица, - хвалит старый ценитель подлого пола. – Я бы на вашем месте не медлил с выяснением отношений. Может оказаться, что не все женщины подлые.

А что, может, и вправду выяснить, чего она хочет? Я-то – одного. Вряд ли у нас одинаковые желания. Придётся красиво ухаживать, водить в кино, в рестораны, дарить синие платья, белые меха, бриллианты, осенью въедем в однокомнатный апартамент, купим стильную мебель…

- Радомир Викентьевич! – закричал я, вскакивая в ужасе с кровати. – Ну их всех, подлых и не подлых, к дьяволу. Давайте лучше врубим Рахманинова.

- Согласен, - поднялся и профессор. – Кстати, вы успели что-нибудь проглотить в застолье?

Сразу представил, как Сарнячка вонзает клыки в мой торт.

- Кроме собственных слюней, - жалуюсь, - ничего.

- И прекрасно, - радуется добрый Викентьич, - я, как знал, умудрился испечь в нашей духовке симпатичный пирог с симой. Отведаем ради праздника?

- Непременно, - обещаю, и в животе аж засосало, требуя. Злость моя куда-то улетучилась, и я не стал бы возражать, если бы вдруг заявилась на пирог синяя с белым. Только не серая – страница этого цвета закрыта и наглухо прихлопнута.

Не прошло и пяти минут, как мы привычно сидели друг перед другом, а перед нами кулинарный шедевр с розовой рыбой. У одного – чашка с чифиром, у другого – со сгущёнкой, разведённой чаем, и мы улыбаемся друг другу. Как хорошо, что нет ни синей, ни серой, только мы да Рахманинов.

- За женщин, - поднимает кружку профессор, и мы согласно чокаемся.

- 12 -

В этом году в поле выезжали как никогда рано: благоприятствовала ранняя весна и подстёгивала череда праздников. Если не успеть до Пасхи, Радуницы, первомайских и победного праздников, то и до июня не выедем. Наши бичи – люди сплошь верующие, глубоко верующие в то, что если не отметить воскресенье Христа как следует – недельным запоем, то удачи в этом году не будет, как не было её и в предыдущем. Не успеешь опомниться от радости по второму пришествию всеродителя, как наступает радость по покойникам. Пропустить Радуницу и дармовую выпивку на кладбище считалось среди наших святых ещё большим грехом. Как не помянуть безвременно усопших, если родные наливают, не жмотясь? Некоторые особенно набожные умудрялись помянуть чуть ли не всё кладбище и обессилено успокаивались среди помянутых. Здесь же располагались на ночёвку и нерадивые, чтобы утром сообща сподобиться тем, что осталось на могилках. Покойников не вспоминали, зато бог и его мать не сходили с языка, правда, не в церковной редакции.

После Христовых праздников все верующие присоединялись к неверующим и дружно готовились к антихристовым первомайским. Снова погрязнув в грехах, таёжный пролетариат настырно осаждал угнетателя Шпацермана с требованиями соблюдать права пьющего человека и аванса на поддержание революционного духа. Причём от угнетённых разило этим духом за версту. В первые два года угнетатель по неопытности одухотворял всех красными флагами, плакатами, портретами вождей и транспарантами с призывами всех трудящихся объединяться, хотя каждый угнетённый знал, что объединяться более трёх бессмысленно. Взъерошенная и неуправляемая толпа бодро шествовала мимо трибун и вразнобой кричала «Ура» и ещё кое-что от полноты чувств, причём наглядная агитация угрожающе склонялась в сторону местных вождей, насторожённо встречающих неподдельный энтузиазм. Впору подумать, что это восставший и неорганизованный пролетариат окраин пёр вздрючивать сознательную прослойку, сгрудившуюся для безопасности на деревянном олимпе. В конце концов, поистрёпанные в классовой борьбе нервы руководителей района не выдержали, и шествие истинных якобинцев и санкюлотов запретили. Тогда наш главный еврей, следуя примеру центральных властей, перенёс по просьбе трудящихся все религиозные и революционные праздники, включая и день рождения Ленина, на один короткий предвыездной период, после которого бичам хотелось только одного: в тайгу, на отдых.

Есть люди, которые по-настоящему любят природу, и она отвечает им тем же, но есть и урбанисты, для которых ёлочка немыслима без новогодних игрушек, а берёза – лучшие дрова. К сожалению, последних расплодилось значительно больше, потому так и перенаселены города. Многим из них за каждым деревом чудится медведь, за каждым кустом – волк или тигр, в траве – сплошные змеи, и каждая ночёвка под комариное зудение – изматывающее испытание для взвинченной нервной системы. Для меня тайга с первого дня стала домом родным, в котором я чувствовал себя уверенно и безопасно, о чём можно судить хотя бы по случаю на скале. И поэтому, сидя на груде имущества и цепляясь за что попало, чтобы не сверзиться за борт качающейся машины, думал не о том, что ждёт впереди, а о том, что забыл сзади. Рядом, уперевшись ногами в передний борт, вольготно лежал Сашка. Несмотря на благие намерения, он быстро промотал бешеный зимний заработок и решил начать праведную жизнь сначала. Из кабины доносились весёлый говорок и хохоток Кравчука, отвлекающего шофёра от плохой дороги, а в кузове, кроме нас с Сашкой, ещё была накидана чёртова дюжина тел, живых и полуживых, остальные прибудут вторым рейсом. Если бы наша колымага с такой опасной загрузкой повстречалась любому милиционеру на ровной дороге посёлка, шофёр лишился бы прав. А здесь, на таёжном бездорожье, опасности не чувствовал никто: ни мы, ни шофёр. Для нас главным было – побольше загрузить и самим не остаться, а шофёру – стронуть родную с места. И, что удивительно, наш газик, днями-неделями простаивающий на ремонте в посёлке, ни разу не отказал в тайге. Вот что значит влияние настоящей природы. Я бы всех больных, особенно безнадёжных, вывез в тайгу на самолечение.

У перевальной избушки, что затаилась у реки, укачанных приезжих ожидали оба хозяина: серый, ещё больше заматеревший, Васька и постаревший от усталости профессор, превратившийся в полевой робе в Горюна. Он уже больше недели перевозил топографов, которые должны были подготовить вьючную тропу, переходы и броды через реку и ручьи, площадку под базовый лагерь и начать прокладку первых опорных магистралей. Так что ехали мы не пионерами на дикий запад, а на готовенькое.

- Вода в реке быстро прибывает, забереги и протоки интенсивно подтаивают, - поздоровавшись, обеспокоенно предупредил Горюн, - надо как можно скорее перебираться на ту сторону. Завьючиваемся сразу, - и пошёл за лошадьми.

Те выглядели ещё более заморёнными, чем хозяин. Им дико повезло с ним. Другой, одинаково равнодушный и к собственной, и к их судьбе, угробил бы, не мучаясь угрызениями совести, покрытой коростой, под сверхтяжёлыми вьюками на сверхразбитой тропе, лишь бы поменьше вкалывать. В тайге мне не жалко ни бичей, ни новичков – сам полез, сам с усам, но щемяще жалко умных, безотказных и безответных животных с выразительными глазами, в которых написано всё, умей только читать.

- Марта, - позвал я, увидев приближающийся караван, и умница, вспомнив того, кто не раз подкармливал вкусненьким зимой в конюшне, подошла и замахала головой, здороваясь. Ну как тут не ответить! Я торопливо развязал один из мешков и отдал две буханки свежего хлеба профессору. Тот коротко поблагодарил, прояснев на мгновение глазами, понюхал и спрятал в рюкзак. Ещё одну буханку слямала, не торопясь, любимица и благодарно потёрлась нижней челюстью о плечо. Остальным достались поровну оставшиеся три. Больше у меня хлеба не было. А я его и не люблю. Мне и сухари по зубам, особенно когда размочишь в чае со сгущёнкой. Наверное, в прошлой жизни я был лошадью. Недаром у меня такие длинные и быстрые ноги и постоянный зуд под хвостом, когда что-нибудь приспичит и приходится взбрыкивать, как на конференции. Вздохнув и осознав родство, достал синюю пачку рафинада и поделился с архигенетическими родственниками. Меня всегда бесит, когда кто-нибудь, обиженный взваленной на него непосильной работой, блажит, не задумываясь: «Что я, лошадь?!», как будто на лошадь можно валить без меры. И всегда хочется ответить: «Ты – хуже, ты – человек!» Может, потому мне так трудно ужиться в раздрайном людском табуне, что не так давно ушёл из лошадиного, где все равны и ни у кого нет ни передних, ни задних мыслей.

Опытный возчик с профессорским образованием прежде, чем уложить на спины лошадей груз, поднял каждый вьюк и каждый ящик сам, проверяя вес. Кому убавил, а кому прибавил, распределил по обе стороны хвостатых вездеходов и только после этого разрешил крепить ремнями, проверяя не только крепления, но и балансировку грузов. Повинуясь дельным распоряжениям, погрузились и закрепились в полчаса. Не рассусоливая, караван двинулся в путь. Осталось завьючиться как следует нам и догонять. Караулить оставшиеся вещи и встречать вторую волну работяг остался Кравчук. Его и уговаривать не понадобилось, за нас это сделала речка, куда он сразу же побежал с удочкой. А мы через 15 минут тронулись цепочкой, и замыкающим, как и полагается, шёл командир.

По неоттаявшей, нерасквашенной тропе идти легко и в первый раз в охотку. Даже тяжёлый рюкзак не тянет. Тропа идёт то по низине правого берега реки, чахло заросшего тонкоствольным ивняком, берёзой и ольхой, среди которых обособились небольшими потаёнными группками подростки-ёлочки и пихтушки. С невысокого берегового обрыва свесился тальник и всякая другая кустарниковая шелупень. С другой стороны тропы лес, сгущаясь, поднимался на невысокие увалы, сохраняя кое-где белые пятна фирнового снега и льдистые корки. Солнце довольно прилично жарило шею и верхнюю свободную часть хребта, и к тому времени, когда мы дотелепали до переправы, по спинному желобку неприятно потекли струйки рабочего пота, вымачивая майку под рюкзаком и просачиваясь ниже. В общем, грело со всех сторон по-летнему.

Река здесь делала крутой вираж, веером раскинув русло на несколько проток. Таянье снегов в горах только-только началось, и воды в протоках было немного. Она текла спокойно, без шума, набирая силу, чтобы в половодье с грохотом покатить здоровенные валуны, с переливчатым стуком – крупную гальку и очистить русло от застрявшего в осенний спад бурелома. Основная вода пёрла по широкой и глубокой протоке вдоль противоположного высокого берега, прижимаясь к нему и смывая остатки заберегов вместе с землёй.

Упав в изнеможении на прошлогоднюю траву и опершись на неснятые рюкзаки, мы наблюдали, как Горюн связывал лошадей длинными поводками, чтобы они имели хотя бы относительную свободу передвижения по камням и ледяным протокам и не дёргали друг друга, оскальзываясь. Сам он влез прямо в кирзачах в громадные болотные сапоги, подвязав их за ушки к поясу, и первым сошёл по пологому растоптанному спуску в русло, а за ним без понукания умница Марта и вся честная четвероногая команда. Передвигались медленно, но уверенно, обходя колодник, камни, скользкие насыпи и глубокие места в протоках, направляясь наискось по течению к главной, на противоположном берегу которой отчётливо виделся выровненный, но всё равно крутой, разрыхлённый копытами подъём из воды.

Пошли и мы следом, углядев рядом с бродом две лесины, опрокинутые с того берега через главную протоку. Они лежали рядом и вместе с прибитыми поперёк плахами изображали удобную лестницу, но почему-то без перил. Командир, замыкавший колонну в походе, при встрече опасного препятствия, естественно, должен выдвинуться вперёд. Я и выдвинулся – смело подошёл к лестнице, толкнул сапогом шаткую переправу и закричал сорвавшимся голосом:

- Давай по одному! Не дрейфь: падать низко и мягко.

Первым, легко пружиня и не качнувшись, проскочил Сашка. Следом пошли и другие, по мере смелости и уверенности. Кто небрежно и умело, кто медленно и с опаской на напрягшихся ногах, а некоторые даже останавливались над водой, раздумывая – падать или нет, вода-то холоднее, чем на северном полюсе. Мне, командиру, под прицелом подчинённых глаз долго раздумывать нельзя. Я обязан быть непререкаемым авторитетом и примером. Конечно, если бы дерево было одно, я бы им продемонстрировал, не пожалев, собственное ноу-хау переправы через бушующие потоки горных рек. Всё очень просто: садишься верхом на дерево, обе руки вперёд, опираешься на бревно и подтягиваешь зад – раз-два, раз-два, и ты – в дамках. Надёжно и безопасно! Правда, штанов не напасёшься. Но можно и без них, если нет сучков. На двух лесинах циркача не изобразишь и задом через перекладины не перепрыгнешь. Придётся переправляться обычным способом, как все, и вообще переправа – моя слабость. У всех великих она есть хотя бы одна, у меня – одна из многих. Когда-нибудь обязательно напишу руководство. А пока надо не тянуть время, двигать, не тормозить общее движение. Была – не была, встаю одной ногой на одно бревно, второй – на другое и, как ни странно, не упал. Начало взбодрило, теперь – вперёд. Мне такие неустойчивые переправы трудны ещё и тем, что у меня отсутствует центр тяжести. Известно, что он располагается в нижней части живота, чуть ниже пупка, а у меня нет ни нижнего, ни верхнего живота. Иду без центра тяжести на вихляющихся длинных ногах, брёвна поочерёдно проседают, заставляя терять равновесие, того и гляди сверзнусь. Ещё и вспомнилось некстати, что на бегущую под ногами воду глядеть нельзя. Как вспомнил, так и поглядел сразу, и вот тебе! – одна нога задралась, а руки раскинулись крыльями, сейчас войду в штопор.

- Вася! – кричит кто-то с берега, потешаясь. – Не падай, насморк заработаешь. – Насморк – это ещё одна моя слабость. Я не беспокоюсь, что их у меня много, потому что не зря говорят: чем больше маленьких человеческих слабостей, тем величественнее разум. Точно про меня. Ну и что, что из носа течёт? Вон, Шпацерман беспрерывно чихает, может до 15 раз подряд. Я бы с ним поменялся. Нет, насморка мне не надо. Крыльями аккуратно сработал, второе шасси приставил и пулей, еле шевеля ногами, наверх.

- Чего расселись? – ору. – В кино, что ли, про Чаплина? Вперёд! – и сам пошёл позади всех.

Тропа, скоро отвернув от реки, приблизилась к ручью и потянулась вдоль него. Идти стало труднее. Мало того, что вверх, так ещё появились завалы, кое-как пропиленные-прорубленные топографами, и обнажились толстые корневища, обтоптанные копытами лошадей, а воздух наполнился прелой влагой и стал тяжёлым, душным. Потом покрылось всё, не буду уточнять, что конкретно. Шли, пыхтя и отдуваясь, долго и нудно, мечтая только об одном – о небольшой прогалине, где можно было бы передохнуть. Но её всё не было, и когда, кажется, дошли до ручки, вышли, наконец, на расчищенную от леса большую поляну по обе стороны ручья. Место выглядело мрачным, стиснутое со всех сторон высокими кедрами, елями и пихтами, разбавленными лиственницей, берёзой и клёном. В отдалении у самого леса стояли палатки топографов, недалеко от ручья догорал костёр, а на таганке громадный дочерна закоптелый чайник испускал из носика тонкую струйку пара. Горюн уже успел с Хитровым развьючить караван и пил чай с моим хлебом, густо накрытым тушёнкой. Развьюченные лошади смачно хрумкали овсом из подвешенных на мордах торб, а Павел Фомич готовил дрова. Вот мы и пришли на своё Эльдорадо.

Побросав рюки где попало, мы тоже потянулись к чайнику, ставшему на всё лето общественным мини-титаном.

- Мы придём поздно, - подошёл Горюн к моему распластанному на траве изнеможённому мускулистому телу с животом, переполненным половиной кружки кипятка с таком, - пустите ночевать?

С трудом сделав из себя прямой угол, я ответил по-профессорски:

- Почту за честь.

Он одобрительно ухмыльнулся и пошёл готовить транспорт ко второму походу за реку. А я, обременённый властью и, естественно, ответственностью, пересилил минутную слабость, которая у меня часто продолжалась часами, особенно по утрам в выходные дни, и поднялся.

- Кончай филонить. Ставим палатки, - и первым усиленно начал показывать пример, разбирая прибывший груз.

Кравчуковские геохимики, слава богу, потащились поближе к топографам, а мы своим геофизическим кагалом решили обособиться на другой стороне ручья, поодаль от бичевого сборища. Ставим три шестиместки и две четырёхместки. Подозреваю, что вместимость их определяли по числу тех, которых можно тесно уложить на полу между четырьмя пологами. Да и то, таких как я, длинномеров, поместится на одного меньше. А если поставить стол и печь, то лишних будет двое, а то и трое. Одна четырёхместная, старая и списанная, пойдёт под склад. Другая, новая, выклянченная у Анфисы, армейская, из настоящего брезента, пропитанного водоотталкивающей химией – моя, штабная. Ей сноса нет. А наши, геологические, сшиты тухлыми нитками по дешёвке из отходов хлопчатобумажной промышленности и тоже чем-то пропитаны, но вода этого не знает и спокойно просачивается. Истлевают они от дождя и выгорают от солнца, разъезжаясь по швам в первый же сезон, хотя срок им установлен умными дядями из Министерства в 10 лет. Туристические палатки и те много лучше.

Решено и подписано: со мной будет жить Илья Воронцов, самый наш опытный оператор-таёжник. Правда, сегодня ему придётся уступить потенциальное удобное местечко профессору, но, думаю, только на одну ночь. Горюн завтра, освободившись, обязательно поставит в лошадином загоне свой двухместный терем, латаный-перелатаный и накрытый брезентом, и заживёт изгоем. С Ильёй мы договорились, что он будет моим помощником, каким в прошлом сезоне был Волчков. Я даже провёл с новым помощником профилактическую беседу о вреде семьи в развитии геолого-геофизических исследований. Игорю, вот, ничего не пожалел: ни власти, ни места в палатке, ни места в общежитии, а он, неблагодарь, охмурился, и всё насмарку. Одни расходы. Опытный Шпацерман от каждой прибывающей девицы-техника требовал подписки о том, что она не забеременеет и не выйдет замуж в течение пяти лет. А то они, ушлые, после первого полевого сезона только и думают, как бы понести или выскочить и прочно обосноваться в камералке.

Из опытных операторов у меня в отряде трое: я, Воронцов и Погодин Веня. У каждого за мужественными плечами по два полевых сезона. Правда, у меня оба неполных, но зато два зимних. Двоих, из местных, с десятилеткой - Степана Суллу и Фатова Валентина - я перед самым выездом за две недели обучил работе с магнитометром, а Бугаёва Мишу – работе с потенциометром. Они у нас числятся рабочими 3-го разряда с заработком не меньшим, чем у техника, но никакой ответственности за качество наблюдений не несут, свалив её всю на меня, наставника. Всё, что они умеют, это измерять и записывать измерения. Обработка для них – тёмный лес. Регулировкой приборов тоже придётся заниматься мне. Другого выхода у нас нет – девчата-техники, которых в партии переизбыток, маршрутную съёмку не потянут. Шпац предлагал парочку в записаторы, но я благородно отказался, вспомнив, как трудно было Марье.

Установить палатки – малое дело. Хлопотливое и трудоёмкое – снабдить их полатями и столами из жердей, лапника и тёсаных плах и установить печи на каменно-земляные основания. А ещё нужны: лабаз для сохранения продуктов от мышей, кухонный очаг и заготовка дров. Пора подумать об обеде вместе с ужином. В этом году у нас нет поварихи. Зинаиду сократили в связи со спущенным из Министерства планом по сокращению административно-хозяйственного аппарата. Я бы Зину оставил, а для пользы сократил половину камералки. Жалко, что бодливой корове бог рога не даёт.

Что будем варить? Чем побалуем зверски проголодавшихся на свежем воздухе тружеников тайги? Снабженье у нас отменное, и выбор колоссальный, да и мы постарались отовариться разнообразно и витаминно. Я сам проследил, чтобы взяли побольше сгущёнки. Наибольшей популярностью у всех пользуются консервированные борщи и рассольники. Выгребаешь из пары литровых банок в ведро с кипятком, размешиваешь поварёшкой, добавляешь четырёхсотграммовую банку тушёнки, немного сушёного лука, ещё поболтаешь жидкое месиво, снимешь жёлтую накипь и – готово. Ешь – не хочу! Тушёнку для экономии можно заменять консервированной кашей с мясом. Правда, мяса там днём с огнём не сыщешь, но жирная плёнка поверху видна. Сытно и калорийно – страсть! Навернёшь полную двухлитровую миску, запьёшь водой с содой, чтобы изжоги не было, и доволен… часа на два. Хватит и на три, если есть с размоченными сухарями.

Не хочешь жидкого, не экономишь драгоценное время, готовь какую-нибудь кашу, опять-таки с тушёнкой. Брикетированные, они все одинаковы по вкусу, но нам почему-то больше всего доставались наиболее питательные: перловая, ячневая и пшеничная. Ушлые умники утверждали, что Министерство геологии взяло обязательство доесть партизанские НЗ. Перловая, крупнокалиберная, штанобойная, точно – оттуда. Варить их так же просто, как и борщ. Главное, соблюсти пропорцию воды и крупы. Я в первое время никак не мог запомнить, чего две части, а чего одна, пока не усвоил на опыте. И здесь тушёнку можно заменить консервированной кашей с мясом и обязательно добавить морковки и лука. Чтобы не отрывать нас от поисков месторождений, все продукты выдают наполовину или вовсе готовыми. Так, витаминные овощи – лук, морковка, картошка – порезаны, чуть поджарены, слегка подмаслены, хорошо засушены и спрессованы в большие жернова, от которых удобно отрубать топором или ломом и сразу в кастрюлю. Удобно ещё и то, что мыши не любят витаминов, у них, наверное, тоже от них изжога. Мы-то содой запьём, а их никто не научил. Заглотишь крутого варева миску с горкой, если повезёт – пососёшь мясные волокна, и до того калорийно, что глаза закрываются. Часа три кайфуешь-кашуешь. Одно только плохо: газов вырабатывается много, того и гляди палатку с растяжек сорвёт.

Тушёнку и каши с мясным духом приходится экономить. Дают их порыльно: на каждое по десять банок в месяц и только полевикам. Поэтому, как за тушёнкой, у нас в партии все полевики, а как в тайгу, так некому. Оно и понятно: мяса в магазинах нет. Аборигены коров, свиней и собак не разводят, так уж повелось исстари, когда дикого зверя было вдоволь, да и кормить скотину нечем. Ниже по течению реки и ближе к морю, где поля шире, есть захудалый совхозишко, который выращивает борзых свиней и гончих коров, от которых получаются одни рога, копыта, хвосты, уши и челюсти. Куда девается мясо, никто не знает. Сколько ни посылали народных контролей, ни один не нашёл концов, возвращаясь с проверки с внушительными пакетами. Можно, конечно, завозить белки с большой земли машинами, но сколько хлопот, сколько бензина понадобится? Местное начальство, подтянув ремни, у кого есть, кому брюхо не мешает, как-то обходилось и нам советовало.

Если совсем заелись, то варим макароны. У нас они экстра-сорта: тёмные, резиновые и обмазаны клейстером – сколько ни мешай, когда варишь, всё равно слипнутся, не помогают ни маргарин, ни кулинарный жир. В макароны тоже кидают тушёнку, если не жалко, и лук с морковкой, и тогда они обзываются «макароны по-флотски». Если бы моряки знали, то точно кое-кому набили бы физию за осквернение фирменного блюда. Я не люблю ни по-флотски, ни по-другому. Когда народ, не брезгуя, нарезал себе куски трубчатого корма, я обходился сухарями со сгущёнкой, благо она не была так строго лимитирована, как тушёнка, да и с Анфисой мы были вась-вась.

Иногда варили сухую картошку с тушёнкой, но она требует усиленной нейтрализации содой.

Уж чего таёжный народ никогда не жалел для себя, так это заварки в чай. Без неё мы бы и ног по маршрутам не таскали. Чая нам отпускали сколь хошь, особенно элитного грузинского, что пополам с чудотворным горным сеном. Первая заварка была общей, прямо в чайник с кипятком, вторая – индивидуальная, по вкусу, отдельно в собственную кружку. Я предпочитал сгущёнку.

Никаких разносолов и разносладостей у нас не имелось. Томатная паста, сахар и сгущёнка – всё. А ещё – сода. Некоторые привереды прихватывали с собой дешёвенькие рыбные консервы типа горбуши в томате, крабов и ухи из плавников горбуши. Но без водки эта гадость в рот не лезла. К тому же, через пару-тройку дней банки вспухали от тепла и сырости, и содержимое их приходилось выносить далеко за лагерь.

Но и без разносолов у нас случались классные обжорки. Особенно, когда нудная беспросветная морось с перерывами на утомительный мелкий дождь. Тогда кто-нибудь из умельцев-кулинаров забалтывал в ведре муку на воде с добавкой дрожжей, сахара или сгущёнки и пёк на всю ораву на солидоловом жире, называемом почему-то кулинарным, оладышки. Ничего более вкусного я в жизни не едал. Они поглощались бессчётно и беспрерывно с утра до вечера, и бедный повар часто просил пощады, но, удовлетворённый корыстной лестью, продолжал, пока не пустело ведро. Я так делал пирожное: на один оладь намажешь сгущёнки, другим прихлопнешь и – полный эклер, хотя и не знаю, что это такое.

Вообще-то полевики экономили на всём, а поскольку наибольшей прорвой было брюхо, то в первую очередь – на еде. Женатики – потому, что приходилось жить на два дома, и каждый старался уложиться в полевые надбавки, а бичи упорно копили на последний разгул. Таким, как я, неприкаянным и безответственным приходилось приноравливаться к общим потребностям и к общей кухне. Меня, лично, ограничения в жратве не тяготили. Чего я не терпел, так это отсутствия сгущёнки, поскольку мой чрезмерно костлявый организм требовал большого количества кальция.

Приварком к диете были охотницкие и рыбачьи удачи. Но не каждый любил эти, требующие терпения, испытания судьбы, не каждый легко соглашался на замену заслуженного после изматывающих маршрутов отдыха и, больше того, не каждый довольствовался олимпийским участием без награды. Но были и фанаты. Завзятым охотником у нас был Стёпа Сулла, местный хохол. Он даже в маршруты таскал старенькую одностволку 32-го калибра, никому не доверяя и ухаживая за ней больше, чем за собой. Фортуна к нему благоволила, но, правда, по мелочам, в основном – рябчиками, и только однажды подарила кабаргу, в которую я бы из-за её человеческих глаз ни за что не стал стрелять, и есть отказался. Неутомимым мастаком по рыбалке был Погодин Веня. Тот уходил на речку сразу после маршрутов, набрав сухарей, и возвращался по темноте и всегда с уловом.

Я – тоже фанат, но ненадолго. Могу, например, постоять с удочкой на берегу, если сильно напрягусь. Но если подданные Нептуна не соизволят хватать дармовую наживку сразу или подло объедают её раз за разом, игнорируя крючок, фанатизм мой бесследно исчезает. Я не олимпиец, по мне в любом деле главное не процесс, а результат, и чтобы быстрый и объёмистый, а когда он приходит с задержкой или в недостатке, процесс осточертевает, энтузиазм ослабевает, и я перехожу к другому. Надо беречь драгоценное время, его постоянно не хватает, чтобы выспаться как следует. С одинаковым успехом я перепробовал все виды ловли, и ни в одной из них соотношение затрат к результату не удовлетворило, потому что когда что-то делишь на ноль, то получается бесконечное разочарование, угробившее даже зачатки фанатизма.

Мне чудом удалось достать две замечательные блесны, сделанные фартовым рыбаком из латунной гильзы снаряда, для чего пришлось наполовину уменьшить боеспособность береговой батареи, оставшейся на скале около устья нашей реки ещё со времён японского разгрома. Я их умело, широким разворотом, так, что все рядом присели, закинул одолженным спиннингом далеко, туда, где что-то плескалось, но так, что достать обратно не смог. Подлые медяшки зацепились за коряги и остались в речке в качестве тайменевых трофеев. Но я упорный, и на третью блесну, худшую, наконец-то, зацепил одного из них. Сколько намучался, вываживая, как учили, подтягивая и отпуская, мысленно уговаривая, что ничего плохого с ним не будет, но когда надо было вытаскивать одним ловким движением на берег, он, скользкий гад, подменил себя здоровенным пуком травы. И тогда я понял, что ловля на спиннинг – не мой любимый процесс.

Всякий настоящий рыбак знает, что нет ничего увлекательнее ловли на искусственную мушку. Каждый обязательно изготавливает их сам, по известной только ему технологии из специально заготовленных за зиму шерстяных ниток и волос, которые срезают из самых потаённых мест. Особенно ценятся рыжие волосы, и горе рыжему – обдерут за лето, как липку. Если бы ещё срезали, а то выдёргивают с корнем – такие более ценны. Авторитетно заявляю, что мои мушки не хуже сделанных другими, но почему-то, когда я, не жалея ценного здоровья, залезал по колено в воду и пускал их по стремнине, зловредные хариусы не соблазнялись. Илюша, глядя на мою маяту, поучал: «Ты подёргивай легонько, играй мушкой», Я и подёргивал, и играл, заставляя мушку выпрыгивать над водой как живую, аж рука немела – всё бесполезно. Эти хладномозглые твари выскакивали рядом, тупо разглядывали настоящее произведение искусства и, ничего не соображая в нём, плюхались обратно и хватались за воронцовскую муху. Естественно, что такое наглое пренебрежение к моим предельным усилиям не могло оставить равнодушным, и я, разозлившись, отверг для себя и этот безрезультатный процесс.

Илья успокаивал: «Не расстраивайся, на удочку с поплавком получится». Он меня плохо знал. Не помог и уникальный поплавок из первоклассной пробки от шампанского. Мне за него предлагали целую банку сгущёнки, но я презрительно отверг невыгодную мену и правильно сделал: позже я обменял его на две банки. А пока вредные жаброобразные ни за какие кузнечики, бабочки, гусеницы, червяки и другую травяную и земную гадость не хотели нанизываться на редчайший никелированный крючок, несмотря на то, что я, руководствуясь советами, и интенсивно подёргивал лесу, чтобы речным тварям было азартнее, и смачно поплёвывал на наживку, чтобы добавить питательности - ничего не помогало. Больше того, гнусные ленки и форели до того обнаглели, что бессовестно объедали наживку, а может – брезгливо обдирали, и я то и дело менял её, с отвращением обрывая дёргающиеся лапы кузнечиков и с тошнотой протыкая брюшки всяких личинок, истекающих мутной жидкостью. Не получилась у меня и ловля на живца, поскольку его надо было прежде поймать.

И всё же я не стал окончательно потерянным рыбаком. Однажды настырный Воронцов всучил мне короткое удилище с короткой леской и мормышкой в виде маленького блестящего шарика. «Иди», - говорит, - «попробуй, в протоке полно пеструшки». Пошёл, привычно не ожидая ничего хорошего. Но стоило мне только опустить в протоку шарик, как дёрнуло. Я в испуге дёрнулся тоже, и в воздухе заблестела, кувыркаясь, серебристая рыбёшка. Трясущимися руками я кое-как снял первый в жизни улов с крючка, кинул в котелок с водой и снова погрузил шарик в воду. И опять дёрнуло, и опять засеребрилась симпатичная рыбка. А дальше – пошло, только успевал вытаскивать. Такая рыбалка мне понравилась, я даже готов был записаться в фанаты. Через полчаса, заполнив котелок наполовину, я ринулся в лагерь, чтобы похвастаться и снять с себя клеймо неудачника. Там я долго ходил гоголем, поставив котелок на стол для всеобщего обозрения. Там он и стоял до тех пор, пока рыбёшка не протухла на солнце, потому что никто не хотел чистить мелочёвку, а я – тем более, поскольку терпеть не мог выковыривать рыбную мерзость из вспоротого брюха.

Охотника из меня тоже не получилось, хотя стрелял отменно. Как-то на пари в две банки тушёнки мы с Кравчуком палили по ведру из именного оружия типа наган времён гражданской войны, выдаваемого ИТРам для самообороны от дикого зверя типа медведя. Он, - Кравчук, естественно, а не медведь, - стрелял первым и сделал из трёх возможных три дырки. Потом недрогнувшей рукой поднял и я свой кольт, тщательно совместил прыгающую мушку с убегающей прорезью и длинной очередью из трёх выстрелов, прищурив для верности оба глаза, - огонь! Дырок в ведре не прибавилось. Кравчук, радостно заржав, потянулся за призом, но я его остановил и предложил тщательно осмотреть цель. Он осмотрел, но ничего не увидел, хотя и горбатому было ясно, что все мои пули прошли через его дырки, и неопровержимым подтверждением тому служило то, что ведро шаталось. Но приземлённый хохол не поверил и нагло забрал тушёнку. Для успешной охоты, однако, одной целкости маловато. Нужны ещё звериная осторожность, терпение – опять! – и хладнокровность убийцы. Но какая может быть осторожность, когда мои длинные ноги с длинными ступнями цепляли за всё подряд, что лежало, и наступали на всё, что издавало предупреждающие трескучие звуки? И ещё мешали глаза безвинных жертв, смотрящие прямо в душу хищному вертикально бродящему зверю. Не выдержав встречной моральной стрельбы, я закидывал ружьё за спину и бессмысленно шастал по лесу, радуясь обилию жизни. В конце концов, пришли к удобоваримому консенсусу: когда хотелось рыбы, вместо Погодина вкалывал на маршрутах я, а когда – мяса, то вместо Суллы – тоже я, а когда добытчики разбежались по краям участка, приходилось не хотеть ни рыбы, ни мяса.

Сейчас, устраиваясь на новом месте, пришлось тоже обойтись гречкой с тушёнкой, сваренной Бугаёвым так, что она шапкой выперла из ведра. Я бы из экономии брал в поле только крупы: положишь варить мало, получаешь много. Наемшись и напимшись, никто не залёг на переварку, а все продолжали без подгонки устраиваться, поскольку солнце не стало ждать и упало за деревья, и в нашем лесном колодце быстро темнело.

Так и провошкались до самого прихода Горюна и Кравчука с остатками банды, которая вместо того, чтобы наброситься на работу, набросилась с шумом и гамом на жратву, а я порадовался, что мы обосновались на хуторе. У нас снаружи тихо, только из палаток доносились негромкая стукотня, шелест лапника, настилаемого на полати, и отовсюду – упоительный запах хвойных фитонцидов.

Мы с Ильёй кончили раньше всех. Он ушёл на ночь в примаки, а я, затопив печурку, стал в ожидании гостя обихаживаться по мелочам. Перво-наперво разложил спальный мешок и лёг, обминая. Вспомнил, что в прошлом году пижонил в твёрдых яловых сапогах с фасонистыми ремешками и спал в тонком меховом мешке. Нынче у меня разношенные кирзачи и, главное, новенький ватный мешок – толстый и мягкий, ни одна жердина костлявой спиной не прощупывается. В тайге хороший спальный мешок – залог производительности: как отдохнёшь и выспишься, так и ножками потопаешь. На некоторых производствах утром проверяют на алкоголь, я бы геологов и геофизиков проверял на высыпаемость. Не выспавшегося – опять в мешок и хорошенько застегнуть, чтобы не рыпался, а то у некоторых бывают болезненные симптомы энтузиазма. Можно и на бюллетень отправлять… Ночи на три-четыре… Думал, думал так и задумался…

- Вот и я, - разбудил Горюн, - могу?

Я пружинисто, будто и не было трудного дня, поднялся, но, врезавшись макушкой в потолок, сел на спальник.

- Конечно, можете, Радомир Викентьевич. Будьте как в пенале.

- Спасибо, - по смурному лицу и обвисшим грязным усам видно было, как он устал. – Хорошо тут у вас: тепло. Не хочется лезть в свою холодную конуру.

- И не надо, - поддержал я, - живите здесь, я буду рад. Ничего не станется с вашими рысаками.

- Нельзя, - отказался Горюн, еле шевеля губами, и тяжело вздохнул, так ему хотелось сказать «можно». Бросил спальный мешок и рюкзак на Илюшино место, рядом осторожно положил ружьё.

- Я, пожалуй, разденусь и вымою ноги. – Ему так этого не хотелось – лечь бы на топчан да забыться, - он даже посмотрел на меня, ожидая обратных уговоров, но я не поддался.

- Подождите, - говорю, - я сюда принесу воды. – Он так устал и замёрз, что не стал возражать. А я почти бегом выскочил, снял с таганка заранее нагретое ведро воды – ну, не молодец ли я? чем больше знакомлюсь с собой, тем больше нравлюсь - таз, кусок брезента на пол и, торопясь, втащил в палатку.

- Вот это сервис! – наконец-то, улыбнулся профессор. – Спасибо, извините за хлопоты, - и первым делом добыл из кармашка рюкзака почерневшую кружку, а из самого рюка жестяную китайскую баночку с чаем. Зачерпнул из ведра горячей воды, щедро сыпанул заварки и поставил кружку на раскрасневшуюся печь. Кружка сразу недовольно зашипела, заворчала, заклокотала, перемешивая чаинки и выпирая их наверх вместе с пеной, но хозяин не обратил внимания на ворчунью, подвинул чурбак, подстелил под ноги брезентовый коврик, с трудом стащил робу, повесил около печки на натянутый провод, разулся, морщась, размотал влажные портянки, снял штаны, повесил их рядом с робой, а портянки на специальные рогульки за печкой, вытащил из рюкзака мыло, большой кусман цветастой байки, налил в таз воды, пощупал рукой:

- Горячевато, - сказал виновато, повернувшись ко мне, и я, дурень стоеросовый, опрометью кинулся за холодной водой, а когда принёс, он опять поблагодарил, не уставая: - Спасибо. Что бы я без вас делал? – так обрадовав тем, что я впервые за всё время знакомства оказался не иждивенцем, а помощником, что пришлось покраснеть.

- Не за что, - мямлю, - кушать будете? У нас гречка с тушёнкой.

- Не откажусь, - опять обрадовал и, удовлетворённо кряхтя, сунул ноги в таз, а я похолодел, впервые обратив внимание на то, какие они суховатые, бледно-синие с желтизной, перевитые синими венами.

- Радомир Викентьевич? – окликаю.

- Я слушаю, - откликается, закрыв от удовольствия глаза.

- Кончать вам надо, - советую, - таёжное бродяжничество с лошаками.

- Что можете предложить взамен? – спрашивает, не замедлясь, как будто и сам не раз задумывался на эту тему, а я – ничего не могу и молчу, пряча глаза. – Знаете, - объясняет, - я так долго существовал пригнутым, что больше не хочу, не выдержу. А лошади… они – не люди, они не отнимают, а дают. И силы, и выдержку. – Он снял с печки кружку с чифиром и поставил остывать на стол. Потом долил в таз остатки горячей воды.

- Ещё принести? – встрепенулся я, не зная, чем загладить беспомощность.

- Нет, нет, - остановил Горюн, - спасибо. И так разомлел – до постели не доберусь. – Он, не вылезая из таза, выпотрошил из рюка сменную одежду, добыл из кучи шерстяные носки и только потом достал из таза ноги, бережно выставляя каждую двумя руками на фланелевую тряпку. – Вы не смотрите на них так критически: разойдутся и – как у молодого, - похвалил свои средства производства и передвижения. Тщательно обтёр их, с удовлетворением напялил носки, лёгкие штаны и, с трудом натянув влажные кирзачи, поднялся, глубоко и облегчённо вздохнув, взялся за таз.

- Давайте, я, - напрашиваюсь опять, но он не позволил.

- Рано, - говорит, - списываете, - и я покраснел, а он вынес таз, выплеснул подальше, а вернувшись, снял майку, в которой сидел, и ушёл умываться на холодный ручей. Я бы ни за что не стал так насиловать себя, тем более что от холодной воды появляются морщины.

Возвратился Горюн мокрый, не обтёртый, и не стал обтираться, высыхая в тепле палатки.

- Осталось, - говорит, - попить настоящего чайку, - и ставит остывшую кружку на печь для второго кипения, - чтобы ожить окончательно. Вы что-то говорили насчёт каши? – намекает осторожно.

Я побежал в большую палатку – хорошо, что парни не осилили бугаёвского варева – и принёс миску ещё тёплой каши, выбрав, по возможности, с мясом.

- Спасибо, - как ему не надоест благодарить по каждому мало-мальскому поводу? Вот что значит вшивая интеллигенция. А представитель неугробленной надстройки уже сидел, ожидаючи, за столом в энцефалитке на расстеленном спальнике и смачно отхлёбывал из кружки, прочищая желудок для каши. Я тоже присоединился, сбегав к своим за кипятком и сделав фирменный чифирок со сгущёнкой. И вот мы, как дома, сидим друг перед другом, разглядываем друг друга, улыбаемся и потягиваем, не торопясь, таёжный допинг, радуясь друг другу. Повторяем и раз, и два, и три. Надувшись, тушим для экономии свечу и укладываем уставшие тела, готовясь к заключительной фазе хлопотливых суток. А у меня, наконец, появляется возможность задать давно зудящий вопрос.

- Радомир Викентьевич?

- Да?

- Раньше я вас не видел с ружьём. Ваше? – спросил с надеждой, что обломится поохотиться.

- Нет, у Хитрова одолжил, - надежда рухнула! – волки появились у зимовья. Соберутся вокруг и всю ночь воют… Вы слышали когда-нибудь коллективный волчий вой?

- Нет.

- Лошадей запугивают до потери разума, добиваются, чтобы те сломали изгородь и поодиночке выбежали в лес на верную смерть. – Горюн поворочался, отгоняя нехорошие мысли. – Две ночи мы втроём отбивались как могли.

- Так вы были не один? – обрадовался я. – А кто ещё?

- Марта с Васькой. – Я непроизвольно хмыкнул. – Напрасно вы недооцениваете моих помощников. Марта, первой учуяв незваных гостей, ржанием и бегом вдоль изгороди подавала сигнал опасности, лишая волков элемента неожиданности. Обнаруженные, они боялись подходить близко, опасаясь Мартиных копыт, и усаживались в осаду, завывая от досады. Тогда в дело вступали мы с Васькой. Я зажигал заготовленные костры и швырял в тварей головёшками, расширяя осадный круг, а Васька отгонял наиболее нахальных.

- Как это? Кот против волков? – удивился я.

В темноте не видно, но по мягкости голоса я понял, что Горюн улыбается, вспомнив о подвигах второго помощника.

- Видели бы вы, как он бесстрашно бросался с изгороди прямо на голову неосторожно приблизившегося зверюги, зубами рвал ему уши и когтями задних лап выцарапывал глаза. Волки – животные трусливые, в одиночку – ничего не стоят. А тут на морду внезапно сваливалось что-то тяжёлое и мохнатое, острая боль пронизывала уши и глаза – поневоле отступишь, с трудом стряхнув смельчака. А тот опять на жерди, спину выгибает, шипит, победно поёт, и глаза искры мечут не хуже костра.

Я сразу представил, как смело выхожу из огненного круга костров навстречу сверкающим в кромешной темноте глазам и лязгающим челюстям, бесстрашно сую в оскаленные звериные морды факелы, крепко зажатые в обеих руках, а рядом, плотно у ноги – Багира, т.е., кот Васька. Серые хищники, злобно рыча и воя, отступают, а я, гордо подняв голову, устрашающе кричу: «Я – человек и сын человеческий – предупреждаю: прочь от загона, гнусные шакалы, иначе я подпалю ваши облезлые хвосты!» И они, пятясь и жалобно визжа, исчезают в темноте.

- Пришлось выпросить у Павла Фомича ружьё, - продолжал Горюн. – И когда в третью ночь они намеревались приступить к решительным действиям, я завалил двух, а остальные, поняв, что проиграли, отступили и ушли. – Он вздохнул. – Не знаю, надолго ли. – Потом отрывисто и зло: - Не люблю собак. Для зэка овчарка, натасканная на людей, страшнее охранника с автоматом. Часто снятся бешеные, жёлтые от злобы глаза пса с окровавленной мордой, терзающего беспомощное тело заключённого. Не боюсь смерти, но такой не хочу. – Он заворочался, поднимаясь. – Что-то тревожно стало, пойду, посмотрю на лошадей.

Он, одевшись, ушёл, а я быстро разделся, влез в мешок и мгновенно уснул, потому что совесть моя была чиста, как таёжный воздух.

Следующий день почти весь ушёл на всякие доделки, которые у нас, как и во всей стране, всегда продолжаются дольше самого дела. С утра ещё раз распределили участок по операторам и, конечно, не так, как задумали в конторе. Это тоже наша всеобщая черта: задумать одно, а сделать по-другому. Народ-то наш мудрый, а мудрая мысля всегда приходит опосля. Короче, решили, что для начала все четыре магниторазведчика поработают вблизи друг от друга для страховки. Опытные Воронцов и Погодин пару дней потаскают с собой неопытных порожняком, пока те не усвоят технологии, и только потом уйдут на дальние фланги, а молодёжь останется вблизи базового лагеря под моим родительским крылышком. Бугаёва отправил на ближний детальный участок сразу, пока свободны лошади, а то через день-два их захватит Кравчук, и не допросишься. У нас на участке не демократия, а Димократия. Я, пока магниторазведчики настраиваются и осваиваются, уйду с Бугаёвым, чтобы на практике показать, как надо работать классному специалисту-электроразведчику.

На обед у нас была уха. Оказывается, речной фанат с рассвета сбегал на речку и притаранил двух здоровенных ленков и очень обрадовался, что придётся ещё пару деньков поишачить вблизи рыбного водоёма. Пришлось между двумя ложками сделать строгое лицо и прочитать нотацию о недопустимости отлучек из лагеря без уведомления начальства.

- Да я… сказал Илье, - начал оправдываться злостный нарушитель ТБ, но нам помешали. С той стороны Ориноко пришёл вождь чужого племени из дальних вигвамов. Не поздоровавшись и не пожелав приятного аппетита, он втянул носом раздражающий запах свежей ухи и, расстроившись, обратился к обедающему вместе с нами Горюну:

- С ранья повезёшь моих. Будь готов, - и потоптавшись на месте, но так и не дождавшись приглашения на уху, повернулся было уходить, когда Горюн спокойно ответил:

- С утра повезу бригаду Василия Ивановича, уже договорились.

Взбешённый тем, что не удалось пообедать на халяву, Кравчук взвился:

- Ты-ы!! Тебе не ясно сказано? Контра!

Миска моя с ухой полетела на землю, а я, перешагнув через таганок и костёр, вцепился в отвороты ватника подлеца, споткнулся о поленья и, не удержавшись, свалился вместе с ним на траву. Но пока искал заслезившимися от ярости глазами ненавистную шею, чтобы придушить гада, Горюн рывком оторвал меня от плотной брыкающейся туши и поставил на ноги.

- Не пачкайтесь.

Поднялся и недоумевающий, растерянный от внезапного нападения скелета, Кравчук. Он мог бы при желании лёгким тычком отправить меня как минимум в нокдаун, но, взглянув на мрачного рефери и не симпатизирующих ему зрителей, только поправил ватник, встряхнулся как зверь и вперился в меня злыми, жёлтыми от бешенства глазами волка, из числа тех, что мы ночью отпугивали с Горюном факелами.

- Ты шо, з глузду зъихав?

- Не смей оскорблять людей, которые лучше тебя! – заорал я и снова рванулся в цыплячью атаку, но Горюн удержал. – И не смей командовать! Мы с тобой в одинаковой должности, и я требую, чтобы перевозки согласовывались со мной.

Кравчук постоял, молча и тяжело дыша, переваривая несуразное требование неуравновешенного сосунка, и, успокоившись, ответил:

- Ладно. Посмотрим, как посчитает Шпацерман, - он не сомневался, что в его пользу. – Я ему докладную напишу про вас.

- Пиши, - разрешил я, тоже успокаиваясь, - и не забудь отправить авиапочтой. Мы тоже на тебя накропаем… в ООН.

Мои дружно заржали, поняв, что внезапно возникший на пустом месте конфликт исчерпан, а Кравчук, не среагировав, грузно топая, подался, не похлебавши ухи, восвояси. Хорошо, что его бичи разбежались по тайге и реке, а то недолго и до кровавой племенной стычки.

На враз ослабевших ногах я уселся на чурбан, мне тут же подали полную миску ухи, и я, окончательно придя в обычное уравновешенное состояние, хлебал её, не ощущая вкуса.

- Очень сожалею, - виновато сказал Радомир Викентьевич, - но, благодаря мне, вы приобрели заклятого и опасного врага.

- Переживём, - небрежно ответил я, дохлёбывая безвкусную уху. Было и стыдно, и приятно одновременно. Впервые, наверное, в жизни я поступил как настоящий мужчина и, главное, по делу.

- 13 -

Миша Бугаёв - молоток, за день освоил хитрую технологию метода естественного поля, и мне можно было к вечеру смываться, благо ходьбы до базового лагеря всего-то часа четыре, но я для надёжности остался ещё на день и благополучно проспал его, восстанавливая душевные силы, потрёпанные на стычку с Кравчуком.

Погода в преддверии мая стояла обалденная. Солнце шпарило так, что затаившийся кое-где в низинках снег шипел и на глазах превращался в воду. Редкие облака, подсвеченные жёлтым и голубым, торопливо плыли по прозрачно-голубому небу на север, возвращаясь после зимовки из южных пыльных стран, где люди без щадящей зимы обгорают дочерна. Если хорошенько присмотреться, то можно при желании и терпении увидеть, как раздуваются почки на деревьях, словно после горохового концентрата. А мой любимый багульник совсем расцвёл, и по бледно-розовым цветкам ползали редкие мухи, балдея от удушающих запахов цветочного дурмана. Свежая зелёная трава совсем задушила старую засохшую, в ней деловито барахтались чёрные блестящие, неизвестно о чём думающие и куда ползущие, жучки. Голубыми молниями низко между деревьями мелькали возбуждённые сойки, выжидая, когда удастся что-нибудь неприсмотренное слямзить со стола, а поползни-смельчаки, не боясь, шастали там, склёвывая крошки, забирались под столешницу и без усилий сбегали вниз по опорным столбам палатки. Но больше всего радовало, настраивало на безмятежность отсутствие въедливого гнуса и зудящего комарья. Можно смело лапки кверху и загорать, но я, как исключительно деловой человек, этого бессмысленного занятия, разжижающего и без того не утвердившиеся мозги, не терплю. Время у меня всё расписано и размерено, а потому, проверив вечером записи вундеркинда-электроразведчика и удовлетворившись ими, на следующее утро, пораньше, этак часов в девять, навострил лыжи в обратном направлении. Иду себе, словно по аллее, спотыкаясь на каждом шагу о корни, посвистываю и поплёвываю, довольный и погодой, и собой, перелистываю мозговые странички, читаю про себя. Обязательно надо будет сразу сходить на маршруты с новичками и проверить: тому ли их научили старички. И – почивай на лаврах. Правда, есть ещё одна затёртая страничка с неприятным дельцем, затухшим с прошлого года – недоделанный маршрут на памятной скале и ещё один рядом. Работёнки меньше, чем на полдня, а топать туда-сюда – два. А ещё, как минимум, одна ночёвка. На холодной земле, под холодным небом, и Марьи нет под боком. Придётся Сашкиным обществом удовлетвориться. Точно. Задумал – сделал. Если Стёпа с Валей освоились, чешу сразу. Я – деловой человек, никогда своих решений не откладываю дольше, чем на послезавтра.

В стойбище ждала нечаянная радость: нежданно-негаданно припёрлись наши красотки: Алевтина и – что совсем неожиданно – Сарнячка.

- Здравствуй, - вылезает из моей палатки, как из своей, приветливо выпуская клычки. Не завидую её жениху: все губы у него изрежет в кровь, целуясь. Бр-р-р!

- Ты – зачем? – грублю сразу, чтобы установить дистанцию. Не хватало ещё ночевать вместе – всю ночь со страху не засну.

Она взъерошилась, рычит, оскалясь:

- Ты сам хотел, чтобы вам лекции читали в поле.

Вот уж истинно: никогда не знаешь, когда и в какой карман сам себе нагадишь.

- Надо было, - тоже взрыкиваю, - дней на пять раньше приходить. Сейчас нет никого: все разбежались по участку, вкалывают без твоих лекций.

- А я знала? – огрызается. – У меня по плану. Про международное положение и о задачах комсомола.

Я понимаю её – сам человек плановый: ни одного лишнего движения, ни одной ненужной мысли - поэтому успокаиваю, успокаиваясь:

- Ладно, - говорю, - мне прочитаешь. Птичку поставим, - и по-свойски, по-комсомольски, не церемонясь, снимаю энцефалитку, майку, обнажая мощный торс, весь перевитый мышцами, намереваясь, как всегда я делаю, обмыться для закалки и здоровья ключевой водой. Она вылупилась, даже губа отвисла от восхищения и возбуждения – не часто доводилось, наверное, видеть тело настоящего мужчины - говорит воркующим голоском, и клычки нежно подрагивают:

- Жил бы в городе, подрабатывал бы в анатомическом театре.

Это она правильно подметила: студенты с меня Геркулеса срисовывали бы. Поднял руки, напрягся и выпятил мощные бицепсы буграми на сантиметр, чтобы полюбовалась, и бодро пошёл к ручью. Там, вздрагивая всей шкурой от предстоящей самоэкзекуции, обернулся с надеждой, что не смотрит – где там! пялится! и как не стыдно! Пришлось загородиться собственной задницей, наклониться пониже, стоически плеснуть слегка на грудь и сразу растереть обмоченную ложбинку, потом спокойно вымыть руки и лицо, сделать несколько энергичных гимнастических упражнений, как я всегда делаю, когда кто-нибудь смотрит, и ещё бодрее вернуться. Вижу, я поверг её в прах.

- Я тебе, - воркует, - торт тогда оставила, а ты не пришёл, почему?

- Не мог, - объясняю сухо, - была деловая встреча во Дворце культуры с одним влиятельным человеком – у нас с ним оказались общие интересы. А что с тортом-то?

- Съела.

- Вкусно?

- Очень, - Саррочка осторожно облизнула губки, чтобы не поцарапаться о клычки. Она явно в меня втюрилась, что и не удивительно: все женщины поочерёдно в меня втюриваются – Ангелина, Алевтина, Верка, Маринка… не перечесть. Втюрилась и бесстыдно клеит, не иначе, узнала про квартиру, которую мне выдают вне очереди как выдающемуся специалисту.

- Я у тебя переночую? – навязывается внаглую.

Но я успел уйти в глухую защиту и разыгрываю изящный эндшпиль:

- Нельзя, - решительно отказываю в крове бездомному и объясняю почему: - Если бы ты была просто инженер – другое дело. Но ты – секретарь, и мы не имеем права компрометировать секретаря комсомольской организации, бросать пятно на его репутацию и светлый облик всего комсомола. Народ у нас знаешь, какой? Разнесут по тайге невесть что, пойдут лишние разговоры, не отмоешься. Так что лучше тебе заночевать у Алевтины.

У неё от злости и обиды аж слёзы на глазах выступили и морду перекосило по диагонали.

- Дурак! – обзывается, не найдя достойного возражения. – Идиот! – и я радуюсь тому, что я есть. – Больно ты мне нужен! – влазит в палатку, вылазит с мешком и рюкзаком – оказывается, уже устроилась! – и чапает на ту сторону ручья, но у кострища останавливается, чтобы перехватить ручки. – Отчего ты такой колючий?

Чтобы доказать обратное, подхожу и от всей души интересуюсь:

- Есть хочешь?

Знаю: пожрать она – дока, замуж возьмёшь – одни убытки.

- А что у тебя? – спрашивает, бросив на землю ношу и надеясь, что я, наевшись вместе с ней, передумаю и оставлю у себя. Женщины – не то, что мужики-слабоволки, до конца за своё борются.

Я поднял крышку кастрюли у костра.

- А-а… шрапнель, - объявляю.

- Какая шрапнель? – не поняла она, не зная фирменного таёжного блюда.

- Суп гороховый, - объясняю. – Только он с утра загустел, ножом резать придётся – пудинг будет. Хочешь пудинга?

Она опять срезала меня змеиным взглядом, поклацала клыками, подхватила имущество и окончательно двинула к тем.

- Да пошёл ты! Ешь сам.

Ничего не оставалось, как выполнить комсомольское поручение и приняться за готовку каши для своих, раз чужие отказываются.

Пришла вторая красотка, поздоровалась чин-чином.

- Чем вы так разозлили Сарру?

Так, думаю, сработала женская солидарность.

- Пришлось, - отвечаю, - напомнить товарищу, - и подчёркиваю слово интонацией, - что идейная линия секретаря комсомольской организации не должна иметь зигзагов.

- А зигзаг, - улыбается, догадываясь, - это вы?

Я помалкиваю: не хватало мне ещё секретаря парторганизации наставлять на идейный путь. Она-то обязана знать, что у нас – коммунистов, нет ничего личного, всё личное давно растворилось в общественном и производственном на благо всего трудового человечества и на страх всему эксплуататорскому капиталистическому, и потому плавно меняю тему:

- Алевтина Викторовна?

- Слушаю.

- Что это за известняковая скала в углу прошлогоднего участка, на которой я шмякнулся?

- Вам лучше знать, - съехидничала Алевтина. – А почему она вас заинтересовала? – полюбопытствовала прежде, чем ответить.

Не люблю, когда на вопрос отвечают вопросом. Но такова женская натура.

- Там у нас два маршрута не доделаны, - не говорю всей правды, - завтра пойду.

Она заскучала, что-то обдумывая неприятное.

- У наших – тоже, но Кравчук отложил до удобного случая, чтобы не отвлекать бригады от выполнения месячного задания. – Слегка обозначила вертикальные морщинки выше переносицы и спросила меня и себя: - Сходить с вами, что ли?

Не знаю, как она, а я не возражал, но поопасил:

- Тропы нет, так что пойдём – понесём на себе. День ходу, ночевать придётся у костра. Вы одна собираетесь?

- Свободных рабочих нет.

- Назад придётся тащить пробы, выдержите?

- Обещаю, - улыбается, - что не шмякнусь. А вы – один?

- С пацаном, - успокаиваю. – Поможем. Про скалу-то расскажите.

Она присела на чурбак у самого костра и, жмурясь от жара и дыма, разочаровала:

- Рассказывать-то нечего. Съёмщики предполагают, что это громадная глыба.

- Откуда она такая свалилась? – удивился я.

- Вот вам, геофизикам, со своими приборами, которые якобы видят на глубину, и ответить, - ехидничает снова.

- Обязательно ответим, - обещаю, - для этого и иду.

Она засмеялась.

- Скромности, однако, вам не занимать.

- На скромных, - парирую, - пашут.

Но тут вернулись мои общипанные таёжными маршрутами орлы, и занимательную пикировку пришлось прекратить. Молодцы так ухайдакались, что, не переодевшись и не умываясь, сгрудились у костра и навалились на кашу, и я присоединился за компанию, и Алевтине наложили, но она отказалась. На вкусный запах приволокся лектор, и той предложили, но она, метнув на меня испепеляющий гневный взгляд, отказалась, и – слава богу!

- Товарищи, - обращается к орлам, - через полчаса все на лекцию о международном положении, - и, гордо выпрямив спину, покинула лекционный зал. Впервые обратил внимание, что сзади она ништяк, чувиха на ять: стройная, плечики развёрнуты, ножки прямые и попка аккуратненькая, чуть-чуть заманчиво двигается слева направо – есть на что посмотреть. И почему бабы сзади все очень и очень, а спереди – реже, чем через одну? Наверное, для того, чтобы мужики не знали, за кем гонятся. Что было бы, если бы жён выбирали сзади? Какой-нибудь, запалившийся, догнал и торк в спину пальцем: - «Эта!» А та поворачивается, и – о боже! – Сарра с клычками. Он, конечно, сразу вопит: «Пусть повернётся обратно! Так жить будем». Но цивилизация развивается, а с ней и бабские ухищрения. Теперь они стали править вывески. В первую очередь занялись самым ненужным органом – башкой: кудрявят и красят волосы, причём делают это не для нас, мужиков, ценителей природной красоты, а для соседок - чем кудрявей и рыжей, тем кажется себе афродитистей, хотя на самом деле – пугало пугалом. В капиталистических странах капиталистки вообще дошли до ручки и вместо своих волос, выпавших от эксплуататорской жизни, напяливают парики, по нескольку штук на неделе. И накрасятся-намажутся так, что никакой брачный свидетель не признает отмытую невесту. Придёшь домой с суженой, она волосяную шапку – под кровать, морду мокрым полотенцем утрёт, и кричи, что подменили. Нате вам, боже, что никому не гоже! Какие уж тут дети! Женился взаправду, а живём понарошку. Правильно, что у нас на предприятиях запрещено появляться в макияже, а то и не разберёшься, кто пришёл сегодня, а кто завтра, и нет ли подмены. Никакой учёт невозможен. Нет, я – парень ушлый, я прежде, чем брать замуж, всю ощупаю и сзади, и спереди, чтобы не было подставных деталей, за волосы подёргаю обязательно и только тогда скажу своё решительное: «Нет!» Хорошо бы жён выбирать… в бане, там не подсунешь, чего не надо. Я даже сделал пару шагов, торопясь занять очередь…

- Иваныч, - останавливает некстати Степан, - посмотри журнал, всё ли так, как надо. - И Валя тоже протягивает свой.

Пришлось отложить интересное занятие и вернуться к неинтересным должностным обязанностям. Пошёл в палатку. Записи у обоих чистые, правильные, но разные. Фатов – поразвитее и сразу усёк рациональную методу наблюдений на точке: два раза измерь, четыре раза запиши. А Сулла, наверное, не понял того, что ясно и без разъяснений, и шпарит по инструкции – по четыре измерения на точке, сдерживая выполнение страной пятилетки в четыре года. Чувствуется в парне тлетворное влияние загнивающих голубых кровей римской династии. Пришлось звать Стёпу-недотёпу и объяснять ещё и мне, что измерять четыре и два раза – не одно и то же, а записывать – одно. С трёх объяснений хохляцкий потомок цезарей понял и так обрадовался, что готов был бежать попробовать на маршрут ночью. И мне науки не жалко, мне по должности надлежит делиться передовым опытом. Пока разобрались, где лучше четыре, а где два, настало время просвещения.

- Товарищи! – орёт Сарнячка. – Попрошу собраться. – А чего орать, когда аудитория – раз-два и обчёлся: моих пятеро, я – за двоих можно считать, да Алевтина сбоку-припёку в качестве бесплатного наблюдателя. На той стороне, кроме одного сторожа, не интересующегося международными склоками, пусто. Лекторша со строгим умным лицом садится на чурбан и кладёт на колени потрёпанную кипу печатных листов просветительского доклада, взятого, конечно, напрокат в райкоме и годного по содержанию на всю пятилетку. Их там с таким расчётом и кропают, чтобы раз и навсегда отмылиться и не отвлекаться от планов и отчётов. Эти шедевры политического пустословия представляются мне словопроводным краном, из которого текут, сменяя друг друга одинаково незапоминающиеся фразы и определения, от которых быстро и приятно погружаешься в сонный транс, когда слушаешь и не слышишь, спишь, а глаза открыты, и ничего не воспринимается. Вот и сейчас Сарнячка открыла кран, и понеслась душа в рай, а мозги в летаргическое состояние. Сидят парни неподвижно, глаза остекленели, в них яркие отблески костра и ни единой живой искры. Так и прочухали в полудрёме с час и ещё бы могли, одеревенев, но лекторша как гавкнет:

- Вопросы есть?

Хуже нет этого заключительного обращения на собраниях. В помещениях есть за кого спрятаться, а здесь – все семеро перед требовательным взглядом докладчицы. Пришлось отдуваться младшему.

- А страна такая – Занзибар, - спрашивает Сашка, встав и зардевшись от внутреннего волнения, - она в каком лагере? В нашем или в ихнем?

Вот парень! Не зря школу бросил. Бедная Сарнячка опешила и стала лихорадочно рыться в докладе, но там на всех страницах упоминаются только четыре страны: СССР и соцлагерь, США и каплагерь. Пришлось мне, эрудиту-международнику, спасать незадачливого лектора:

- Все занзибары, - объясняю, - за нас, а все занзибароны – за них.

Сашка удовлетворённо хрюкнул и сел, радуясь такому простому разрешению мучавшего вопроса. Но, как всегда, мой триумф испортила Алевтина. Улыбается подло и вякает вслух, хотя могла бы и потом сказать мне на ушко, чтобы не подрывать авторитет руководителя:

- Такой страны, - говорит, - нет.

Вот ведьма! Хотел я вступить с ней в неопровержимую полемику о стремительно развивающейся государственности в Африке, но помешал цезарь.

- А если, - спрашивает Сулла у Сарнячки, надувшейся как медуза Горгона, - случится атомная война, то нам куда? Куда драпать? – Лекторша аж позеленела, и клыки угрожающе вылезли до предела, никак не врубится – всерьёз он или подсмеивается. В обоих случаях ответить нечем. Опять приходится выручать мне:

- На совещании руководящего состава района, - делюсь страшным секретом, - решено, что в случае внезапного атомного нападения всем драпать в подземные выработки рудников.

- И что, - не унимается дотошный недотёпа, - долго там сидеть?

- Да нет, - успокаиваю, - лет 150: к тому времени радиация ослабнет вдвое и станет полувредной.

Стёпа ещё хотел что-то уточнить, но его перебила Алевтина, опять влезшая не в своё дело:

- Василий Иванович, - говорит, - шутит. – Ничего себе шуточки: разговор идёт о жизни и смерти, а она на шуточки сворачивает. – Главное, - теперь она объясняет, - не надо паники. Не надо никуда драпать. Если случится атомное нападение, нам объявят и расскажут, что делать. В конце концов, не так страшен чёрт, как его малюют. Советскими учёными, - тоже делится страшным секретом, - доказано, что обычный газетный лист надёжно защитит от прямой радиации. – И я сразу представил, как вся страна, всё человечество ходит, обёрнутое газетами. Правда, как-то не верилось, что от «Правды» будет какой-то толк. Но, чем чёрт не шутит, надо будет запасаться печатной защитой, другой-то нет.

Смотрю, моих раззудило: Фатов лезет с вопросом:

- Мы, - говорит, - ещё до войны построили социализм. – Это он-то? Когда ему от силы было лет пять-семь. – Так? – Сарнячка с готовностью кивает – это она и без доклада помнит. – Потом, - продолжает свою мысль Валя, - была война, а с ней и страшнейшая разруха, так? – И опять лекторша согласна. – После этого теперь мы где? – Сарнячка непонимающе круглит глаза. – По-прежнему в социализме или уже до него?

Вот завернул! Мне и самому стало любопытно узнать, где мы? Но тут, как всегда, на самом интересном прерывают. Зачавкали, затукали копыта, и в лагерь вступила конница Горюна. Обрадованные парни шмыганули по палаткам, и я так и не узнал, где живу – при социализме или уже до него.

Пошёл, огорчённый, встречать Радомира Викентьевича.

- Топографов перебазировал, - докладывает. – На завтра Кравчук дал заявку. Вы как?

- Уходим завтра с Сухотиной на старый участок.

- Повремените, - предлагает, - два дня, подвезу.

- Нет, - отказываюсь и объясняю: - Туда полдороги без тропы – овчинка выделки не стоит.

- Как знаете.

- Каши хотите?

- Нет, - отказывается, – топографы подарили огромный кусок варёной изюбрятины, так что приходите вы ко мне. С вас – кипяток.

Через полчаса, управившись с лошадьми, мы лежали рядом в его низенькой мини-палатке и рвали зубами дикое мясо. Вкусно – аж жуть!

- Женщины, - интересуется, - пришли по делу или ещё зачем?

- Зальцманович, - объясняю, - ещё зачем.

- Знаете, - помолчав, говорит медленно, словно раздумывая – сказать или нет, или – как сказать, - я бы не советовал вам быть с ней или при ней чересчур откровенным.

- Почему? – удивился я, пережёвывая последний кусман.

Он опять помолчал немного.

- Дело в том, - объясняет, - что я дважды встречал её, когда приходил отмечаться в контору КГБ.

- Ну и что? – не придал я сообщению ни малейшего тревожного значения. – Мало ли по каким комсомольским делам она заходила.

- Возможно, - согласился профессор. – Но зачем прятать лицо? Почему она не хотела, чтобы я её узнал?

Теперь молчал я, переваривая зреющую неприятную догадку с приятным мясом.

- Вы думаете?..

- Ничего я не думаю, - уклонился Радомир Викентьевич по-интеллигентски от постановки точки над «i». – Просто советую присмотреться и не говорить лишнего.

Позже Сарнячка зашла ко мне в палатку.

- Распишись, - просит, подавая комсомольский журнал, - что я прочитала лекцию в твоём отряде.

Я безмолвно расписался, старательно пряча глаза, чтобы не выдать скопившуюся в душе ненависть.

- Вы завтра уходите?

- Хочешь с нами? – издеваюсь, зная, что ей такая прогулка не под силу.

- Я с тобой, - грубит, вспылив, - и на край света не пойду. – Разворачивается и топает наружу, а я вижу, что и ноги у неё кривоваты, и спина горбится. Нет, я в такую пальцем не ткну.

Конец первой части

Часть вторая

- 1 -

Трое уходили в туман. Впереди лёгкой танцующей походкой уверенно шёл, цепляясь длинными ногами за все торчащие растительные выступы, вождь Длинный Лопух. За ним почти неслышно продвигалась, не отставая ни на шаг, женщина, просто – Женщина, потому что женщина. За ней, замыкая группу, сонно спотыкаясь о корни, которые пропустил вождь, и, натыкаясь на ветки, от которых уклонилась женщина, брёл Сашка Сонный Ленок. Рассвет только-только нарисовал вершины дальних могучих хвойников на голубовато-сизом воздушном холсте, всевышний электромонтёр, проспав, не успел погасить все звёзды, а бронзовая луна, торопясь, застряла в верхушках кедрачей. Шли налегке, взяв только самое необходимое. В заплечной торбе вождя надёжно покоилось, завёрнутое в сменную одежду, самое драгоценное – волшебный глаз, видящий сквозь землю, а на плече удобно лежал, так что приходилось всё время перекладывать, магический треножник для глаза. Ещё вождь пёр драный двухместный брезентовый вигвам, короткий полог и три спальных чехла из тёплого хлопчатобумажного меха, а остальные двое – посуду из древнего почерневшего серебра, свою пересменку, пшённый и злаковый пеммиканы, специально приготовленное калорийное мясо в наглухо закупоренных жестяных сосудах и ещё кое-что, недостойное упоминания. Вообще-то груз должна нести на голове женщина, чтобы у воинов были свободны руки и поднята голова на случай встречи с чужими враждебными племенами, обитающими в пойме реки. Но вождь, скептически осмотрев выю носильщицы и общий груз, побоялся, что силовые пропорции не будут соблюдены и придётся воинам тащить и груз, и женщину. Поэтому всё распределили поровну: вождю – большую часть, Ленку – поменьше, а Женщине – совсем мало. Но она и с малым шла, согнувшись в три погибели. Такой в племени не место. Вождь знал это, она – нет. Троица шла на священную скалу, чтобы принести жертвоприношение богам в залог удачного сезона. Жертвой должен стать один из трёх. Вождь, естественно, отпадал сразу. Сашке предстояло таранить назад камни и пробы. Оставалась – женщина. И она не знала. Группа была хорошо экипирована и вооружена. На ногах у каждого лёгкие и прочные кирзовые мокасины, а тело надёжно прикрыто одеждой из выделанной хлопчатобумажной кожи. Вождь имел огненный гром образца одна тысяча девятьсот стёртого года и короткий томагавк. Женщина несла смертоносный молоток на длинной метательной ручке, а Сонный Ленок никогда не расставался с набором рыболовных крючков. И у всех троих пояса оттягивали короткие остро отточенные мачете в кожаных чехлах. Шли в неведомые враждебные места, и предосторожности не были лишними.

Скоро услышали глухой рёв реки. Туман всё густел и набирая скорость, подстёгиваемый солнцем, рвался вверх по долине, туда, откуда с нарастающей силой катился поток, сметая и унося прошлогодние завалы и подмывая берега. Противоположный берег терялся в зыбком движущемся мареве, и казалось, что мир разделился надвое: тот, что на том берегу, и этот, на этом. Не верилось, что не пройдёт и двух недель, как река успокоится, обмелеет, и мир благополучно воссоединится. А пока на реку страшно смотреть. От стремительно убегающей воды кружилась голова, и казалось, что берег с такой же скоростью уходит из-под ног в противоположном направлении. Вся долина до краешка заполнена мутной водой, и по ней, обгоняя друг друга, сталкиваясь и вздымаясь концами вверх, плывут подмытые и сломанные стволы умерших деревьев, и крупные коряжины. Там, где воду сдерживают заторы, кипит пена, выбрасывая жёлтые хлопья. Жутко и весело. Безумно хотелось прыгнуть в реку и наперекор стихии переплыть стремительный поток, но сдерживала трезвая мысль, так свойственная моему уравновешенному характеру: зачем?

А пока пошли вниз по течению, вернее, поплыли в вязком липком тумане, то и дело отирая лица. Тропа то опасно приводила к обваливающемуся берегу, то уводила в хилую поросль, росту которой мешали постоянные туманы. Когда промокли до нитки и в сапогах захлюпало, тропа отвернула от реки и потянулась, петляя между деревьями, вверх по берегу ручья. Настырный туман, наконец-то, отстал, и здесь буйствовало яркое утреннее солнце, обрадованное вышедшим людям. Взбодрённые путники прибавили шагу, подсыхая на ходу и с опаской посматривая на знакомый ручей, который словно подменили. Прошлым летом я спокойно переходил его в кедах по камням, а сейчас не стал бы и в водолазном скафандре. Вода шла по верху камней, то и дело волоча их по дну, собирая в каменные заторы, и с шумом переливалась через самой же устроенные пороги.

Скоро пришлёпали в старый лагерь.

- Приваливаемся, - командую, с трудом стаскивая рюк, но мои спутники и так уже лежат, привалившись спиной к неснятым рюкзакам. – Вставайте, вставайте, - не даю расслабиться, - переоденемся, мал-мала почавкаем, чаю похлюпаем и через час опять тронемся. – Смотрю, они согласны и так час пролежать и даже больше. Пришлось расшевелить личным примером, заставив Алевтину подняться, отвернуться и удалиться в ближние кусты. – Сашка, тащи дрова для костра, - и тот, кряхтя, поднялся, - чай сварганим со сгущёнкой.

Алевтина вернулась сухая, весёлая и бодрая. Мне понравилось, что она, старшая и более опытная, ни в чём мне не перечит, подчиняясь как лидеру, и я стал задумываться, не обойдутся ли боги без жертвы? Переодевшись, все повеселели. Настоящие таёжники хорошо знают, что тайга – это не только глухой лес, но и постоянная отвратительная мокрота. Утром и вечером – туманы и обильные росы, а днём – частые короткие ливни, а то и затяжная морось. Так что воздух сырой даже тогда, когда светит солнце. Никогда нет возможности вздохнуть полной грудью.

Через полтора часа, успев слегка вздремнуть, мы пошли дальше полого вверх, обливаясь не туманом, так потом. Ноша казалась тяжелее, а ноги, несмотря на отдых, слабее. Добрались-таки до заветного поворота на знакомую до чёртиков магистраль, легко перешли вброд ручей, только-только набиравший здесь мощь, и поползли по диагонали на едва прикрытый кустами склон сопки. Ума не приложу, как я, безногий, умудрился здесь спуститься, не покатиться.

Лезть было трудно. Мало того, что мешали засохшие острые будылья, оставленные топографами, так ещё почва, небрежно укреплённая редкой растительностью, покоилась на скрытой предательской осыпи. Плоские камни хотя и притёрлись друг к другу за много-множество лет, а всё же то один, то другой норовил выскользнуть из-под неверно поставленного сапога. Чем дальше мы не шли, а ползли – через одну сопку, вторую, третью - тем ниже склонялись головы и горбились спины, и когда носы начали почти задевать за обрезки кустов, пришлёпали, наконец, на нашу памятную ночёвку с Марьей. Оглядываюсь – никаких примет. Как быстро исчезают с лона земли следы героев! Сбросив рюкзак, Алевтина, улыбаясь – неужели не вымоталась? – говорит:

- Давно так хорошо не ходила. - Нашла чему радоваться! – Да ещё в хорошей компании, - и я окончательно решил не кормить богов, тем более что они явно не наши, не советские.

Вечером, когда темнота сгустилась до кромешной, мы, осоловев от сытной пшёнки с тушёнкой и чая со сгущёнкой, дневного изматывающего марша, чистейшего воздуха, перенасыщенного озоном и фитонцидами целительной хвои, от умиротворяющего пламени и тепла костра, жарящего в открытую настежь палатку голые ноги и всё тело, от удовлетворения всем сделанным за день, лежали рядком на лапнике, застеленном брезентом, и балдели без единой мысли, лениво созерцая частичку беспокойного звёздного неба, тревожащего тайные сокровенные уголки душ. Как ни странно, но спать никому не хотелось, даже мне – отъявленному засоне – обидно было бы заснуть в такую ночь. Хотелось хорошего душевного разговора на полутонах. С Сашкой не получится, он ещё не созрел для душещипательных бесед. В такую ночь говорить надо только с женщиной. Говорить о возвышенном.

- Алевтина Викторовна? – кличу мучающуюся в бессоннице даму.

- Да, - с готовностью отзывается она, тоже не прочь потрепаться.

- Вы знаете про Зальцманович?

Алевтина долго молчала, соображая, наверное, соврать или сказать правду. Наконец, склонившись к последнему, ответила:

- Знаю, - она ничем не рисковала, так как третий лишний, лежащий между нами, ничего не петрил в тайном разговоре.

- Зачем ей это? – спрашиваю сердито.

Собеседница снова молчит, перебирая варианты гипотез, и неуверенно выдаёт одну:

- Наверное, как и всякому, хочется как-то выделиться. У девушки, надо сказать, гипертрофированное честолюбие.

- Ну и шевелила бы ногами и руками, - продолжаю злиться, - а не ими, так мозгами.

Слышно было, как Алевтина усмехнулась:

- К сожалению, с этим у неё серьёзные проблемы.

Теперь замолчал я, поставив жирный крест на товарище Зальцманович.

- Отчего это, - обобщаю тему, - человек – общественное животное, а жить в коллективе не любит и не хочет?

- Да всё оттого же, - теперь злится она, - у каждого слишком много самомнения, честолюбия, себялюбия, сребролюбия и других «любий», а попросту – элементарной зависти.

- Верно, - согласился я. – Я думаю, на свет люди появляются с природными инстинктами коллективизма и общественного выживания, а потом, в противовес, у них развивается эгоистический разум, который диктует совсем другие нравственные нормы и правила поведения: эгоизм, рвачество, обман, жизнь за счёт других. Так было, и так, похоже, будет всегда. Равенство – утопия.

Она опять долго молчала: конечно, не так-то легко признаться в напрасно прожитой жизни.

- Наверное, - мямлит еле слышно и сразу поправляется: - Но очень не хочется в это верить.

Оба молчим, понимая, в чём иносказательно пришли к согласию. Можно бы сознаться и в открытую, поскольку третий, у которого инстинкты пока преобладают над разумом, преспокойно дрых, сопя в обе дырочки.

- Мне хотелось бы, чтобы вы занялись у нас комсомолом, - ни с того, ни с сего выдоила пренеприятную мыслишку Алевтина. От неожиданного лестного предложения я сел и резко, непримиримо кинул в темноту, даже Сашка перестал сопеть:

- Нет! – и обидно добавил, чтобы разом пресечь возможные уговоры: - Думаю, я уже вырос из панталончиков, - и успокоившись: - Мне с моим прямолинейным характером лидером нельзя быть – распугаю. Да и общественную работу не только не люблю, но и считаю, что она вредит производству. – Это была уже неприкрытая грубость. Но как с ними, женщинами, иначе? Начали за здравие, а кончили за упокой. – Давайте спать, завтра рано вставать. – Выбрался из палатки, подбросил в костёр пару дровин потолще, надел носки и, повернувшись набок, начал вторить соседу.

Утром решил бесповоротно: жертвоприношению – свершиться! Сейчас встану и сделаю секир башка дурной бабе. А как назвать, когда она со своими честолюбиями, себялюбиями, меня-не-любиями грубо растолкала на самой сладкой утренней дрёме: «Вставайте, начальник!» Да как посмела! Я и не спал вовсе. Что она, не знает, что начальники всегда опаздывают? О-хо-хо! Вставать, однако, надоть. И Сашки, негодника, рядом нет. Не мог по-дружески чуть тронуть, я бы и проснулся и всех разбудил. О-хо-хо! Всю ночь на одном боку – не каждый такую нагрузку выдержит. Не могли перевернуть, помощнички! И не видел, кто дрова подкладывал в костёр, кто полог задёрнул. Не я, это уж точно.

А снаружи-то солнца – тьма! Огромное, красное, придвинулось близко и светит – аж в глазах рябит. А не греет. Бр-р! Так, кашу сварили, не надо нагоняя давать, а жаль. Опять пшёнка? Жаль, что другой крупы нет. Мяса вбросить не забыли? Снял крышку с кастрюли, посмотрел – не забыли. А жаль! Одежда вчерашняя на стояках сушится, развесили, а жаль. О-хо-хо! Чайник кипит, бесится, не могут отставить, придётся самому. Всё – самому! Глаз да глаз нужен.

Как ни крути, а умываться к ручью придётся идти. Алевтина готовит мешочки под пробы, Сашка колет дрова в запас, никому и дела нет до начальника, некому посочувствовать. Вода в ключе почему-то парит. Что за чёрт, за ночь ключи горячие прорвало? Осторожно сунул один палец – о-го-го! – «горячая»! Аж судорогой от холода свело. Пришлось второй рукой разгибать. Не могли воды согреть, помощнички! Всё сам! Быстро сунул обе ладони в воду и к лицу. Всю морду ошпарило. Хватит себя истязать, вечером умоюсь, всё равно потеть. Кошка, вон, умница, всегда после еды умывается.

Решили маршрутить кодлой. Мне так спокойнее: никто не потеряется. За Сашку я не боюсь, он привязан ко мне измерительным проводом, а вот Алевтина… В прошлом году она уже терялась однажды. Правда, и нашлась сама, по темноте, когда мы, устав орать и стучать по вёдрам в лагере, утомились искать и сели ужинать. Хитров не пожалел двух патронов. Если сейчас потеряется, мы с Сашкой вдвоём её не приорём ни за что. Пусть лучше будет рядом под моим неусыпным оком.

- Вы что, - щерится Алевтина, догадываясь, - опасаетесь, что я заблужусь?

Ничего подобного!

- После маршрутов заблужайтесь на здоровье, - разрешаю, - а пока, - прошу, - не надо.

Она смеётся, понимая.

- Слушаюсь.

Так и застолбили кагалом, как я решил: мы с Сашкой прокладываем маршрут и делаем магнитометрические измерения, а она плетётся следом, отбирает геохимические пробы и образцы горных пород и складывает в свой и в Сашкин рюкзаки. В общем, мы с ней пашем и сеем, а Сашка жнёт и собирает урожай – на него закроем двойные наряды. Ещё раз строго предупреждаю:

- Отклоняться по маршруту и отставать не более, чем на «ау». Привязанный Сашка не возражает, она – молчит.

Пошли по крайнему маршруту с тем, чтобы вернуться по неоконченному мной через известняковую скалу. Теплилась надежда, что удастся найти сброшенный магнитометр, отремонтировать и вернуть имущество партии. Поэтому и пошли в обход, чтобы меньше тащить находку.

Магниторазведчики начали в охотку, резво, то и дело поневоле сдерживаясь на «ау», но после половины маршрута застопорились, нарвавшись на бешеную аномалию. Подвижная шкала прибора убежала в отрицательное поле, и пришлось возвращать её компенсационным магнитом, а потом возвращаться для детализации и пополнения Сашкиных нарядов. Только вернул шкалу, как она смылась в положительное поле. Опять компенсирую, опять детализирую – пошла маята с челночным дёрганием с места на место, два шага вперёд, один назад, идём по-ленински. Алевтина догнала, интересуется:

- Чего это вы елозите на одном месте?

- Громадный магнитный объект нашли, - объясняю, употев от беготни. Даже Сашка язык высунул, еле успевая записывать. – Типа интрузива основного состава. – И дую дальше. За взгорбком положительная аномалия кончилась такой же отрицательной, как и начиналась. Можно передохнуть и осмыслить находку. – Залегает близко к поверхности, - делюсь ценными сведениями с Алевтиной, которая бродит вокруг, ковыряя молотком сама не зная зачем. Заглянул в трубу окуляра и сообщаю: - Не более 100-200 метров. Контакты вертикальные, корнями уходит на невидимую глубину. – Ещё внимательнее посмотрел в трубу, несколько раз отстраняя и приближая зоркий глаз: - Нет, не видно на сколько. Похоже – в мантию.

- А из чего состоит? – жадно спрашивает Алевтина.

Опять заглянул в трубу.

- В основном, из тёмноцветных минералов: пироксена, роговой обманки, оливина, - вспоминаю прочитанное в книжках. – Но есть и светлые, слюдистые, - какие, убей не помню. – А ещё - золотистые. – Посмотрел в трубу более внимательно: - Возможно, пирротин или пирит, - и в изнеможении оторвался от всевидящего прибора.

Она в диком восторге! Ещё бы! У них, у геологов, все определения на ширмачка, с точностью «может быть, а может нет». Даже когда месторождение открыто, и то о нём знают приблизительно. Не больше и тогда, когда оно выработано. Читали, помним. Говорят, не стыдясь: молодые отложения, не старше десяти миллионов лет. Ничего себе интервальчик! Или: неглубокое залегание, порядка первых километров. Всё неглубокое: и то, что лопатой копать, и то, что никакой подземной выработкой не достанешь. Конечно, что с них, питекантропов науки, возьмёшь? У них и приборы-то: кайлометр, молоткометр, лупометр… Смехота! Архаизм. В корне надо менять современную идеологию геологических изысканий и смело переходить на новейшие и точные геофизические методы.

- Попробуем определить, что вы нашли, - гоношится питекантропиха и начинает смешно торкаться молоточком в пределах аномалии. Вот дурёха! Она что, думает продолбать им на 100метров? А пусть! Вредности убавится. Сидим мы с Сашкой, посиживаем, наблюдаем за её тщетными потугами, отдыхая от мирового открытия. А Алевтина перебралась на взгорочек и там усиленно молотит, да так старательно, как будто знает, где надо.

- Есть, - сообщает буднично, выпрямляясь и отирая трудовой пот со лба.

- Что есть?! – кричу, вскакивая. – Месторождение?! – радуюсь. – На Ленинскую? – и бегу, чтобы застолбить первым.

Алевтина, не обращая внимания на мои экстазные вопли, вертит перед глазами какие-то остроугольные камушки, достала из кармана лупометр, смотрит на них через него.

- Похоже, диориты, - рассуждает сама с собой – держит перед глазами, а не видит что, - сильно осветлены. – Берёт другой камушек: - Может, и грано-диориты. – Ещё берёт: - А это настоящее габбро и тоже с изменениями.

Короче: женщина – она и есть женщина, никогда не ответит так, как надо. Всю мою эйфорию разом сдуло. Пуф – и нету!

- И чё, - спрашиваю уныло и зло, - с этой габброй делать?

Она перестала молотить по древним камням, села поудобнее и отвечает, и опять не так, как надо:

- Если, - говорит, - габбро где-нибудь пошло по скрытому глубинному контакту с теми известняками, с которыми вы близко познакомились на горе, то вполне вероятно образование мощной зоны скарнирования. И если в эту зону проникли рудные растворы из глубинного рудообразующего источника, то вполне возможно образование скарновых рудных тел.

- Если бы да кабы! – взрываюсь я, словно она стибрила у меня месторождение. – Нельзя, что ли, толком сказать, что там есть?

- А зачем говорить? – улыбается ехидно. – Посмотрите в свою трубу – увидите.

Так бы и врезал промеж глаз, да нельзя – женщина. И маршруты не кончены, пробы тащить некому. Подождём до вечернего жертвоприношения. Встаю и с неохотой в отяжелевших ногах двигаю дальше по маршруту, а он после взгорка спускается вниз и скрывается в зарослях ручья, и весь спуск закрыт каменной лавиной.

Крупные угловатые обломки глубокой древности, почерневшие, заплесневевшие и покрытые тонкой плёнкой лишайников, лежат внавал. Не то, что треногу, ногу устойчиво не поставить – того и гляди шатнётся какой-нибудь, потеряешь равновесие и считай шишки и ссадины. Настроение и без того паскудное, а тут ещё этот природный бардак. А ещё говорят: в природе всё гармонично! Дулю! Гармонично в парке культуры. Спускаюсь, не оглядываясь, тащу за собой упирающегося Сашку, пока не почувствовал под ногами надёжную мягкую почву и можно стало присесть и унять противную дрожь в напряжённых ногах. Э-хе-хех! Старость – не радость. Гляжу, а Алевтина ещё наверху. Слабосильно, двумя тоненькими руками, упираясь хилыми ногами, отворачивает булыги в надежде добыть горсточку древней минерализованной пыли пополам со мхами, а и такой нет. Вот что значит отсутствие передового производственного опыта. Кравчуковские стахановцы в таких случаях делят одну пробу на три-четыре или сбегают на край курумника и принесут оттуда взамен. Какая разница: земля – она везде земля. А Алевтина не знает. Пойти, что ли, подсказать ей? Или дать помучаться за то, что обманула с месторождением? Встал, кряхтя, полез орлом навстречу, еле передвигая занемевшие костыли. Стали вдвоём делать каменные норы, выскребать, ломая ухоженные когти, мелкий щебень с какой-то непонятной рыхлятиной. В лаборатории раздолбят, сожгут, сделают геохимический анализ и – нет ничего! Зря надрывались. Такая наша жизнь: тонна породы – грамм руды. Когда спустились, дали и ей возможность посидеть. Ничто её не берёт: сидит и лыбится, довольная.

Конец маршрута остался за ручьём, тем самым, в верховьях которого был наш вигвам. Здесь водный поток пошире, но перейти вброд можно. Потом попёрли, торопясь, по магистрали, которая с трудом угадывалась в густых зарослях калины, шиповника, чёртова дерева и других дьявольских кустов, цепляющихся за одежду и лупящих по лицу. Небрежно сделанные затёсы на тонких стволах клёна, берёзы, тополя, осины почти не видны, ёлки пачками натыканы на дороге, ноги путаются в зарослях высокого засохшего папоротника и сухой травы. То и дело спотыкаешься об упавшие стволы и ветки, оголённые гнилью и скользкие. Хуже тропы в тайге не придумаешь. Да ещё и камни кто-то понакидал как попало, и идти из-за них всё муторнее и муторнее, и так до магистрального кола злополучного маршрута.

Обратно ручей перешли около самых обвалов со скалы. Там он, урча и ворча, с трудом просачивался между гигантскими глыбами, постоянно сверзающимися в русло. Когда подошли вплотную, я удивился: мне казалось, что тогда я прилип к вершине Эвереста, а отсюда в высоту было всего-то метров 100. Ну, не 100, так 50. Двадцать – верных. Мне и этих хватило бы, чтобы превратиться в молодой и прекрасный обезображенный труп, так как на всём пути падения пришлось бы натыкаться на остроугольные известняковые колуны. Смотрел, смотрел снизу – магнитометра не видать. Придётся лезть. А зачем? Зачем мне изуродованный прибор, к тому же благополучно списанный? Зачем мне одно измерение – больше по расстоянию не получится? И всё равно что-то тянет, зудит, толкает. Алевтину с Сашкой послал в обход и, вспомнив кстати, что умный в гору не пойдёт, умный гору обойдёт, покарабкался по природным неровным ступеням, кое-где сходя на убегающий из-под ног щебёночный эскалатор. Добрался до самого вертикального обрыва, нависающего где-то высоко-высоко над самой головой. Если какой валунишко-шалунишка свалится, то вниз покатятся два – он и моя дурная голова.

Ну, сделал замер и что? Огляделся, вижу: ниже под громадным обломком приткнулся мой несчастный товарищ. Еле-еле добрался к нему. Окуляр разбит, зеркальце оторвано, уровни вдребезги, по корпусу сплошные вмятины и царапины, два крепления к треноге из трёх срезаны – как и я, он из последних сил сражался за жизнь. Подхватил его под одну мышку, целый прибор – под вторую, повернулся, встал на камень, чтобы выбраться, а он поехал вместе с ногой. Еле успел возвратить её на место, но как-то неловко: что-то в выздоровевшем колене щёлкнуло, резануло, меня развернуло, и я, сев в каменную реку, потёк вместе с ней, всё ускоряясь, вниз. Руки заняты, пришлось расщепиться ножницами и цепляться за берег здоровой ногой. С трудом удалось, ещё раз развернуло и уложило поперёк русла. Каменный поток даванул на меня сверху и тоже замер. Хорошо, что не перетёк, а то был бы мне уютный каменный саркофаг. Осторожненько, не дыша, сажусь, кладу приборы на берег и на руках выбираюсь на сушу. Фу-ты-ну-ты, лапти гнуты! Резво поднимаюсь на ноги – ого! – коленку-то больно! Вот тебе, бабушка, и Васькин день! Неужели опять разодрал? Пробую сгибать-разгибать – ничего, терпимо. У страха глаза вытаращены! Пробую ещё раз опереться на ноющую ногу – больно, конечно, но не так, чтобы уж очень. Улыбаюсь сам себе: пуганая ворона и упавшего сыра не хочет. Ничего, разойдусь. Со стороны слышится: «Ау!» Вот, уже потерялись, где уж тут болеть! Сел на кусок скалы, собираюсь с духом и думаю. Какая-то ненормальная скала. Будто заколдована. Второй раз одним и тем же коленом шмякаюсь. И тянет на неё. Поневоле поверишь в тёмные силы. Наверняка здесь скрыта какая-нибудь дьявольщина. Какая-нибудь злобная Хозяйка известняковой горы сидит где-нибудь в подземелье и чарами молодых и способных геологических дел мастеров заманивает. Все эти глыбы не иначе как завороженные несчастные. Лицо у неё белое, известковое, в глазах рудные минералы сверкают, губы алые от моей и ихней крови, а одёжка пёстрая, вся из скарнов. Иногда, наверное, на поверхность выходит, чтобы наметить очередную жертву. Наверняка где-нито рядом шастает. «А-у!» - слышу. Вот она! Алевтина! Как я сразу не допёр? Плоская как известняковая плита, белая, не загорит, как ни старается, и каменная, что внутри, что снаружи. А я ещё хотел её на плаху, идиот недогадливый – только бы топор затупил. Вот она, Хозяйка, легка на помине! Пробирается ко мне по глыбам, да так легко, словно впривычку.

- Что с вами? – и в голосе неподдельный испуг.

- Ногу слегка подвернул, - вру. Нечистой силе можно врать.

- Помочь?

Ни в жисть! Ещё превратит в глыбу, и пикнуть не успеешь.

- А где Сашка? – спрашиваю, надеясь, что он возьмёт приборы.

- Наверху.

Вздыхаю.

- Сам выберусь.

Беру приборы в обнимку и медленно продвигаюсь к кустам. Нога ноет, напоминая о Хозяйке, но терпит. Может, стерпится-слюбится с Известнячкой? Вверх лезем не так, как вниз по осыпи: Алевтина налегке взлетает козочкой, а я, перегруженный - старым козлом, опираясь полностью только на одно копыто.

- Давайте, - предлагает милостиво, - я понесу, - тянется к приборам. Но я не отдаю. Принципиально. А в чём тот принцип, не знаю. Принципиально – из вредности. В общем – лезем. Быстро сказывается, да долго делается.

Наверху, оказывается, солнце светит. Сашка, распластавшись, валяется на скале, греется как уж, отбросив рюк и журнал. Увидев меня сквозь глазные щёлочки, медленно, осоловело садится. Я, не тратя нерастраченной ещё энергии на внушение об уважении старших, устанавливаю на скале, подальше от края, ломаный прибор и начинаю укреплять его треногу камнями. Виноватый помощник встаёт и вкладывает свою лепту. Алевтина смотрит и спрашивает в недоумении:

- Зачем?

Вот непонятливая! Объясняю, не прерываясь:

- Я памятник воздвиг себе…

- А-а, - обрадовалась чему-то она и тоже стала помогать. Так и воздвигся он, мой первый памятник, на самом высоком и красивом месте, символизируя неукротимую волю к жизни и бестолковую дурость.

Осталось сделать одно-единственное измерение на той самой точке и – Вася! Идти туда, однако, неохота. Мало ли что ещё придумает нечистая сила! Правда, толкуют, что на миру и смерть красна, но пусть кто-нибудь другой попробует. И памятник поставил некстати, как будто заранее похоронил героя. Как ни понуждаю себя, а ноги не идут. Что делать? Вспомнил: когда что-то очень не хочется делать, постарайся договориться с самим собой, пойди на компромисс с угрызениями совести. У меня, слава богу, это нередко получается. Так и сейчас, кое-как угрыз и встал с прибором в пяти метрах от мыска, быстренько измерил и быстренько отошёл, чтобы не провоцировать Хозяйку.

А она на меня – ноль внимания, уже собралась, и Сашка тоже. И пошли мы, солнцем палимые, по останцу маршрута: они впереди, выдалбливая, собирая и таща пробы, а я сзади пасу, прохлаждаясь с прибором на плече. Нога, подлюга, побаливает, портит победное настроение, но сама идёт. Почва на маршруте нормальная, втроём быстро закончили и, не передыхая, рванули что есть сил, еле передвигаясь, в лагерь. На подходе хватанул в лапу снежку, что ещё не стаял в глубокой ложбинке у тропы в тени густых кустов, утёр потную морду и от полноты чувств петь захотелось. Затарарамил «Лунную» и совсем воспрял, несмотря на ноющее колено. Что ни говори, а жизнь – недурственная штуковина, особенно когда доделаешь отложенное дело.

Было ещё совсем светло. Сашка сразу принялся за костёр, Алевтина ушла к ручью за водой, а я сел на брёвнышко у костра, разулся, с удовольствием пошевелил, охлаждая, запаренными ступнями и с опаской завернул штанину, чтобы оценить размеры бедствия. Колено, как и подозревал, втайне надеясь на обратное, слегка опухло. Вернувшаяся Алевтина увидела, спрашивает заботливо:

- Сильно болит?

Больше всего ненавижу дурацкие сочувствующие вопросы. Чего спрашивать, как будто от этого легче станет?

- Да нет, - отвечаю, - ничё.

- Сейчас, - обещает, - попробуем подлечить.

Подлечить или покалечить? Очень сомневаюсь в её лекарских способностях, а она не сомневается, командует:

- Поднимайте штанину выше.

Стриптиза захотела. Женщинам только бы командовать. Ладно, подниму. А она влезла в палатку, роется там, ищет какое-то снадобье, а может – отраву, у них не поймёшь, пока не окочуришься. Вылезает тощим задом наперёд и волочёт за собой чистую белую тряпку и свой узенький шерстяной шарфик, которым вечно обматывает вечно болящее горло. В больнице я привык к медицинским процедурам, до сих пор боюсь, и потому сижу, жду, оцепенев.

- Без наркоза? – спрашиваю на всякий-який.

- Наркоз, - успокаивает, - будет потом, ещё не вскипел.

Никакого сочувствия и никакой пощады, как у любой женщины. Берёт свою миску, наливает туда принесённой холоднющей воды, мочит тряпку, слегка выжимает и – ляп на опухоль. Ни черта себе! Так и воспаление лёгких получить недолго. Быстро оборачивает поверх шарфиком, закрепляет его и улыбается, довольная.

- Минут двадцать не снимайте.

А руки-то у неё, оказывается, совсем не каменные и тёплые, только шершавые от камней и земли.

- Мне как, - спрашиваю, - лежать без памяти или ходить можно?

- Лучше посидите.

И то хорошо. Влез в палатку, развернул полевой журнал, быстренько обсчитал наблюдённое магнитное поле, построил график. Вот она, аномалийка-красотуля! Здоровущая, амплитудой под тысячу гамм, а в середине провалена на 500. Знатное под ней тельце!

- Алевтина Викторовна! – зову.

- Что такое? – беспокоится, всовывая в палатку голову.

- Хотите посмотреть на свою габбру?

Она сразу – нырь - и упала рядом на живот. Смотрит на график и, конечно, не рубит ни бельмеса, достаёт свою карту, просит:

- Давайте нанесём границы вероятного тела.

Какого, вероятного, Феня неверующая? Вот же оно! Контакты надо? Раз плюнуть! Точно нанёс на карту, благо они чётко обозначены локальными отрицательными аномалиями.

- А почему, - допытывается, - середина у аномалии провалена?

Почему, почему? Если бы я знал!

- Может, - рассуждает вслух, - середина сложена породами более среднего состава? Скажем – диоритами?

Ну, конечно! Я и сам знал, только забыл и не успел сказать. Интрузив сложного состава, и на графике это хорошо видно. Молчу, благородно уступая ей догадку.

- Интересно, - продолжает она мыслю, - как близко интрузив подходит к известнякам и как подходит – обрываясь или полого погружаясь под них?

Мне и самому интересно. Если бы не колено! Вот, чёрт, совсем забыл про него и, елозя, содрал повязку.

- Ничего, - успокаивает медсестра, - всё равно пора менять.

Поменяли. Сижу у костра, а мысли там, на заворожённой горе да на аномалии. Сашка сварил пшённую бурду и кофейное пойло из порошкового цикория, чуть разбавленное сгущёнкой. Почавкали и стали укладывать рюкзаки, чтобы утром не канителиться, а сразу по росе рвануть восвояси. Алевтина сняла с моего колена мокрую тряпицу, а шарфик оставила. Развели ночной костёр, заготовили дрова. Помощники, ухайдакавшись, забрались в палатку и улеглись, намаявшись с непривычки на маршрутах. А я всё сидел и думал: куда эта магма могла рвануть и как далеко? До того надумался, что в глазах потемнело и голова стала сама собой кивать. Чувствую, что сидя засыпаю – укатали и Ваську известняковые горки, подбросил дров в костёр, забрался в брезентовое логово и составил компанию сопящим работничкам.

Проснулся, словно и не спал. Костёр почти потух, соседи поджали ноги, но вылазить, подбрасывать дрова не хотели. Пришлось самому. На горизонте чуть обозначилась светлая полоска, а звёзды всё ещё продолжали играть в жмурки на тёмном небосводе. Иная, доигравшись, просверкивала светлой молнией и исчезала в преисподней. Постоял, тупо поглядел на иные безмятежные миры, зябко поёжился и снова залёг, но сон окончательно ушёл. Опять настойчиво одолевали мысли о зацепленном интрузиве и неустановленной дружбе его с известняками. А вдруг? Когда костёр хорошенько разгорелся и нагнал тёплого воздуха в наше остывшее матерчатое помещение, заставив спутников дружно повернуться на спину и блаженно вытянуться, я встал, пошевелил колено – чуть ноет, если хорошенько причувствоваться, но не болит, как вчера. Всё! Прочь сомненья и раздумья! Быстренько оделся-обулся, вытащил из рюкзака хорошо уложенный прибор, развернул треногу, прикрепил к ней прибор, достал журнал, потопал для последней проверки обеими ногами – ничего, выдюжу, и толечко собрался отчаливать, как из палатки высунулась лохматая голова Алевтины.

- Вы куда?

- Пойду, - сознаюсь, вздыхая, что не удалось смыться втихаря, - посмотрю, куда он тянется и ныряет. Вы спите, я быстро.

- Ну, нет, - возражает она, выползая. – Договорились ведь не удаляться друг от друга больше, чем на «ау». – Запнулась о Сашкины ноги, и тот проснулся, не соображая, что творится-делается. – Я – с вами, - продолжает переть на мою психику Алевтина и врёт: - Мне тоже интересно.

Одному Сашке неинтересно, хотя каждая точка падает в его загашник полновесными рублями, а нам достаётся один интерес. Встаёт капиталист и тоже обувается-одевается, не спрашивая, куда идём и зачем. Его дело телячье – повели, и пошёл. Дошамали вчерашнее хлёбово, допили оставшееся пойло, загрызли сухариками и потопали опять неразлучной троицей. Хотел я их расцеловать, да не стал, подумал, что Сашке неприятно будет.

- Кончим, - утешаю, - часика за два-три и сегодня же пойдём к своим.

Кончили… к вечеру. Пришлось сделать два дополнительных маршрута в сторону известняков, шесть – в противоположную, за участок, и один поперечный, длинный, соединительный. Зато теперь вся аномалия у меня в журнале как на ладонях. Алевтина ещё наковыряла и габбров и диоритов. Довольная. Возвращаемся на дрожащих полусогнутых, колено ноет – спасу нет! Говорила ведь Марья: «Не нагружай!» Не слушаю, а зря, потом раскаиваться буду. Ладно, потом, когда придём в лагерь, ничего делать не буду, только давать руководящие указания.

Вот, наконец, и ложбина со снегом. Хап по привычке в ладонь, чтобы остудить физию, и вдруг вижу на снегу громадные проваленные круглые следы.

- Чьи это? – спрашиваю, холодея.

Алевтина выдвигается ближе, разглядывает и определяет тревожно:

- Похожи на тигриные.

Идти дальше сразу расхотелось.

- Что будем делать? – интересуюсь общим мнением, как любой руководитель в сложной ситуации.

- А давайте, - предлагает младший самый простой и разумный вариант, - поорём, он испугается и уйдёт.

Предложение понравилось, стали блажить во все горла, пока не прилетела коричневая сойка и не заверещала ещё громче, предупреждая тигра, что мы идём. А он, наверняка, сидит у палатки, костёр разжёг, котелок с водой на таганок повесил, нас ждёт, облизываясь.

Ничего не оставалось, как выломать из валявшегося сухого дерева приличный сучковатый дрын, взвесить в руке – пойдёт! – и двинуться в психическую атаку. Мои тоже выломали прутики, чтобы тыкать ему в глаза. А у меня уже и план нападения в мозгу сверстался: подойду поближе, отдам ему прибор и, пока он рассматривает, шваркну что есть недюжинной силы по башке, тигр и копыта откинет. Бери его, тёпленького, почём зря. Правда, придётся повозиться со шкурой. Зато как приятно после утомительного таёжного маршрута погрузить усталые ноги в тёплый и мягкий мех, расстеленный на паркетном полу собственной шикарной квартиры, которую даст Шпацерман. Угрожающе поднял дубину над головой – трясётся отчего-то! – вспомнил, как предки ходили так на мамонтов, и решительно – вперёд. Сзади подталкивают, а чего толкаться-то? Я и так еле ноги передвигаю. Вот и палатка за поворотом видна. Никого! «Ура!» - ору и хочу отбросить грозное оружие, как вдруг – опять вдруг – вижу: полог палатки заколыхался снизу. «Там он!» Сгрудились в кучу и не знаем, что делать. Вернее, знаем, но не знаем, сколько времени отпущено. Надо бы собрание собрать, штаб организовать, план экстренных мероприятий выработать, назначить ответственных, дежурство на объекте, директивы разослать, отчитаться, что всё под контролем – может, он к тому времени и уйдёт?

- Осторожно, - предупреждаю своих, горячо дышащих в похолодевший затылок, - он вооружён и опасен: наверняка надыбал мой именной револьвер в рюкзаке. - Сколько раз нас предупреждали, чтобы мы таскали оружие с собой, но убей, неохота носить лишнюю тяжесть, а на магнитной съёмке вообще запрещено иметь на себе железные предметы. Вот и вооружил врага. Опять стоим, ждём. И вдруг – опять вдруг! – полог зашевелился снова - мы разом подались назад, отогнулся, и из-за него выскальзывает… бурундук. Поправил в зубах сухарь и шмыгнул в заросли. Тут уж мы гурьбой кинулись на штурм тигра, орали, ржали, прыгали от радости, что спаслись, а больше оттого, что кончились наши маршрутные мытарства.

Устанавливаю прибор КП, измеряю контрольное поле и, оставив всё на месте, не раздеваясь и не разуваясь, сразу за журнал. Подошёл Сашка.

- Варить нечего, - радует наш провиантмейстер. – Одна пачка пшёнки осталась и сухарей чуток. Остальные бурундук свистнул. – А тот, будто услышал, и взаправду задорно и удовлетворённо свистнул.

- Отстань, - рычу и продолжаю расчёты и построения. Алевтина брызжется-плещется в ручье, ей тоже нет дела до жратвы. Наконец, является, и они варят диетический кулеш. Кормят и занятого до предела человека, но я и не понял, какую гадость съел. От чая без заварки отказался. Смачно хрущу сухарём и продолжаю выявлять интрузивчик. Чуть-чуть он, родимый, не долез до известняков, но, судя по убывающему магнитному полю, понятно, что ныряет к ним. А с другой стороны продолжается за пределы участка больше, чем на километр. Громадный!

- Вот, - обращаюсь к Алевтине, которая занимается любимым вчерашним делом – запаковывает пробы и образцы в рюкзаки, - вот он, - и, торжествуя, помахиваю составленной схемкой. Алевтина с удовольствием отставляет рюк и втискивается ко мне в палатку.

- Ну-ка, ну-ка, - разглядывает мой чертёж как баран новые ворота. – Любопытно, - врёт. – Давайте нанесём на мою карту. – На её карте, конечно, яснее и понятнее.

- Ну, что? – спрашиваю нетерпеливо.

- Что, что? – противно глушит вопрос вопросом.

- Где месторождение?

Она глупо хохотнула, сложила свою вонючую карту, засунула в свою вонючую сумку и говорит, ухмыляясь, и опять по-вчерашнему, как будто мы зря сегодня упирались и чуть не лишились жизни:

- Если, - талдычит без зазрения остатков совести, - известняки на горе не глыба, как предполагают съёмщики, а массив с глубоким основанием, и если интрузив на глубине контачит с ним, то возможно… - я демонстративно встал и вышел на свежий воздух, задохнувшись в гневе от её тухлых «если». Меня надули во второй раз подряд. Вот и верь после этого женщинам. Сашка в полном душевном равновесии заготавливает на ночь дрова. Я немного постоял, остывая и перерабатывая желчь, потом снял прибор, окончательно упаковал и поплёлся к ручью. Там разделся до пояса, умылся и даже обмыл грудь и бока, возвращая энергию. Так расхрабрился, что снял сапоги, поморщился от запаха носков, снял и помахал ими, развеивая трудовой дух. Подумал-подумал и пополоскал в воде, чтобы завтра надеть в дорогу свеженькими. Как ни тянул, а колено смотреть надо. Осторожненько завернул штанину, смотрю, радуясь – не вздулось, - а отчего-то болит. Наверное, хочет, чтобы снова помочили. Оделся-обулся наголо и набосу, набрал свою миску воды, сел у входа в палатку, поохал чуть слышно, смочил собственную портянку и замотал ейным шарфиком. Сначала холодно, а потом приятно тепло. Она увидела, говорит: