Кто ищет, тот всегда найдёт. Роман

Мне хорошо с ним, с Горюном. С ним чувствуешь себя уверенно, он решает просто и уверенно не только свои, но и мои проблемы. И никаких Маринок нам не надо, пусть и не думает приходить. Нет, один раз, пожалуй, пусть придёт. А там видно будет.

- Если, - прошу, - ко мне придут, задержите, ладно?

Он сразу догадался, спрашивает:

- Как она выглядит?

- Серая такая, - говорю, а лица не помню.

- В яблоках? – уточняет. И мы оба хохочем. – Ладно, - обещает, - как-нибудь стреножу.

Больше всего меня привлекает в профессоре то, что он никогда лишнего не спросит, не лезет в душу, как наше бабьё, готовое ради любопытства вывернуть тебя наизнанку. Он не раз говорил, что у каждого обязательно должна быть личная жизнь с личными тайнами, если человек не барабан. А как трудно держать эти тайны в себе, когда они так и рвутся наружу. Повздыхал, повздыхал, но вредный конюх так и не спросил больше ни о чём, занятый мытьём сковороды. Пришлось в сердцах броситься на кровать и заново переживать преприятное приключение в одиночку. Зато можно было посмаковать волнующе-стыдные детали.

А ему и наплевать, опять собирается к своим одрам, даже не полежал после еды по-человечески. Наверное, там полежит. Я знаю, видел, у него в конюшне классная лежанка. Правда, твёрдая, зато тёплая, из старого облезлого тулупа и вонючих попон. Бичи тоже иногда, с разрешения, ночуют. Профессор вообще, как я заметил, старается поменьше бывать дома и никогда не появляется и не уходит засветло. Никогда не говорит, куда пошёл, надолго ли, когда ждать назад; не только уходит, не спросясь, но и появляется, когда вздумается. Может выйти сегодня, а вернуться завтра – личной жизни его я абсолютно не знаю. Наверное, так он ограждает меня от опасных контактов с врагом. Я пробовал возмущаться, но бесполезно. И знаю, что мы оба беспокоимся друг о друге: неучтённый комсомолец и недопрощённый враг народа.

- Как дела, - интересуется, - на трудовом фронте?

- А никак, - отвечаю равнодушно. – Упёрся лбом и ни с места. Извилин не хватает.

- А может, знаний? – как всегда угадывает он. – Вы говорили, что занимаетесь объяснением геологической природы электрического поля, так?

Надо же, запомнил.

- Угу, - мычу утвердительно. – Выдохся.

Он тщательно одевается в рабочую одёжку, по всей видимости, уйдёт надолго, обихаживать приобретение.

- Такое бывает. Ваш ум устал, и сколько бы вы его ни понуждали, идёт по проторённой дорожке в тупик.

Спасибо, объяснил. А что дальше?

- Вы точно знаете, - допытывается, - куда его направить? Уверены, что точно знаете конечную цель? Знаете, какие электрические поля создают искомые объекты?

- Ничего я не знаю! – вскричал я с отчаяньем от блужданий в тумане и сел.

И он присел, хотя полностью собрался.

- Не отступиться ли вам на время? – осторожно советует. – Не заняться ли какой-нибудь отвлекающей вспомогательной проблемой? – понуждает к безделью. – Пусть загнанный разум передохнёт, - привык к своим лошадям, и разум у него – лошадь. – Бывает, отдохнув от напряжения и переорганизовавшись, он сам выдаст правильное решение. – Это меня, как ничто, устраивает. – Попробуйте посмотреть на проблему с обратной стороны – представьте себе, какие электрические поля можно ожидать от известных геологических образований и объяснить выявленные несоответствия. – Правильно: умный в гору не пойдёт, умный гору обойдёт. Как Алексей. – И ещё, - продолжает домашний наставник, - мне кажется, вам для успешного внедрения геофизических технологий надо хорошо знать тылы противника – геологию месторождений. – Об этом и Алевтина намекала, и сам я знаю. Подумаешь, надоумил! Профессор-воспитатель! А если не хочется? А хочется так, на ширмачка, с налёту? Тогда что посоветуете делать?

Ничего не посоветовал, встал и ушёл. А я, естественно, упал на кровать и занялся любимым делом всякого уважающего себя человека – стал размышлять о том - о сём, вокруг да около, как научил конюх, о том, как огребу Ленинскую и докажу, что не лыком шит, без всяких ваших геологий. Поразмышлял, поразмышлял, потом взял Алевтинин сборник статей по геологии местных месторождений и, скривившись от скуки, стал изучать тылы противника.

Вечером следующего дня Горюн принёс бланк для грампластинок и список того, что он выбрал. Внимательно просмотрев, я согласился с его выбором, и мы оформили заказ, а я настоял, чтобы на моё имя: очень хотелось щёлкнуть по носу почтариху. К сожалению, не удалось, потому что дежурила другая, пожилая и здоровая. От такой и самому недолго схлопотать по рубильнику. Всё равно возвращался в эйфории, перевирая на все лады Лунную, пока не помешал легковой газик новой модели, притормозивший у тротуара рядом со мной. Дверца распахнулась, и стал виден наклонившийся над рулём Марат.

- Садись, - приказывает.

Всё, думаю похолодевшим кумполом, пластинки Горюну не отдадут… костюм почти ненадёванный… графики не кончил… а сердце куда-то оборвалось, ни в жисть не найти ни одному хирургу. Не хочется зайцу, а лезет в пасть, с трудом забрался в кабину, стараясь не соединять коленки, чтобы не слышно было стука.

- Здравствуй, - говорит шофёр, - торопишься?

Избави бог, думаю, мне не к спеху, могу и до конца жизни подождать.

- Не-е-е, - блею и не смотрю на него, чтобы страха в глазах не увидел.

- Как жизнь? – издевается кошка над мышкой.

- Я, - отвечаю бодро, - всегда «за».

Он не удержался и захохотал.

И вдруг разом оборвал смех и поправил жёстко:

- Не всегда: тогда, на новогоднем вечере, был против.

- Я не был против, - затараторил я, вытаскивая прищемлённый хвост, - я просто валял дурака по дурости.

А он опять жёстко, требовательно:

- Ты знал, что у неё роман с Жуковым?

Защитить женщину даже на краю пропасти – святое дело для благородного человека.

- Не было никакого романа, - горячусь, - все подтвердят, - и тихо, виновато добавляю: - Просто они любят друг друга.

Он хлопнул ручищами по рулю, как припечатал:

- Понятно, - и мне: - Спасибо, что предупредил тогда, - а я и не помню такого. – Выметайся! – командует.

Меня как ветром выдуло. Дверца захлопнулась, и чёрный газик защитного цвета, выпустив ядовито-зелёную струйку белого дыма, рванул по дороге, а я – в сторону, в ближайший переулок – вдруг передумает? – и околицей домой. Добрался весь в поту, залёг на кровать и одеялом с головой накрылся.

- Что с вами? – спрашивает профессор, оказавшийся дома. – Заболели?

Высунул пол-лица, взглянул с опаской на дверь и отвечаю скороговоркой, чтобы успеть, пока не взяли:

- Хор-р-р-ошего знак-к-комого встр-р-ретил.

Он, как всегда, понял, ко всему готов и лекарство заранее приготовил.

- От хороших знакомых, - говорит, - хорошо помогает крепкий чай и разварная картошечка с жареным луком и балычком.

Надо, думаю, попробовать. Вылез из укрытия, мазанул водой по глазам и – к столу. Лекарь ни о чём не спрашивает, ждёт, когда я сам расколюсь, знает, что не утерплю. На этот раз не дождётся. Про это – табу! В нашей камере про начальника КГБ не принято упоминать. Перетерпим.

Впервые отваживаюсь на горюновский чай. Сплошная горечь, и мозги заелозили друг об друга. Но легчает. Сердце нашлось – колотится на старом месте. Не зря он докторскую защитил. Картошка с балыком тоже полезли за милую душу. Совсем оклемался. Напился, наелся, теперь пусть берут, выживем.

- Знаете, о чём я на досуге подумал? – заводит отвлекающий разговор профессор, не дождавшись от меня объяснения странного поведения. – В социологии, да и в других общественных науках, есть такое понятие – модель социума, модель общества, объясняющая различные связи между определёнными развивающимися социальными группами, классами, по которым можно судить об общественном строе. Понимаете? – помолчал, чтобы я осознал сказанное, дождался, когда неопределённо кивнул лохмами, и неожиданно добавил: - Почему бы и вам для лучшего понимания проблемы не попробовать построить модель того, что ищете? Скажем, типового месторождения с соответствующими графиками над ним?

Я и варежку раззявил и про чёрный газик забыл. Ну, профессор! Ну, бачка! Вот даёт! Котелок-то варит! Он как будто в мозгах моих тухлых покопался и выудил то, что мне и самому приходило на больную голову в больнице, а когда выздоровел – начисто забыл.

- Радомир Викентьевич! – ору в восторге. – Быть вам техруком!

Он смеётся, довольный, усы приглаживает, отнекивается:

- Спасибо, - говорит, - за высокую честь. Согласен быть вице-президентом нашего небольшого научного коллектива. Принимаете?

- Единогласно! – ору снова и ставлю на проигрыватель наш гимн – Лунную сонату. Скорее бы утро! Я уже предвкушал, как всех поражу, как все сразу поймут, кто я…

Не вышло. С утра на весь медленно тянущийся день растянулась тягомотина с тряхонудией: готовили показушные материалы к докладу мыслителя на конференции, которая имела место быть через три дня. Едет вся группа поддержки в количестве шести инженеров. В прошлую зиму мне уже посчастливилось присутствовать на подобном техмероприятии, и никакого впечатления оно на мою недозрелую техническую душу не произвело. Вся скулосводящая научная часть конференции свелась к репетициям геологических отчётов партий, поскольку все доклады, за парой скучных исключений, были посвящены результатам работ, а они, мягко говоря, как и наши, не впечатляли. И всё же такие ежегодные сборища были необходимы, так как позволяли одичавшей в глухих посёлках экспедиционной элите увидеться, побазарить и, естественно, попьянствовать от души. Мне ни первое, ни второе, ни третье, вследствие малого стажа, не улыбалось, и я бы с большим удовольствием занялся занимательным моделированием, но ехать было надо. Надо отдавать долги чести.

Только подумал про долги, как сразу осенила свежая идея, как увеличить их отдачу и достойно реабилитироваться в глазах Алексея. Идея просто замечательная – плохие ко мне редко приходят, другое дело, что не все могут оценить по достоинству. Но эта сатисфакция, думаю, удовлетворит оскорблённого в полной мере. А придумал я ни много, ни мало, а сделать собственный вариант интерпретации ОМП и передать в качестве бескорыстного дара, как память о знаменитом геофизике, который первым нашёл месторождение, удостоенное Ленинской премии. Однако легко задумать, да непросто выполнить. Днём не сделаешь: приходится до посинения заниматься ответственной покраской и подтушёвкой когановских шедевров; значит, остаются два свободных вечера. Что ж, нам, трудягам, не привыкать. Придётся поднапрячься, а работать буду дома, в тепле, в горюновской холе и под допинговые звуки мировых шедевров.

Мне и самому понравилось то, что получилось под одобрительные ухаживания профессора. Обычно я чрезвычайно строг к себе и критически морщусь в каждом случае из десяти. Но тем, что сработал в этот раз, думается, вправе гордиться без зазрения совести. Больше всего восхищал здоровенный купол одинаково уплотнённых осадочных и эффузивных пород, построенный по графикам плотности и сопротивлений, на двух вершинах которого в локальных провалах уютно разместились оба месторождения. Поинтересовался у Алевтины, за счёт чего он может появиться, но та в глобальном масштабе не петрит. Мямлит недовольно, словно тупарю какому с 1-го курса, что уплотнение пород возможно только за счёт высокотемпературных новообразований и текстурных изменений при контактово-метаморфических воздействиях внедряющихся интрузивов. Я не гордый, я согласен с ней, сам читал, да забыл, а ей бы на этом тактично заглохнуть, так нет, она не может в последний момент не капнуть своим дёгтем в мою бочку мёда. Мощность таких образований, добавляет, не краснея, невелика – несколько десятков метров, редко – первые сотни. Если так, то у меня получается не купол, а блин. Что-то не так, мыслю, в геологическом королевстве, кто-то наводит тень на плетень, мутит артезианскую воду. Мой купол тянет вертикальной и горизонтальной мощностью на последние сотни метров и никак не меньше. Кто-то из нас явно косит. И у Петра в разрезе нет роговиков. Думал-думал, не додумал, передумал – выдумал: если в подтверждение геофизического купола геологических данных нет, то пусть будет хуже последним. Они есть, эти самые контактово-метасоматические минералы, я убеждён – а это немаловажно, но застряли глубже, ближе к глубинному интрузиву. К поверхности вырвались только остаточные тепловые потоки, вызвавшие только текстурные изменения в породах. Контактово-теплофизические процессы уничтожают влажно-глинистые межпоровые перемычки и соединения, уменьшают пористость, влажность и влагоёмкость изменённых пород и тем значительнее, чем ближе породы расположены к магматическому очагу – глубинному интрузиву. Отсюда и аномальный рост электрических сопротивлений пород, и образование теплофизического купола. С усыханием пород растёт и их плотность, не достигая, однако, величины роговиковой. Таким образом, геофизический купол есть не что иное, как самый внешний фланг контактово-изменённых пород над скрытыми рудообразующими интрузивами, который устанавливается только геофизическими методами. На том стоим, и стоять будем насмерть. С купола нас не столкнуть никакой силой.

Лишь бы не провалиться в верхнекупольные понижения сопротивлений, которые логично объяснить локальными зонами разуплотнения, вызванными вторичными рудообразующими метасоматическими процессами, приуроченными к глубинным зонам повышенной трещиноватости, способствующим внедрению малых интрузивов. Именно в таких зонах и размещены Алёшкины месторождения, и, значит, такие локальные геоэлектрические образования могут быть отнесены к числу поисковых признаков. Вот оно где, моё месторождение! Дело осталось за малым: найти контактово-метаморфический купол и гидротермальную воронку в нём. Конечно, в воронке не всегда будет руда, и не всегда промышленная, но это уже не моя забота. Если обнаружатся дополнительно геохимические ореолы, то шансы резко возрастут. Такие же ореолы на флангах купола бесперспективны, потому что ничего, кроме мелкого оруденения в слабо проработанных метасоматическими растворами зонах, не фиксируют.

Очень хотелось бы аномалии естественного электрического поля и положительные магнитные не даечного характера, наблюдающиеся в пределах купольной геоэлектрической воронки, связать непосредственно с рудными телами, как делают в экспедиции, но для этого, к сожалению, нет оснований. Во-первых, нет чёткого совпадения, и, во-вторых, концентрации рудных минералов и размеры рудных тел недостаточны для образования надёжных аномалий, и поэтому логичнее связать их с обогащением вторичной колчеданной минерализацией, в частности, для магнитных аномалий – с пирротиновой. Колчеданная минерализация развита в регионе повсеместно. Можно лишь констатировать, что наличие этих аномалий увеличивает поисковую значимость геоэлектрического признака. Аномалии ЕП, наблюдающиеся на флангах геоэлектрического купола, бесперспективны так же, как и геохимические ореолы. То же относится и к отрицательным магнитным аномалиям. Наличие положительных и отрицательных аномалий свидетельствует о разновременности пирротиновой минерализации. Широко и интенсивно распространенная обратно намагниченная минерализация лучше отвечает раннему типу, приуроченному к глубинным разломам. При образовании купольных структур она частично или полностью уничтожалась тепловыми потоками или переоткладывалась в виде бедной и прямо намагниченной в гидротермальных ореолах. Поэтому любые отрицательные магнитные аномалии всегда бесперспективны, где бы они ни наблюдались.

Всё! На этом я выдохся. Быстренько, пока не забыл, аккуратненько нарисовал это всё в произвольном вертикальном масштабе на отдельном листе так, чтобы можно было приложить к графикам и к разрезу ОМП, и получилась у меня наипервейшая во всей округе модель. Определение это, подаренное профессором, очень мне нравилось. Оно, несомненно, звучнее штампов «типовое месторождение», «типовая структура» и т.д. и своей необычностью и звучностью уже внушает доверие. Я его ещё больше усилил, добавив «геолого-геофизическая», поскольку модель отражает синтез представлений и фактуры, и был несказанно доволен собой, надеясь не без оснований, что и Алексей будет доволен мной. Вечером, перед отъездом, я на всякий случай прорепетировал защиту идеи в нашей аудитории в присутствии авторитетного специалиста по моделям, профессора социологии, и он одобрил и особенно возрадовался, когда узнал, что старался я не для себя, а для дяди.

Одна из моих золотых заповедей: если что-то не хочется делать – не делай, потому что всё равно ничего хорошего не получится. Заповедь сработала и на этот раз.

Добирались до экспедиции на местном автобусике, двадцатиместном газике, продуваемом через неплотно прилегающие стёкла в окнах, кое-где забитых фанерой, насквозь. Железный кузов без внутренней обшивки не сохранял тепло, но интенсивно впитывал холод, а драные сиденья из дерматина леденили зад. Впрочем, моему тощему заду обледенение не грозило, поскольку мне на ближайшие два часа досталось стоячее место. Конструкторы чуда пассажирской техники совсем не предполагали стоячих пассажиров, навесив крышу так низко, что мне, гиганту, пришлось подобно Атланту держать её на бычьей шее и геркулесовых плечах. Превратившись в живую пружину между потолком и полом, я почти не мёрз, и если бы кто-нибудь из сидящих вздумал со мной поменяться, я бы ещё крепко подумал. Правда – недолго.

Окончательно замёрзли, когда чапали на негнущихся конечностях с полкилометра от остановки до конторы экспедиции, да ещё против ветра, задувавшего в самую душу. Когда подходили, интерес к каким-либо научным занятиям окончательно вымерз, и хотелось только одного: занять где-нибудь в заднем углу местечко у батареи и, оттаивая, покемарить.

Конечно, не вышло. Конференция началась, не дождавшись нас, и когда мы, звеня сосульками и скрипя суставами, ввалились в зал, все удобные задние места оказались заняты. Однако, наше появление произвело настоящий фурор: во-первых, все были нам рады, а ещё больше тому, что сидели в тепле, и во-вторых, мы взбодрили безнадёжно засыпающее сообщество, включая и докладчика. Пришлось неуклюже пролазить на передние места и преть в одёжке до перерыва. Естественно, ни о какой целебной дремоте и речи не могло быть. Впереди торчали всевидящие затылки начальства, а сзади караулили каждое движение любопытствующие взгляды скучающей аудитории. Можно было только оглядеться, пока докладчик восстанавливал прерванный бубнящий ритм косноязычной речи.

Смотрю, в президиуме пристроился сбоку-припёку Гниденко и что-то усердно строчит, наверное, дельные замечания по докладу. Эти президиумные всегда что-нибудь пишут, давая понять остальным, что у них ни минутки нет свободной. Или боятся заснуть у всех на виду. Я им сочувствую. Если бы я был начальником, то садил бы президиум в задних рядах около батарей. Сидит бедный Стёпа, пыжится, глаза опустил, никого не замечает, будто нет никого, кроме него, даже старых знакомых не видит. Весь белобрысый, но уже с глубокими залысинами, с прилизанными мягкими волосами, с прижатыми тонкохрящеватыми ушами – вылитый бюрократ-чинуша с неуловимым взглядом. Такими не делаются, а рождаются.

У меня колоссальная сила воли, и если я как следует напрягусь, вопьюсь в кого пронзительными глазами, то тот обязательно ответно взглянет. Если мне это не надоест. Ну, думаю, Стёпа-кореш, счас я в тебя такую прану пущу, что ты свои занятые зенки быстро поднимешь. Устал, правда, боюсь, как бы ещё чего не пустить. Многие не поймут, что это тоже прана, только бракованная. Напружился, что есть силы, аж шея вспотела, вперился в него пронзительным взглядом, а он знай себе пишет, ни ответа, ни привета, не знает, наверное, что я на него гляжу. В глазах рябит, слёзы скапливаются… ну, наконец-то, не выдержал и посмотрел встречь. Я ему дружески моргаю, спуская слезу на щеку – не дрейфь, мол, геноссе, прорвёмся. А он строго так, без всякого живого выражения посмотрел на меня пару секунд и опять упёрся носом в писанину. Совсем зазомбировали парня. В перерыве обязательно надо будет подбодрить. В крайнем случае, уговорю Когана, чтобы взял к нам хотя бы оператором.

Вспомнилось, как мы – я, Гниденко и Свищевский… - кстати, где Боря? Оглядываюсь по сторонам, назад шею скрутил, нигде третьего друга нет. А он, нахалюга, в первом ряду устроился, рядом с руководящими кадрами. В тёмном костюмчике, с красным галстуком в жёлтый горошек, нога на ногу, ботинки коричневые на толстой микропоре, на коленке блокнот, в волосатых пальцах чёрная авторучка с золотыми ободком и пером – прямо пижон с одесской набережной. Такого барахла в здешних лавках не купишь. К этому подходить не хочется. Так вот, встретились мы, значицца, в отделе кадров Управления в Приморске. Оказывается, ехали одним поездом, а встретились сейчас. Ждём, когда нам выпишут направление в экспедицию. Они оба из Свердловска, из тамошнего Горного. Сразу решили добираться вместе. Вернее, они пригласили меня в компанию, а я сделал им честь.

Деньги у всех троих были на исходе, и пришлось, хотя мы имели новенькие дипломы инженеров, лезть в общий вагон местного зачуханного поезда. Почему-то и все лезли в этот вагон, оставляя без внимания плацкартные. Пришлось разделиться и вдавить в толпу, осаждавшую дверь вагона, самого юркого и проворного из нас – Борьку. Мы быстро потеряли его из виду, но когда в числе последних с достоинством проследовали в вагон, он сидел на самой верхней, третьей полке, застолбив соседнюю вытянутыми кривыми ногами. Не мешкая, оба моих спутника втянулись в тёмное подпотолочное пространство и затихли, а я с трудом и руганью пристроил тощий зад четвёртым на нижней полке, радуясь за друзей.

К тусклому утру поезд с частыми и долгими остановками докатился всё-таки до конечной станции, и пассажиры так же шустро и навалом, как залезали, повалили вон. Мне подумалось, что здесь такая нахрапистая система жизни, но оказалось всё проще: когда двое выспавшихся и один сонно клевавший тоже выбрались, не спеша, из вонючего вагона, два автобуса, набитые до отказа, пылили вдали в сторону нужного нам посёлка. Мир, однако, не без добрых людей, и они нам посоветовали пройтись с километр до основной трассы и там поймать попутку. Мы ловили её до самого вечера, вытягивая все шесть рук, но шофера, не обращая внимания на отчаянные жесты и не слыша импровизированных проклятий, проносились мимо: в кабинах грузовиков уже сидели счастливые пассажиры. Наконец, когда мы, отчаявшись, натаскали сушняка для ночного костра, рядом притормозил расхлябанный «ЗИСок-5», загруженный почти под завязку кирпичами, накрытыми листами фанеры. В кабине кто-то сидел.

- Ну, куда я вас? – заблажил шофёр, оправдывая жадность. И тут же подсказал: - На кирпичи, что ли? – Мы готовы были ехать на чём угодно, лишь бы не остаться ночевать на дороге, и, не ожидая разрешения, полезли наверх. Шофёр выскочил из кабины, попинал сапогом по шинам, проверяя, выдержат ли они добавленный груз, и назвал цену за удобства. Борька наклонился ко мне, давай, говорит, сколько есть. Я, не чинясь, отдал всё до рублика, они что-то вдвоём добавили, шофёр спрятал калым, и мы покатили, елозя по фанере в надежде не сверзиться за борт на крутых поворотах. Где-то с середины дороги, замёрзнув, залезли под один лист фанеры, изобразив сандвич, и затихли, крепко ухватившись за передний борт.

Чтобы забыть про неудобства и холод, я перебирал в памяти то, о чём яростно спорили дорожные друзья в ожидании попутки. Оказывается, я один ехал в неведомое, в полнейшем неведении будущего и в постыдном равнодушии к судьбе. Они всё знали, знали все должности, оклады и всякие коэффициенты к ним, всё распланировали ещё в институте по годам и штатному расписанию, а детали уточнили за долгую дорогу в поезде. И всё равно спорили потому, что дорожки выбрали разные, и каждый отстаивал свою, добравшись до перекрёстка с тремя указателями, как в сказке: налево пойдёшь – в науку попадёшь, направо свернёшь – в администраторы угодишь, прямо пойдёшь – прямиком в тайгу на полевые работы загремишь. Борька, естественно, отстаивал левый путь и звал нас с собой, доказывая, что без научного прогноза поиски месторождений неэффективны. Стёпа упорно гнул направо, убеждённый, что без рационального руководства, в том числе и наукой, никакие работы не будут успешными. Ну, а мне спорить было не о чем, поскольку осталась только одна свободная дорога, дорога в неведомое, и ехать туда после ихних споров не хотелось. Наша троица напомнила мне известных персонажей басни Крылова. Лебедем, конечно, виделся Борька, хотя и был смуглым с чёрным оперением, упорной щукой – Степан, но я бы, не в обиду дедушке Крылову, сравнил его, скорее, с кротом-альбиносом, ну, а мне досталась почётная роль рака. Я даже посмотрел на руки и убедился – самые настоящие клешни. С такой упряжкой никакая геофизическая телега не сдвинется с места.

Пока тешился приятными воспоминаниями, очередной бедняга закончил очередной бред, и объявили самое лучшее в таких мероприятиях – перерыв. Сорвавшись с места, понёсся, спотыкаясь о чужие ноги и путаясь в своих, успокаивать друга.

- Приветик, - щерюсь радостно, нависнув над неутомимым писакой. Заглянул ненароком ему под руку, вижу, переписывает доклады и докладчиков, чисто так, аккуратно, старается. Поднял на меня утомлённую личность, отвечает хмуро:

- Здравствуй. Чего тебе?

Мне-то ничего, думаю, я в порядке, а вот тебе?

- Захомутали? – интересуюсь участливо, предвкушая, как обрадую лестным предложением.

- Никто меня не захомутал, - пыжится Стёпка, вперив в меня строгий взгляд остекленевших глаз. – Я работаю теперь старшим инженером в производственном отделе и занимаюсь своей работой, ясно?

У меня и челюсть с полуулыбкой отвисла. Ну, думаю, зря старался, не захочет, наверное, в операторы.

- Ты хочешь записаться в выступающие? – издевается вылупившийся старший инженер.

- Не-а, - скромно отказываюсь, - в следующий раз, - и дарю ему бесплатно одну из своих знаменитых сентенций, может, пригодится в новой должности: - Чем больше молчишь, тем умнее кажешься.

А он:

- Тебе, - кривится, - это не грозит, - и снова по уши влез в важные бумаги, начисто забыв о недавнем лучшем друге.

Как всегда в нужный момент в мозгах застопорило, и ласкового ответа никак не сообразить. Э, думаю, ладно, приеду домой, отвечу. Тем более, что щука унырнула, а сзади кто-то панибратски трескает по плечу, сбивая мысль и пыль с нового пиджака.

- Здорово, Лопухов, - оборачиваюсь – Борька радуется встрече. От души отлегло, хоть один оказался настоящим другом. Клешню, т.е., руку сую, лыбюсь в ответ:

- Здорово, пижон!

Он мельком так, как женщины при встрече, оглядел меня, спрашивает, завязывая разговор:

- Чем занимаешься? Доклад привёз?

- А то! – подтверждаю, вспомнив, как закоченели пальцы, пока тащил рулон чертежей. – Вон, развешивают. – Как раз наши шестерили у стенда, закрепляя когановские портянки.

- Твои? – разочарованно удивился друг. – А я слышал, что Коган будет выступать.

- У нас общий доклад, - уточняю дипломатично, чтобы не разочаровывать пижона. – А ты как? – интересуюсь взаимно.

Он аж заглянцевел христовым ликом, обрадовавшись возможности сообщить преприятнейшее известие.

- Нормально, - гнусавит, спотыкаясь на букве «р», - перевёлся в Тематическую партию старшим инженером, поступил в заочную аспирантуру, - и ещё раз попытался покровительственно врезать по плечу, но я вовремя уклонился, пожалев пыли. – Так что, - сообщает, - живём, как можем. Орест Петрович! – ринулся к главному инженеру, тоже начисто потеряв интерес к старому другу. Вот, думаю, и лебедь взлетел, пора и мне от них пятиться. Как раз Лёня зовёт, помочь надо развесить. Без меня он как без двух правых рук.

Сначала наш мыслитель растекался мыслию по древу магниторазведки, рассказывая, как у нас всё классно с ней. А для доказательства использовал заначенные у молодого инженера, подающего большие надежды, карты и идеи, расцветив собственными лишними объяснениями. Всё равно молодец! Ничего не перепутал. Жалко, что постеснялся назвать идеолога, можно было бы славненько утереть носы друзьям. Потом перешёл к электропрофилированию, показывая на больших чертежах-простынях неопределёнными тычками указки, как легко и точно прослеживаются методом литологические пласты и контакты. Я и тут ему помог. На графиках эти самые пласты и контакты не очень-то видны, зато на разрезах, раскрашенных мною ярко и контрастно – даже очень, не придерёшься.

А никто и не хотел. Электроразведка в экспедиции была в зачаточном состоянии. Никому из начальников и техруков не хотелось связываться с трудоёмким методом, требующим больших бригад и больших материально-технических затрат, да к тому же с сомнительными не только геологическими, но и экономическими результатами в здешнем чересчур мокром климате. Зачем корячиться и рисковать, когда есть самый доходный, простой и самый эффективный геофизический метод – металлометрическая съёмка, с самым простым и надёжным прибором – кайлометром. Ещё, правда, делали магниторазведку, потому, что была плановой, обязательной, и кое-где электроразведку методом ЕП, результаты которой и обрабатывать не надо. Пусть уж Коган, раз взялся сдуру за гуж, докажет, что дюж. Посмотрим, как вывернется, тогда и поможем: или утонуть, или вытянуть остальных.

Стоит бедный Лёня, переминается с ноги на ногу, облизывает пересохшие губы, ждёт вопросов, а их нет; все замерли, никак не могут разродиться. Понятно: когда не интересно - и спрашивать не о чем, особенно, когда ничего не ясно. Главный инженер поднялся, увещевает не тянуть время. Всё равно молчат, не жалеют времени, действуют по олимпийскому принципу: главное не участие, а присутствие. С родами сейчас что-то плохо у нас. Наконец, в заднем ряду сразу двойня. Поднялся какой-то худой, лохматый и небритый, очевидно из самых дальних сёл, где нет парикмахерской, и спрашивает:

- Я так понимаю: метод предназначен для прослеживания геологических пластов и контактов, т.е., в помощь геологической съёмке, верно?

- Верно, - обрадовался докладчик, дождавшийся интересного вопроса. А я думаю: господи, как медленно передаётся озвученная мысль, раз она только-только дошла до задних рядов. А тот, до кого дошло, ещё родил:

- То есть, вашим методом непосредственно рудные тела не ищутся и не прослеживаются, так? – и сел, довольный тонким замечанием и тем, что поддержал регламент, ожидая явного подтверждения.

Но он не на тех напал. Коган с маху врезал ему под дых:

- Пока, - отвечает, - так.

Пока! Т.е., может быть и так, а может случиться и наоборот, попробуй, возрази? Больше никто не отважился на провокационные вопросы, и к всеобщей радости объявили обеденный перерыв.

Я зацапал примиренческий дар и спешу протиснуться к Алексею с Петром, а они, не ожидая меня, намылились на выход. Подлетаю к ним:

- Здравствуйте.

Алексей приветливо так улыбается и руку протягивает, у меня сразу от сердца отлегло: значит, не держит зуба в заначке. И Пётр мне рад. Можно было бы постыдный инцидент и замять втихую, но я не из тех, для меня принципиально важно быть чистым перед собой. Говорят: береги честь смолоду, и я каюсь:

- Извините, - говорю, - за двойную подлость.

Они вмиг посерьёзнели, думая, что я им здесь успел пару свиней подкинуть.

- Извините, - объясняю,- что не смог в акте отразить своё положительное мнение об ОМП.

- А-а, - оттаял Алексей, - это… в том твоей вины нет.

Пол-прощения получено. Нужна полная реабилитация, и я вытаскиваю из-за спины чертежи ОМП и каюсь во второй раз:

- А ещё извините за то, что по-шпионски скопировал ОМП и сделал свою интерпретацию, - покаялся и чувствую, что взмок со спины: тяжела ты, шапка грешника.

- Ну-ка, ну-ка, - берёт чертежи Алексей, - интересно, что у тебя получилось. Пойдём, присядем, - и возвращается в ряды кресел. – Пётр, ты иди, я задержусь ненадолго.

Тот – ни в какую.

- Вот ещё, мне тоже охота посмотреть.

Присели, развернули чертежи, придерживаем втроём, чтобы всё было видно.

- Коган видел? – неожиданно спрашивает Алексей.

Я даже оглянулся от неожиданности, испугавшись увидеть не ко времени вспомянутого.

- Нет, - успокаиваю, - я дома вкалывал.

И началась наша мини-конференция: мой блестящий доклад, их острые вопросы, общие догадки и дополнения. И про обед забыли.

- Здорово, - подытожил Алексей, и Пётр согласно кивнул. – Забирай, - свернул чертежи и подаёт мне.

Я даже оторопел.

- Нет, нет, - отталкиваю, - я для вас делал, для интереса, мне не надо.

Они не настаивали.

- Ну, тогда спасибо, - благодарит Алексей и опять протягивает пять, а за ним и Пётр. Так мы и заключили окончательный и вечный мир.

Народ стал лениво собираться, осоловев от обеда с непременным допингом, рассаживался в надежде подремать под убаюкивающие научные сообщения и набраться силёнок для вечерних жарких дебатов в местном барачном ресторанчике. Надо было и мне отчаливать на место, пока Коган не застукал в подозрительной компании.

Послеобеденный наукообразный трёп продолжился однообразными выступлениями четырёх или пяти докладчиков, монотонно и безнадёжно доказывающих, что выявленные ими ореолы и геофизические аномалии являются перспективными и требуют дополнительных детализационных исследований и проверочных горных работ. Но они зря напрягались, потому что никто и не собирался с ними спорить, у каждого были точно такие же перспективные ореолы и аномалии, одного не было – рудных тел и месторождений. Вообще вся конференция по задумке начальствующих организаторов должна являться выставкой достижений геофизического хозяйства, но ей явно не хватало изюминки – конкретных поисковых результатов.

Умный Коган, от души посидев с друзьями за обеденным столом, пришёл почти к перерыву заметно на взводе. Под завидущие взгляды маявшихся в тоске конференциатов он, улыбаясь, шумно пролез к стене, привалился боком на спинку стула и расслабленно замер, привыкая к гробовой атмосфере. Однако взведённая деятельная натура не выдержала долгого бездеятельного напряжения, и мыслитель начал переговариваться и пересмеиваться с соседями и тревожить выступавших каверзными провокационными вопросами, чем несказанно тешил публику, не чаявшую, как выйти из сомнамбулического состояния и дотерпеть хотя бы до перерыва. Все и пялились больше на развлекателя, чем на докладчиков, ловя каждое двусмысленное, а то и явно обидное словцо затейника, а он, чувствуя популярность, распоясывался всё больше, сбивая серьёзный строй важного заседания на базарный балаган. Даже когда объявили перерыв, народ не торопился, по обычаю, на перекурево, боясь упустить что-нибудь из поддразнивающих хамилок.

После перерыва наступила очередь Алексея. Вряд ли кто его внимательно слушал, кроме меня и, как ни странно, популистского резонёра. Легкомысленный настрой учёного сброда невозможно было сбить никаким серьёзным сообщением. На всех лицах виднелись довольные улыбки, сонной апатии как не бывало. Радовались даже те, кто с дальних мест ничего не слышал из Лёниных перлов. А я его возненавидел.

Успокоились и стали приходить в рабочее состояние только тогда, когда послышался скрипучий голос главного инженера, интонацией определивший неприязненное отношение к докладу. А хорошие подчинённые умеют улавливать самые тонкие интонации голоса начальства.

- У вас было задание, - талдычит Дрыботий, - выявить по наблюдениям на ОМП рациональный комплекс поисковых методов. Вы задания не выполнили.

Надо же! У всех было всё хорошо без геофизики, и вот, у Алексея, первого с геофизикой, плохо, вернее, никак. Он не теряет духа и спокойно оправдывается:

- Мы и не могли его выполнить, поскольку ожидавшихся аномалий от рудных объектов утверждённым заданием комплексом методов не получилось. – Молодчина, не делает убийственных выводов. – Считаю, - договаривает, - задание некорректным.

Все и про затейника Когана забыли в ожидании небольшого мордобойчика в дружной семейке технических руководителей. Ждут и помалкивают, предпочитая слушать занимательный диалог, не вмешиваясь, поскольку третьего лишнего в драке обязательно побьют. А меня больше всего удивило и расстроило то, что Алексей почему-то ни единым словом не обмолвился о моей интерпретации. То ли посчитал, что должен отчитаться за свои успехи, то ли посчитал не этичным впутывать молодого инженера в заведомо проигрышную ситуацию, то ли не до конца освоился с чужими идеями.

- У вас есть ещё что? – скрежещет, задыхаясь от сдерживаемой ярости, Орест Петрович. Надо понимать, что он не был сторонником работ на ОМП.

Алексей, молодчага, не тушуется, не дрейфит, наверное, заранее внутренне подготовился к трёпке, и смело вызывает огонь на себя.

- Отрицательный ответ – тоже ответ, - влупил спокойненько по мозгам. – В результате проведённых исследований можно с большой долей уверенности утверждать, что такого типа рудные объекты геофизическими методами не фиксируются. – Оп-ля! Вижу, Дрыботия чуть не затрясло. – Но их следует продолжать на других объектах, расширяя комплекс методов, совершенствуя методику и накапливая фактический материал.

- Бессмысленно, - подал голос Лёня, даже не соизволив подняться. – Нас учили, - как будто нас не учили! – что каждое месторождение есть геологический уникум, и придётся на каждом проводить опытно-методические исследования. А как быть с не известными нам скрытыми месторождениями? Стандарта в геологии нет.

- Но есть общие детали, - перебил оракула не сдающийся Алексей, - косвенные признаки, в той или иной мере дающие представление хотя бы о положении месторождений, в том числе и скрытых.

- И вы их выявили? – с ехидцей спросил Дрыботий.

- На этот счёт есть интересная гипотеза Лопухова, - отвечает Алексей, и во мне всё замерло. Он перевёл стрелку, конечно, не с тем, чтобы завалить меня ради своего спасения, а чтобы весь триумф достался автору, без примазанников. А всё равно неуютно.

- Не знаю такого, - включился в разговор главный геолог Антушевич, у которого, как и у Когана, отчество было переиначено – все звали Игнат Осипович, а на самом деле он был Иосифовичем. – Из какого института?

Всё, думаю, пора перенимать оружие из ослабевших рук товарища.

- Из Ленинградского горного, - отвечаю, смело поднимаясь на дрожащих ногах. Сколько раз проклинал я непутёвый каланчовый рост. Был бы коротким, встал – и мало кто видит, а так – весь в обзоре, стоишь, как на открытом незащищённом месте.

Осипович-Иосифович повернулся, сидя, ко мне, смотрит с любопытством, без зла в глазах.

- Это что за научный сотрудник у нас объявился?

И все тихо заржали, радуясь, что напряженка спала, а больше всех тот, худой, лохматый и небритый из задних рядов, как будто увидел себя в зеркале.

- Ты чей? – допытывается Антушевич.

- Когана, - называю научного руководителя.

- Твой? – удостоверяется у мыслителя Игнат неверующий.

- Наш, - сознаётся Коган неуверенно, словно предчувствуя, что ихний не совсем их.

- Ладно, - соглашается главный геолог, - давай иди, - обращается ко мне, - рассказывай, что ты косвенного напридумывал.

Опять все облегчённо зашевелились, усаживаясь поудобнее в предвкушении комедийного зрелища на знакомую научную тему. Наш народ хлебом не корми, а только дай посмеяться над собой. Немцы смеются над другими, наши – над собой, так уж устроены.

Хорошо, что я порепетировал дома на Горюне и здесь рассказал Алексею с Петром, в третий божеский раз было намного легче. Дважды уверившись в незыблемой правоте, поневоле почувствуешь себя настолько уверенным, что видишь зал в деталях. В какое-то время даже сумел удивиться, обнаружив полную тишину и внимательные неравнодушные глаза. Комедия на поверку оказалась серьёзной психологической пьесой. Лишь бы не трагедией! Я так сильно верил в свою геолого-геофизическую модель, что вера, похоже, передавалась не только в том, что говорил, но и в том, как говорил: убеждённо и страстно, как говорили наши революционеры перед царским судом. И лишних слов не болталось на языке, и косноязычие не тревожило, и мысли были ясными, чёткими, выстроенными в нужном ранжире. Жалко, что в зале не было профессора. У меня даже хватило наглости закончить кратко-весомо:

- Я кончил, - и сразу почувствовал, что весь взмок, а на высоком умном лбу сильно и ровно бьётся какая-то извилинка, словно невысказанная, забытая мысль просится наружу. Я не только кончил, я кончился.

- Так, - чему-то радовался Антушевич, перехвативший бразды правления конференцией у главного инженера. Наверное, тому, что я кончил, но не кончился. – Настоящий реквием! – Я не знал, что это такое, но подозревал, что-то торжественное и принимаемое всеми на «ура» без лишних возражений. Как я ошибался! – Вопросы есть? – обращается Игнат к залу.

Есть! Да ещё сколько! Лес рук! Ради бога, не надо меня спрашивать, я всё сказал, что знал, и даже больше. Вспомнил профессорское: если придётся отвечать враждебному собранию, старайтесь обойтись односложными ответами и ни в коем случае не ввязывайтесь в споры. Примем к сведению: кратко и без свар. От меня, если разозлить, вообще трудно получить внятный ответ, потому что мягкий язык заплетается, и ответы изо рта лезут пачками, мешая друг другу. Пусть имеют в виду.

- Давай, Степан Романович, начнём с тебя, - предлагает главный геолог поднять ружьё наизготовку бывшему дружку.

Тот вскочил как взведённая пружина и тараторит дробью:

- Из вашего… - явно занял позицию по другую линию фронта, - сообщения следует, что картировочные геофизические работы невозможны, так? – и, не ожидая ответа, который ему и не нужен, добавляет ехидно, поглядывая на Когана: - Но ваша партия проводит большой объём таких работ. Как вас понимать? – положил палец на курок.

Спасибо, думаю, друг, за предательский вопрос, но не спеши с убийственным выстрелом.

- В пределах рудных полей, - отвечаю кратко, ровным голосом, - с развитыми на них контактово-метаморфизованными породами с выровненными сопротивлениями, картирование низкоомных пород бесперспективно, но решение частных задач по картированию высокоомных пород, таких как известняки, кремни, магматические тела, вулканические лавовые образования, возможно. К тому же, - добавляю, - электропрофилирование эффективно для выявления, прослеживания и элементарной классификации трещин и трещинных структур.

- Вы что, - не унимается Стёпка, опустив ружьё, - не понимаете, что ставите крест на ваших площадных работах?

Я молчу. Я в такие серьёзные споры не вступаю. Пусть ответит сам себе: он начальник – значит, умный, я подчинённый – значит, дурак. Умный ещё что-то забубнил невнятно, но Антушевич прервал:

- Выступление потом. Ты что-то хотел спросить, Орест Петрович?

Обычно начальники задают вопросы, когда никто не хочет, и выступают последними, а сейчас лезут наперёд, торопясь задать нужный настрой колеблющемуся сборищу.

- Ваша, так называемая, гипотеза, - нацеливает главный инженер не дробью, а жаканом, - отвергает не только наращиваемые экспедицией площадные работы, но и поисковые геофизические исследования в целом. Намеренно, или вы этого недопонимаете?

Начальству всегда надо отвечать коротко: «да», «нет», но лучше «да».

- Прямые, - отвечаю скромно, - да.

- Вас, - ярится зазря, брызгая слюной, - плохо учили в вашем знаменитом институте, если вы не знаете, что рудные тела наших месторождений относятся к классу сульфидных, а значит, и к благоприятным для обнаружения геофизическими методами.

Зря он со мной, теоретически подкованным на все сто, связался, только авторитет главного инженера портачит.

- Как показывает анализ, - просвещаю спокойно, - рудные тела местных месторождений характеризуются, во-первых, недостаточной мощностью для разрешающей способности методов и масштаба съёмок, а во-вторых, что главное – недостаточной концентрацией сопутствующих аномалеобразующих сульфидов, не говоря уж о рудной минерализации. – А дальше совсем выбил ружьё из его рук. – В учебнике по физическим свойствам, - сообщаю необидно, - есть всем известная графическая зависимость сопротивлений пород от объёма неокисленных сульфидов. В рудах они окислены почти нацело. Так вот, из приведённой теоретической зависимости следует, что аномальными являются концентрации порядка 60-70%, что нереально для рудных тел. То же самое следует и из решения прямых задач по палеткам.

Ему и крыть нечем.

- Демагогия, - рычит, пытаясь запугать административным авторитетом, - теория и практика – разные вещи. У вас есть геологические подтверждения? – сам себе в ярости канаву роет.

- Вот, - говорю, и показываю на ОМП. Он и скис, бормочет, что один случай ещё не тенденция, бодрится, настаивая, что нельзя разрушать отработанную и выстроенную систему работ, основанную на долговременном опыте, но это была пальба вхолостую.

Потом спрашивали про модель, насколько она устойчива, и пришлось разъяснить, что у меня зачаточный вариант, который необходимо по мере накопления фактического материала и, особенно, наблюдений на новых ОМП совершенствовать, а вместе с ним и комплекс поисково-картировочных методов и методик работ и задач геофизических исследований. Кто-то, ни черта не поняв или прохлопав ушами, в отчаяньи спросил, какие аномалии по модели являются наиболее перспективными, и я его успокоил, ответив, что никакие, и все нужны для комплексной расшифровки. Ещё спрашивали…

А потом начались, да ещё без перерыва, разгром, раздрай, раздолбай и лёгкое издевательство. Наше активное научно-производственное сборище с одинаковым энтузиазмом вначале поверило в меня и мои идеи, а в конце так же дружно разуверилось. У нас любят не созидать, а разрушать, и поэтому с нескрываемым удовольствием давят выскочек-умников, особенно с подачи начальства. Один расшумелся, что у них отрицательные магнитные аномалии в комплексе со вторичными геохимическими ореолами являются надёжным признаком оруденения, но когда я спросил, сколько они дали месторождений, предпочёл отмолчаться. Другой долго и туго долбил, что только аномалии ЕП в совокупности с геохимическими ореолами отображают рудные объекты, но и он не мог похвастаться промышленными рудными телами. Тогда оба вперебивку заорали, что я не геофизик, а враг геофизики, и таких молодых да ранних надо давить в зародыше, чтобы они не мешали нормально работать. Но были и такие, кто, допуская издержки молодости и отсутствие практической квалификации, призывали прислушаться и использовать здоровое начало гипотезы, заключающееся в моделировании геологии месторождений и физических полей в качестве опоры при выстраивании политики поисков. Однако, больше было всё же тех, кто обещал вывести прохиндея на чистую воду и уничтожить в зародыше вместе с зачатком пресловутой модели. Скандальчик постепенно перерастал в скандал. Одни хотели работать, чтобы заниматься разумными поисками, другие – их было большинство, - чтобы зарабатывать легко и много, не задумываясь о поисках. Не остался в стороне от общего возбуждения и наш мыслитель.

- Конечно, - начал он авторитетно, и все примолкли, внимая местечковому оракулу, - предлагаемая гипотеза не более чем авантюра. Но в каждой авантюре всегда есть рациональное зерно, которое следует отделить от плевел и выращивать, но не нашими мизерными силами, а где-нибудь в научно-исследовательском институте, выделив ему для этого необходимые средства. – А он, Коган, конечно, постарается, чтобы хлебное задание попало московским друзьям. «Правильно», - поддакнул неоперившийся учёный с первого ряда. – А нам, производственникам, - продолжал Лёня, - целесообразней, чтобы ускорить поиски, не тыкаться по мелочам, ориентируясь на необоснованные идеи, а наращивать комплексные площадные исследования. Кесарю – кесарево: геофизики должны заниматься геофизикой, передавать полученные материалы геологам, а те – проверять выявленные аномалии геологическими методами. Уверяю вас – все будут довольны. – Присутствующие явно были довольны, что и выразили в дружных аплодисментах. Главное, не надо напрягаться и думать, что получится – паши да паши, да спихивай с конвейера.

- Всё это хорошо, - соглашается Антушевич, отвечающий в экспедиции за геологическую эффективность работ, - найдётся месторождение, обязательно найдутся и многочисленные первооткрыватели. А кто будет в ответе за отсутствие результата?

- Природа, - не задумываясь, определил Коган.

- То есть, бог?

И все обрадовались, найдя крайнего.

- Следуя твоей логике, что геофизикам – геофизика, - продолжает главный геолог, - возникает законная мысль об изъятии металлометрической съёмки из комплекса геофизических методов. – Все недовольно загудели. – А без металлометрии на оставшийся объём геофизики и техруки не нужны. – Загудели ещё гуще. – Кроме того, - тянул своё Игнат Осипович, - деньги нам дают на поиски, на конечный результат, а не на картирование, и подменять одно другим, имейте в виду, никто не собирается. – И я подумал, что бывают и евреи настоящими русскими.

- Дай и я что-нибудь скажу, - поднялся начальник экспедиции Сергей Иванович Ефимов. – Лопухов правильно высветил кризис в нашей общей работе, в основе которого лежит низкая поисковая эффективность собственно геофизических исследований и скатывание, в связи с этим, на лёгкий путь увеличения геохимических и бездумных площадных исследований. Идёт недопустимая подмена качества количеством. Лопухов впервые поставил проблему с головы на ноги, отстаивая разумную мысль определиться сначала с тем, что ищем, имеются ли такие возможности и как должны выглядеть геофизические результаты. Мы много говорим об этом, а он предлагает синтезировать разговоры в геолого-геофизической модели месторождений, которая представляла бы совокупность геологической и геофизической мысли, фактического материала и теоретических ожиданий. Разумно. Молодец, Коган, что воспитывает молодые рационально мыслящие кадры. – Я видел, как дёрнулась щека у молодца, мысленно оформлявшего приказ об увольнении мыслящего разумника. Но после такого замечания начальника бумагу придётся порвать. – Нашей основной задачей были и остаются поиски рудных объектов с обязательным получением конкретных конечных результатов. Мы сами должны определить, что нашли или почему не нашли. Для всего для этого разумнее геофизикам заниматься геофизикой, а нашим геологам – геохимией и геологией, увеличивая объёмы проверочных горных работ. Экономику и организацию работ оставьте нам, начальникам. Особый спрос с техруков. Им, в первую очередь, отвечать за поисковые результаты, а не за объёмы исследований, им постоянно работать над усовершенствованием комплекса методов и методики поисков, им направлять поиски.

Так я вспоминал, удобно устроившись на заднем сиденье возвращавшегося в тот вечер полупустого автобуса. Ноги вольготно вытянуты в проход, голова привольно мотается по груди, а мёрзнущий нос уютно уткнулся в овчину отворотов полушубка. Так я вспоминал, перебирая в памяти свой триумф.

На самом деле всё было намного отвратнее. Начать с того, что рассказывал я, бормоча под нос, не видя зала, путаясь, перескакивая с одного на другое и возвращаясь к ранее сказанному. Слушали плохо, переговариваясь и пересмеиваясь, не обращая внимания на потуги возомнившего о себе петушка. На редкие вопросы отвечал длинно и невнятно, плохо выстраивая фразы и вступая в споры. Пока отвечал, другие занимались своими разговорами. Выступления были снисходительными и прощающими безобидного задиру. Никто всерьёз не принимал ни меня, ни мою гипотезу, ни, тем более, модель. Всем удобно было и без них. Хорошо, что профессора не было. Окончательно всё испортил сам. Когда главный геолог, усмехаясь, спросил: вы сами-то верите в то, в чём пытаетесь убедить, верите в свои купола и воронки, верите в то, что месторождения нужно искать именно там и нигде более, я в запале и отчаяньи не нашёл ничего лучшего, как вскричать, что если бы был рудой, то отложился бы именно там. Гомерический хохот был мне окончательной оценкой.

Опозорившись, я мужественно дезертировал, не оставшись на второй день пыток – хватит с меня унижений! – и, не отпросившись у шефа, помотал в берлогу зализывать раны. За длинную, тряскую и холодную дорогу вполне успокоился и дал себе очередное слово доказать, что прав и что смеётся тот, кто смеётся последним.

Ввалившись поздним вечером в родной пенал со стуком заледеневших ботинок, я сбросил шубейку и малахай и рухнул по обычаю на лежанку, поздоровавшись сквозь зубы с валявшимся с книгой Горюном. Если, думаю, вздумает спрашивать, отошлю к той матери, заору и затопаю. Правда, для этого надо встать, и потому топот отменяю.

- Ужинать будете? – спрашивает Радомир Викентьевич, отложив книгу.

Конечно, буду. Сразу вспомнил, что даже не обедал, напрасно истратив время на Алексея.

- Буду, - буркаю. Пришлось, пересиливая себя – а это самое трудное – поднимать бренное недогревшееся тело, волочь его к умывальнику, споласкивать омерзительную рожу и рачьи руки, а профессор, как нарочно, всё не спрашивает и не спрашивает, как там у меня было. Вредничает. Так и орать охота пропадёт. Какой-то он равнодушный, безжалостный, а ещё студентов воспитывал. На столе появилась моя любимая шкворчащая жареная картошка, но какая-то горькая, и чай некрепкий, и сгущёнка несладкая, и жизнь пропащая.

- Они меня освистали и осмеяли, - делюсь обидой сам, раз не спрашивает. Сколько можно терпеть!

Профессор осторожно положил вилку на стол, замедленно, что-то обдумывая, налил в стакан крепача, отхлебнул малость, задержал стакан в ладонях по-зэковски, в обхватку.

- Не спешите с оценкой. Завтра она обязательно будет другой.

Мне не нужна моя оценка.

- Главное не в том, как восприняли вашу идею другие, - успокаивал добрейший Радомир Викентьевич, - а в том, не угасла ли она в вас после чужого отторжения.

Зачем мне одному моя идея?

- Джордано Бруно принял смерть на костре и не отрёкся, сгорел, но остался живым и верным себе в сердцах многочисленных последователей.

Мне почему-то не хотелось оказаться на вертеле.

- Уверен, поступи он малодушно, откажись от себя, всё равно сгорел бы, но медленной и мучительной смертью от внутреннего огня.

Я бы не сгорел, я – хладнокровный.

- Да и в народе нашем за одного битого двух небитых дают.

Я бы хотел оказаться среди двух.

- Не теряйте духа, мой молодой друг.

И терять нечего: весь вышел.

- Надеюсь, вы не отказались от своих гипотезы-идеи и модели?

Конечно, нет! Ещё в автобусе решил, что не буду ими заниматься ни в жисть.

- Физически уничтожить истинно верующего можно, духовно – никогда. Перспективную идею можно по недомыслию освистать, осмеять, отвергнуть, но она, озвученная, всё равно будет жить и развиваться, даже вопреки желанию родителя. Джинн выпущен и обратно не затолкать.

А я и не собираюсь связываться с нечистой силой.

- У людишек, собранных в толпу, герой легко превращается в негодяя, а светлая идея – в мрачную, и наоборот. Не верьте толпе, в каком бы виде она ни была – митингом, собранием, конференцией и т.д. Верьте себе и своему внутреннему голосу. Давайте, послушаем наш гимн.

- 11 -

Оборзевший от щенячьей наглости молокососа мудрый воспитатель снял меня с камеральных работ, чтоб не лез поперёк батька, и через дохлого цербера Борьку приказал идти на магнитную съёмку ближайшего к посёлку детального участка. Зимой! Вот простужусь, тогда будет знать!

Шпацерман зазвал к себе, говорит:

- Сергей Иванович звонил, хвалит тебя, - помолчал и ещё: - Коган-то чем недоволен?

Четвёртый раз, что ли, рассказывать про модель? Дудки!

- Мыслим, - отвечаю, - о путях развития геофизики по-разному.

Он не обиделся, только усмехнулся понимающе, без звука, взглянул остро на невежу и успокоил:

- Ну-ну, теперь никто не помешает мыслить и развивать на морозце. – Сказал, кто будет записатором и выписал накладную на шикарные меховые сапоги с подвязками и редкий меховой лётчицкий комбинезон. Я ради такой одёжки согласен начисто забыть обо всех, даже ещё неизвестных, путях развития геофизики.

Счастливый, потопал к Хитрову, чтобы показал участок на карте, а на местности я и сам найду, выбрал магнитометр, проверил и настроил и скорей к Анфисе Ивановне на склад.

Уж если не везёт, так не везёт, и бесполезно бороться. Комбинезончик-то-картинка оказался маломеркой: руки по локоть высовываются, ноги – до колен почти. Даже скупая слеза досады прошибла. Думал, на сапогах успокоюсь. Где там! Только 41-го размера, а мне надо 43-й с гаком. Пришлось лётчицкую одёжку на зэковскую ватную променять с кирзачами впридачу. Зато, думаю, никто не помешает мыслить о путях развития геофизики.

Зимой световые дни короткие, поэтому мы с рабочим Сашкой уходили из дому затемно, встречались на участке и пёрли по набитой нами в снегу тропе до магистрали, а дальше – по ней, чтобы часа через полтора встретить рассветное тусклое солнце на нужном профиле. Снега было не очень: на сопках и южных склонах – по щиколотку, так, что прошлогодняя мёртвая трава торчала, на северняках – иногда чуть не до колена, а в двух распадках приходилось прорываться местами по пояс. Поэтому штаны мы носили в напуск на голенища сапог, и они к концу дня превращались в шуршащие ледяные патрубки. Слежавшийся снег не был помехой, наоборот, он не давал юзить, правда, ноги быстро намокали сквозь швы кирзачей, но мы, приспособившись, после каждого профиля наблюдений меняли носки, выжимая их и пряча на теле до обсыхания и следующей смены. Хуже всего было наверху и на южных подтаявших склонах сопок, заваленных крупноглыбовым остроугольным курумником. На обледеневшую, шевелящуюся и чуть присыпанную предательским снежком неровную поверхность камней и ногу поставить толком нельзя – того и гляди, соскользнёт, и навернёшься почём зря. Ползи тогда к Константину Иванычу, а он, наверное, уже смылся с молодой женой. Но мне было не до ног, пуще всех скрипящих на морозе членов я берёг магнитометр и готов был падать на что угодно и как угодно, лишь бы он оказался сверху. К счастью, не пришлось. От напряжения и опасения грохнуться на камни мокли от пота и спина, и подмышки, и грудь и другие кое-какие места. А ещё ветер. Если внизу, в распадках, и на северных травянистых склонах от пронизывающих порывов ветра кое-как спасали низкорослые корявые дубки с оставшейся редкой неряшливой листвой, тонкие липки и берёзки и, особенно, кустарники с изобилием чёртова дерева, за которое так и хотелось схватиться на подъёме, то наверху, кроме взъерошенного приземистого багульника, никакой защиты не было, и приходилось давать собственного дуба. Карабкаясь здесь хоть вверх, хоть вниз, быстро согревались и ещё быстрее остывали. Но, как ни странно, никакая простудная зараза не прихватила, и даже насморка путёвого не было. Так, сочилось что-то, да и то, наверное, не от холода, а от оттайки в мозгах. Каждое утро боялся, что Сашка сдастся – пацан ведь! – и не придёт, но он всегда был как штык, даже успевал костерок раздуть.

- Дурень ты, Сашка, - говорю, - совел бы сейчас в тепле на задней парте, а ты в холоде снег месишь, ветром продуваешься. За каким лешим тебе надо?

- Надо, - отвечает. - В школе скукота смертная, командуют все, кому не лень: делай то, не делай этого, сиди смирно, не лови ворон. Надоело.

Вон оно что: свободы малец захотел.

- А здесь, - объясняет, - красотища, видно вкругаля до самого краешка земли, сам себе хозяин, никто не виснет над душой, каждый день что-нибудь новенькое.

Что тут новенького, какая свобода? Свобода – это когда захочу – налево, захочу – направо, захочу – и вообще не тронусь с места. А нам поневоле надо переть, не поднимая глаз, да всё по одной линии профиля, ни шагу влево, ни шагу вправо и не останавливаясь ни на минуту. Какая свобода? Я белого света-то не вижу, если не считать того, что отражается в трубке окуляра – маленький светлый кружочек с бегающей шкалой. Какой тут краешек земли?

- Получку получу, - продолжает свободолюбивый, - мотну в город, поступлю в моряки, вот где лафа!

Что-то не верилось. От себя не освободишься, если кто-то или что-то тянет душу. Так не бывает.

По профилям чесали бегом, не останавливаясь на отдых, чтобы не замёрзнуть. К концу дня выдыхались насмерть. Пальцы мои немели так, что не мог застегнуть пуговицу, не мог крутить винты уровней, и приходилось засовывать ледышки подмышку. Думалось, что завтра ни за что не поднимусь на проклятые каменистые сопки, и шага не сделаю по неустойчивой каменной осыпи. Но проходил час, другой, организм сам втягивался в привычный ритм, и мы, забываясь, шли и шли с одной только подстёгивающей мыслью – скорее! А тут ещё магнитное поле прыгало от точки к точке, и приходилось делать детализацию, сдерживая движение. И всё же останавливались, когда нарывались на крупный сморщенный шиповник и виноградные лианы с гроздьями присыпанных снегом сине-фиолетовых ягод.

Перед самым концом нашего полярного мытарства, вечером, втиснулся в пенальчик Шпацерман. Поздоровавшись в никуда и намеренно не обращая внимания на незаконного жильца, лежащего с книгой на кровати, он приказал мне:

- Передашь съёмку Воронцову, а сам опять – к Траперу.

Я даже с кровати соскочил от негодования и завопил обиженно:

- Ни за что! Сам кончу! Нам на три-четыре дня осталось.

- Весь участок? – не поверил начальник: он-то думал, наверное, что мы там в снежки да в снежные бабы играем. – Ну, если так, то кончай сам, - и повернулся к выходу, но затормозил у дверей: - Опять Сергей Иванович звонил, интересовался, - подождал, надеясь, что я объясню необъяснимую привязанность начальника экспедиции к малохольному инженеришке, но мне нечем было его успокоить – я и сам не знал, чем снискал внимание Ефимова. Неужели тем, что не испугался на конференции ринуться против течения? Вряд ли.

Через 3 дня мы, обветренные и загорелые, вернулись стахановцами, выдав не на-гора, а с гор, целых три месячных нормы. Никогда ещё я не был так горд собой. Но почему-то никаких приветственных транспарантов не виднелось, корреспонденты не суетились, цветов не дарили, и даже митинга не состоялось, поскольку никому до нас и дела не было. Оставалась скудненькая надежденька на какую-нибудь захудаленькую премийку. Правда, и в этом случае нашему брату-полевику уделяют по остаточному принципу: сначала всем начальникам в соответствии с их приличными окладами, а потом уж и нам в соответствии с неприличными зарплатами. Выходит, что мы, упираясь, старались для начальничков. Нам даже грамот не дали. Но Сашка всё равно был рад, не зная по молодости, что почёт дороже любых денег. А я привык быть изгоем, и как бы ни старался, всё равно в очереди последний.

Когда я пришёл к Траперу за заданием, там сидел и хозяин кабинета. Улыбаясь одними тонкими губами и внимательно вглядываясь в меня, стараясь, наверное, понять, пошёл ли урок впрок, говорит:

- Мы тут посмотрели твои графики сопротивлений и корреляционную схему и ни черта не поняли. Рассказывай, что нахимичил.

Я рассказал, мне не жалко, меня всегда учили делиться передовым опытом. Даже про огибающую протрепался и про карту изоом, которые сам ещё не освоил.

- Занятно, - неопределённо цедит мыслитель, но я вижу по выражению напряжённого лица, что шарики в его кумполе перешли на мою орбиту. – Ладно, продолжай в том же духе своим способом, - разрешает, как будто это он выпустил джинна, - а Розенбаум сделает своим. Потом сравним. – Лукавит дядя, предусмотрительно отрекаясь от своего способа: я-то знаю, что Альберт всё делает по подсказке шефа. На то, чтобы что-нибудь выдумать оригинальное, у него не хватает бездремотного времени.

- Для разнообразия займись подготовкой отряда к сезону – через месяц выезд, - и без подготовки: - Да, кстати: как твоя модель, не забросил ещё? – Надо же, вспомнил! – Советую, - говорит, - продолжать, тема, вероятно, перспективная, - и добавляет, как ни в чём не бывало: - Нужна будет помощь или консультация, приходи, вместе додумаем. – Во! Рыба-прилипала! Дудки! Додумывать будем врозь.

- Хорошо, - учтиво соглашаюсь и сматываю удочки.

Подготовка к полевому сезону – дело хитрое, канительное и занимательное. Сначала надо внимательно изучить проект, в котором Трапер, ни разу не бывший в тайге на полевых работах, определил всю нашу деятельность и затраты на неё. Я проектный документ изучил и могу на память вспомнить, что в нашем отряде предполагаются четыре бригады магниторазведчиков и одна бригада электроразведчиков методом естественного поля. Магнитное поле мы собираемся наблюдать в содружестве с металлометристами по маршрутам на всей площади нового участка, сопредельного со счастливым прошлогодним, а естественное электрическое поле – по детальным профилям на небольшой площади прошлогоднего участка, где бессменный передовик производства экспедиционного масштаба нашёл хилые ореолы, которые вдруг могут оказаться месторождением, чего не должно быть, пока не обнаружатся аномалии ЕП.

На все мои бригады всего-то надо четырёх записаторов на магниторазведку, одного – в резерв и двух работяг, таскать тяжеленные катушки с проводами на ЕП, всего 7 рабочих и 6 ИТРов, так что отряд у меня самый интеллектуальный в партии.

В записаторы Шпацерман вербовал местных или заезжих девчат, бывших школьниц, щедро расписывал им прелести таёжной романтики с гитарой и песнопениями у костра, и те доверчиво клевали, не чая, как сбежать из опостылевшего дома и нарваться на таёжного героя. Были и старшеклассники на каникулах и невесть откуда взявшиеся студентики, выгнанные за неуспеваемость с 1-2 курсов и заработавшие право писать в анкетах: образование – неполное высшее.

Постоянных рабочих у нас не было. Заевшиеся поселковые бичи не хотели вкалывать в трудоёмкой и скудно оплачиваемой геофизике, и Шпацерману приходилось ежегодно совершать вербовочные вояжи в Приморск и собирать на пунктах организованного набора рабочей силы самых неорганизованных, не нашедших места в городе. В основном это были алкаши, надеявшиеся в зелёной тайге избавиться от зелёного змия, и только что освободившиеся уголовники, которых не брали на приличные предприятия. Отобрав у них паспорта и справки, ушлый вербовщик не отдавал документы до конца сезона, чтобы не сбежали, а если кто пытался вспомнить о конституции, того мог вразумить и внеконституционным актом.

Самым-пресамым уважаемым человеком в это время была многоуважаемая завхозиха Анфиса Ивановна. Как известно, женщины жалеют увечных и убогих. Я был и тем, и другим, и мне удавалось поживиться из её оберегаемого загашника, где всё было на строжайшем учёте у самого Шпаца. Бичам же доставались такие затёртые, слежавшиеся и драные ватные спальники, что влезать в них впору только в одёжке и сапогах. Заношенная до предела спецовка выпадала редким счастливчикам. Проблемой были буржуйки, без которых никакая новая палатка не могла стать настоящим таёжным домом. Сделал их все, наверное, местный сапожник или пирожник, и потому имели они непрезентабельный помятый вид, перекошенные формы и дырявые трубы. У некоторых отсутствовали одна-две гнутые-перегнутые ноги, и приходилось заменять их камнями. Но даже без такой в новой палатке было холодно, промозгло и противно, а в старой, с печкой – тепло, порой жарко, сухо и по-домашнему уютно.

Ещё одна вечная проблема – провода и полевые катушки. Родное Министерство, словно в насмешку, отпускало нам провода в резиново-матерчатой изоляции, очевидно, из армейских запасов времён Великой Отечественной. А может и – Позорной Японской. Они обдирались на каждом камне и сучке, промокали в самой малой росе и были неимоверно тяжелы. Катушки и того лучше: изобретение прошлого века, деревянные, на железном станке, заедавшие постоянно и совершенно не приспособленные к переноске. Шпац - молоток, наладил деловые контакты через дефицит и просто за левую плату в лапу с морячками-связистами из прибрежной базы, и те сплавили нам под видом списания новенькие медно-стальные провода в полихлорвиниловой оболочке и лёгкие, крепкие, малогабаритные металлические катушки, не боящиеся даже удара кувалды.

И приборы у нас, бедных и зачуханных, заторкнутых на самый краешек земли, были старенькие, М-2 да ЭП-1, которые приходилось самостоятельно доводить до ума каждую весну без всякой надежды, что они дотянут до осени. Одно хорошо: можно на практике изучать простейшую, но капризную конструкцию и безошибочно определять болячки. Лечить приходилось апробированным всюду способом: добывать запчасти из тех приборов, что категорически отказывались работать.

Самым наиважнецким мероприятием в подготовке является поголовное инструктирование по правилам техники безопасности под личную подпись, чтобы потом, когда с тобой что-нибудь случится на скале, не мог отвертеться, что не предупреждали, что так делать нельзя. Тебе разрешается работать и обязательно перевыполнять план, но не простужаться, когда переходишь вброд ледяные реки и ручьи, не ушибаться и не ломать ног, когда перепрыгиваешь через древесные завалы и скачешь по каменным, не сгорать в палатке от искр прохудившейся печи, не теряться в тайге, когда вынужденно идёшь в маршрут один, не подыхать от энцефалита, не… и ещё уйма всяких «не», и только одно «да» - неукоснительно соблюдать правила «катехизиса», придуманные начальниками, чтобы в любом случае отмылиться от ответственности. Правила эти захочешь, не запомнишь, будешь стараться, не выполнишь, и все работяги ориентируются на одно, золотое: авось пронесёт. Для меня они замешаны на одной закваске с марксизмом-ленинизмом – масса пустых слов и определений, говорится много, а запоминается мало.

Неожиданно быстро пришла посылка с грампластинками. Вечером, благоговея, разбирали с Радомиром Викентьевичем широкие долгоиграющие диски, с почтением прошёптывая имена и произведения музыкальных классиков. А потом слушали всё подряд до отупения, но когда чего-то много, эффект не тот, и первые – «Лунная» и «Времена года» - всё равно остались самыми любимыми. Наверное, прав тот, кто утверждает, что первая любовь – на всю жизнь.

На следующий день профессор принёс две небольшие книженции.

- Смотрите, - говорит, - что удалось добыть в книжном магазине, - и протягивает мне: одна – «П.И.Чайковский», а вторая – «Л.Бетховен». Вот здорово! Буду теперь знать, что слушаю. – Между прочим, - продолжает Радомир Викентьевич, - там есть каталоги пересылки книг почтой, в том числе и Геолтехиздата. – Опять, соображаю, незапланированные траты. Так никогда ни на машину, ни на дом не накопишь. Придётся всю зиму в валенках да в раззявленных старых ботинках прошкандыбать. Э-эх, жизнь наша копейка! До рубля никак не дотянуть. – Вы давно были в книжном магазине? – пристаёт, как всегда, с неудобными вопросами Горюн. Нашёл, о чём спрашивать. Да я вообще там ни разу не был. – Заглядывал, - вру, - как-то.

Чего туда заходить-то? Полки сплошь уставлены полит-литературой да всяким барахлом издания «Знание». Всем известно, что у нас самый-перенасамый читающий народ. По газете выписывает каждый, иначе так прокапают мозги, что две выпишешь. Художественные книги сметают все, что ни попадя, лишь бы в твёрдых обложках. Особенно у нас любят собрания сочинений классиков – наставят на полки, долго подбирая колер, и любуются, не раскрывая. «Детям», - объясняют, и те вздрагивают, в ужасе глядя на беспросветное будущее.

Ну, ладно, сходил, увидел, выписал, что понравилось на взгляд, и, возвращаясь домой, разволновался. Куда буду ставить? Позарез нужен стеллаж, как у Алексея, во всю стену. Лучше полированный, тёмный. Для чудо-проигрывателя с музыкальными шедеврами нужна красивая резная этажерка. Опять же новый костюм некуда вешать – нужен шкаф, обязательно с зеркалом во всю дверцу. И куда это всё ставить? А ещё мягкое кресло, в котором удобно и помыслить, и всхрапнуть. Придётся курительную трубку покупать. Нет, лучше большой фарфоровый бокал китайской работы, чтобы всегда был под рукой с чаем со сгущёнкой. У каждого таланта свои выкрутасы. Короче – надо идти к Шпацерману и поставить вопрос ребром.

Как вихрь врываюсь в его кабинет, осторожно приоткрыв дверь.

- Давид Айзикович! – обращаюсь решительно дрожащим голосом. – Мне жить негде. – Он смотрит на меня недоумённо из-под густого козырька чёрных как смоль бровей, перевитых серебряной нитью. Пришлось объяснить: - Тесно, мебель негде поставить, - и жмусь к стенке, чтобы стать незаметней.

- Ладно, - обещает, - скажу, чтобы Горюнов перебрался на конюшню.

- Нет, нет! – завопил я заполошённо, отлепляясь от стенки, - пускай останется, - и, окончательно обнаглев, прошу:

- Мне бы какую-никакую комнатёнку с малюсенькой кухонькой, - чувствую себя последним мерзавецем, требующим то, чего не достоин. Аж щёки запылали, а глаза в сторону уводит.

Шпац, он – дядя с крепкими обтупленными жизнью нервами, со всякими прохиндеями встречался, со многими наглецами сталкивался, ничему не удивляется. Пошевелился за столом, передвинул бумаги на левую сторону, взял в руки увесистое мраморное пресс-папье, ну, думаю, сейчас как запустит, и всем проблемам конец.

- Ты ведь знаешь, - винится, - что квартиры мы выделяем пока только семейным, а ты – один.

Я молчал как уличённый в самой гнусной подлости.

- Вот женись, тогда другой разговор – первым будешь, как нужный специалист и полевик.

Морда моя бессовестная вмиг из красной бесстыжей превратилась в бледную испуганную, а я стал лихорадочно соображать: стеллаж, этажерка, шкаф, жена – ничего себе, сколько мебели, самому негде будет жить.

- Да я так, - сдаю назад, - не надо мне ничего, мне и в пенале хорошо, - и неуклюже разворачиваюсь, чтобы смыться не солоно хлебавши.

- Подожди, - тормозит начальник, - мы с осени начали ещё один дом - ты видел – к концу года сдадим. Крайние двухкомнатные квартиры распределены Розенбауму и Рябовскому, а средняя, однокомнатная, пока бесхозная. Пиши заявление, проси в связи с предстоящей осенью женитьбой. Надеюсь продавить Хитрова с Сухотиной. Иначе – извини!

Он подал мне руку в безнадёжной ситуации, и я не вправе был её оттолкнуть. Чёрт с ним, думаю, до осени ещё далеко, всякое может случиться, а застолбить подвернувшуюся недвижимость стоит. Может, Маринка объявится.

- Хорошо, - соглашаюсь, как будто уговаривали, и тем сам себе выношу приговор с отсрочкой, надеясь на авось или на осеннюю амнистию. Подхожу к столу, присаживаюсь боком и бестрепетной рукой, чётким еле разборчивым от волнения почерком карябаю заяву на жену с жилплощадью. Внизу – дата и подпись: Лопух, с закорючкой на конце.

Шпацерман взял каторжное обязательство и предупреждает:

- В свободное время приходи помогать на стройку – быстрее въедешь. Да не забудь на свадьбу пригласить, - улыбается, рад, что объегорил по всем швам: всучил никому не нужную мини-халупу да ещё заставил достраивать. А к ней – абсолютно лишний привесок. Куда теперь от них денешься? Как вериги обвесят чахлое тщедушное тело, и захочешь, не пикнешь на конференции против Когана. Слаб человек – не может и не хочет жить свободно, подавай ему клетку. Вышел из кабинета, переживаю, а всё равно доволен: надо же, какое знатное дельце провернул, не всякому по уму. Одним махом и приличная квартира, и неизвестно какая жена. За неё я не переживаю, будет у меня кататься как сыр в масле, в большой квартире свободных углов хватит, найдётся и для неё. На инженерский оклад и новенькую квартиру, только свистни, лучшие сбегутся. Может, и Маринка прибежит в очередь. Ноу проблем! Вот с мебелью хуже. Надо будет вечерком прошвырнуться по местным лавкам, присмотреть заранее, может, что и надыбаю стоящее.

Когда тылы обеспечены, и на фронте дела идут успешно. А я ещё и подстраховался, сбагрив всякую мелочёвку по подготовке к сезону, как всякий авторитетный руководитель, на помощника, Илюшу Воронцова, а сам сосредоточился на стратегических мероприятиях – подписывании требований и выклянчивании дефицита у Анфисы Ивановны. Всегда так: одно заладилось – и другое за собой тянет. И я, используя подваливший пик удачи, весь сосредоточился на завершении обработки графиков и результативной схемы корреляции, не поднимая головы от стола, чтобы бабьё не заметило глупой радости на моей размякшей морде и не выпытало причины. Они это умеют, против их настырности не устоишь, особенно, когда дело касается самого любопытного – женитьбы. Не отстанут, пока не узнают, кто она. И не поверят, что сам не знаю. Но, слава богу, пронесло.

Двух дней мне, реактивному, хватило, чтобы прийти в равновесие, а главное – сделать-таки придуманную карту изолиний. Сделал и чуть не упал со стула. Хорошо, что падать некуда – всё заставлено столами-стульями и засижено трудягами-камеральщиками. А было с чего! На карте отчётливо округлился изолиниями куполок всяких пород с аномально высокими сопротивлениями, а внутри уютно разместилась небольшая вмятина с относительно низкими сопротивлениями, в которую я и сам бы залёг с большим удовольствием, но уступил вскрытым здесь рудным телам небольшого рудопроявления. Пускай оно не промышленное, это дело тридесятое, главное, что есть и там где надо – в воронке гидротермально изменённых пород, надёжно фиксируемых низкими сопротивлениями. Плотный куполок и рыхлая воронка в пересечении зон повышенной трещиноватости – вот и главные аномалеобразующие упрощённо-обобщённые геологические элементы модели и, следовательно, основные поисковые электроразведочные критерии месторождений. Ради этого, а не ради картирования пород стоит делать электропрофилирование. Осталось разобраться по мелочам, дотумкаться, когда можно встретить настоящее месторождение, а когда - обманное непромышленное. Разберёмся, я готов горы свернуть, чтобы заглянуть, как оно там всё располагается.

А пока я как ужаленный забегал по камералке, спотыкаясь о ноги и стулья, выскочил в коридор, пробежал по нему и, наконец, вырвался расхлябанный на улицу. Было, отчего забегать! Что там квартира, что там неведомая жена, когда они будут и будут ли, а действующая модель уже есть, моя, я придумал, сам допёр, и она сработала, миленькая! Эврика!

Солнца-то сколько! Приходится щуриться, растягивая рот в счастливой улыбке, радуясь всему: наступающей весне, снегу, спрятавшемуся под защитной ледяной корочкой, сонным деревьям, чуть вздрагивающим под пробуждающими порывами южного ветра, возбуждённому щебету воробьёв, выясняющих брачные отношения не в пример мне, самому себе, в конце концов. Неба-то сколько, синего-пресинего! И воздуха! Сдуру вдохнул всей мощной грудью и закашлялся как туберкулёзник. «Успокойся», - приказываю сам себе, - «и не делай ничего во вред. Твоё ценное здоровье отныне принадлежит не тебе, а народу. А потому дуй назад, в камералку, и замри там в целительной атмосфере спёртого воздуха и полусумрачного света».

Так и сделал. А не сидится. Вспомнилось, что Радомир Викентьевич как-то посоветовал воспользоваться библиотекой геологической экспедиции. Можно, решаю, и сходить, раз неймётся. Завернул драгоценную карту в рулон с графиками, заклеил от посторонних глаз и рук и, уложив на настенные рогульки, почапал добывать допзнания.

Чапать пришлось на другой край посёлка, и пока допёр, окончательно уравновесился, даже заходить расхотелось. Но – надо. Вредный характер так и караулит послабления.

Контора геологов размещалась в длинном бараке с центральным крыльцом-верандой. Внутри сквозил полутёмный коридор, по обе стороны которого виднелись двери кабинетов. В коридоре кучковались куряки и ящики с камнями. Остро пахло смесью никотина с сырой землёй. Только я настроил перископы, соображая, в какой конец податься, как подвалил парень, пошире меня в плечах, но пониже на полкумпола. Белобрысая широкая физиономия без явных отличительных примет дружелюбно глянула бледноголубыми глазами из-под едва видимых белёсых бровей.

- Привет, - произнёс он дребезжащим тенорком. – Кого ищешь? – По виду парень был старше меня.

- Здравствуйте, - отвечаю вежливо, - хочу в библиотеку попасть.

- Там, - подсказывает, - в самом конце, - и коротко машет рукой в нужном направлении. – Ты – откуда?

- Из геофизической партии.

- А-а, - протянул, улыбнувшись чему-то, любопытный. – Шпацермановский? В волейбол играешь?

Я опешил от неожиданного вопроса. В институтском общежитии мы, конечно, вечерами сражались у сетки, образуя договорные команды, и у меня кое-что получалось – рост помогал, во всяком случае, портачил не больше других. Можно ли это считать настоящей игрой?

- Если заставят, - отвечаю неопределённо, чтобы не выглядеть самонадеянным, не понимая, куда он клонит.

Парень протянул руку.

- Дмитрий. Кузнецов.

Мне ничего не оставалось, как назваться самому:

- Лопухов. Василий.

- Приходи, - говорит, - сегодня к семи в спортзал. Знаешь, где?

- Знаю, - отвечаю. Совсем недавно я от нечего делать забрёл в высокий деревянный ангар около Дворца культуры и танцплощадки, где неуклюжие ребята-мужики, обливаясь потом, тщетно пытались попасть в баскетбольное кольцо. – Приду, - обещаю, не очень надеясь на себя.

- Пошли, - взял за локоть и тянет в сторону библиотеки, - я тебя отведу. – И не ограничился этим, а поручился за меня перед хозяйкой, спросил, что мне надо, и сам выбрал подходящую литературу по типичным месторождениям региона. – Обязательно приходи, - пожал на прощанье руку и ушёл. Мне он очень понравился.

Так, наряду с геофизической, началась вторая страница моей героической биографии – спортивная, которую я переворачивал с неохотой и только благодаря фанату Дмитрию, вцепившемуся в меня клещом. В тот день вернулся к себе и сразу принял рабочее положение, поместив уставшее тело на ложе. Обложился добытой литературой и погрузился в застывший много миллионов лет назад каменный мир, надеясь выудить детали, за которые рудные тела можно зацепить геофизическими методами за ушко и вытащить на солнышко. Млею себе, забывшись в геолого-геофизической нирване, чувствую, что погружаюсь всё глубже и глубже, и чуть не пропустил первую же тренировку. Подскочил, вспомнив, аж в семь. Ходули в валенки, скелет в полушубок, череп в малахай, старые кеды в руки, трико и майка на мне всегда, и - давай бог ноги. Когда, запалившись, прибежал, человек 6-8 на площадке перекидывались между собой тремя-четырьмя мячами, отрабатывая приём. Подошёл Дмитрий в майке и трусах, хотя в зале было прохладно – я не сразу и узнал его в неглиже, корит сердито:

- Чего опаздываешь?

Ого! – думаю, кажется, я не туда попал – терпеть не могу общества с ограниченной свободой и потому огрызаюсь:

- Я, - объясняю, - привык начинать с пробежки. – Мне сейчас можно верить, я весь в мыле.

- Давай, - опять приказывает, - раздевайся.

Это я вмиг. Футболочка на мне стираная-застиранная и почему-то с каждой стиркой всё уменьшающаяся в размерах так, что рукава сейчас были по локоть, а подол и пупа не закрывал. Первоначального цвета не помню. Зато трико классное, тонкое-претонкое и в обтяжечку. Штанины со временем укоротились выше лодыжек, кое-что отчётливо выпирало, как у гусар, колени и зад стали серого цвета, а всё остальное – серо-голубого. Я его не стираю, берегу. Вышел на площадку. Все и мячи побросали, уставились, думают – мастер спорта: высокий, стройный, широкоплечий, спортивного вида, в настоящей спортивной форме. Только почему-то радуются не так. Дмитрий подошёл, советует: «Кальсоны сними, в трусах удобнее». Вздохнув, я послушался, привыкая к спортивной дисциплине.

Поставил меня перед собой, мяч кидает, я отпихнулся, а он опять, настырный такой. Так и перекидываемся, выясняя, кто что может, и вдруг он как вдарит! Кожаный пузырь ядром пролетел между моими расщеперенными ладонями и влепил в носопырку, да так, что искры из глаз посыпались и слёзы выступили.

- Не зевай, - успокаивает.

«Ах, - думаю, - ты так! И я – так-растак!» Как вмазал своим длинным рычагом, он и глазом не успел моргнуть и рук не успел подставить. Жалко, что мяч пролетел мимо морды и с таким гулом врезался в стену, что ангар зашатался.

- А ну, - подначивает, - давай ещё, - и подкидывает мяч повыше, чтобы мне было удобнее размахнуться.

«На, - думаю, разозлясь, - ещё: мне не жалко», - и пуляю в него кожаным снарядом раз за разом, а он, хотя и успевает подставить руки, но не справляется с приёмом пушечных ударов, и мячи отлетают чёрт-те куда. Выяснив, что ему со мной не тягаться, перешли на спокойную перепасовку и лёгкие удары.

- Мягче принимай, не крючь пальцы, растопырь, держи свободнее, присядь, - то и дело поучает напарник, но кого? У меня мастерский приём: мячи отскакивают от рук чисто как от стенки, правда, не всегда туда, куда надо, но зато надёжно.

Скоро перешли на отработку пасов и ударов на сетке. Здесь мне вообще равных нет. Раз за разом я вколачиваю мячи на ту сторону и даже иногда попадаю на площадку. Дмитрий злится, подсказывает, как надо. Подсказывать всегда легко, а у меня ноги пьяно дрожат, и больное колено заныло. А он всё орёт: «Выше, выше прыгай, да разогнись как следует!», а сам стоит рядом с сеткой, прохлаждаясь, и только навешивает. Тоже мне тренер нашёлся! Никогда не думал, что в моём сухом аскетическом теле столько лишней влаги. Когда разобрались по командам, я окончательно выдохся, проклиная нечаянную встречу перед библиотекой. А Дмитрий, отдохнув на мне, только-только завёлся, подставил меня под себя, опять покрикивает: «Давай!» Сначала я старался через не могу, давал, но скоро надоело. «Всё, - сознаюсь, - сдох!» Хотел на лавочку у стенки приспособиться, а он, садист, не отстаёт ни в какую. «Кидай мне», - приказывает, и мы поменялись местами.

Пас на удар у меня тоже отменный и, главное, неожиданный и для меня, и для ударника, и для противника. Любо-дорого было наблюдать, как Дмитрий, взвившись в воздух, искал мяч перед собой, а тот почему-то оказывался в сторонке, то выше, то ниже, чем надо. Уже не орёт, а хрипит, морда красная, вот заводной! Тоже взмылился, а ещё хочет. Нельзя так изгаляться над самим собой. В защите у меня получалось не хуже: мячи, которые летели дальше вытянутой руки, я вовсе игнорировал – летят и летят, когда-нибудь упадут, а те, которые хотели попасть в меня, отбивал с таким ожесточением, что они в панике улетали через сетку или далеко в сторону. Некоторые игроки красиво падали, подхватывая трудные мячи, и я один раз попробовал сдуру. Грохот был слышен на всю округу. Всё равно, что кто-то с размаху бросил охапку берёзовых дров на пол. Я, конечно, сделал вид, что это новый мастерский приём, но было адски больно и обидно, потому что и свои, и чужие радостно заржали.

Нет, решаю окончательно и бесповоротно, моему слабому организму, перегруженному нервноёмким интеллектуальным трудом, спорт противопоказан. Выжить бы после сегодняшней тренировки, и больше сюда – ни ногой! Так ухайдакиваться не для ради чего, преступно. Молодые талантливые кадры должны приносить пользу Родине, а не гробить здоровье, принадлежащее народу. Слава богу, здоровые козлы кончили бессмысленное перепихивание мяча, и слабосильным можно одеваться и бежать отсюда без оглядки. Но и одеваться невмоготу, так бы раздетым и драпанул по морозцу до умятого спортстанка. И этого не дают.

- Пойдём в душ, - зовёт мучитель.

Мне всё равно, куда идти, лишь бы не идти, но встал. Горлом кряхчу, костями трещу, плетусь за ним, не в силах противоречить. В большой душевой комнате с цементными полом и стенами сверху торчали 4 трубы с широкими жестяными дырявыми раструбами. Включили сразу все, и вся потная голая ватага влезла разом без очереди, сталкиваясь в водном тумане. Шум, подначки, смех, тесно, а хорошо. Не то, что в нашей поселковой бане.

Она у нас одна, мест на 40, а желающих влазит всегда раза в три больше. Да и то надо отстоять часовую очередь. Проблемы начинаются сразу, с раздевалки: все кабинки заполнены вдвойне, одёжа на лавках лежит, недолго и перепутать, одеваясь после помывки и выбрав, что получше. В малой комнатёнке разместилась местная знаменитость – парикмахер Вась-Василич. Знаменит он исключительным мастерством, непреодолимым пристрастием к вину – водки не пил совершенно – и феноменальной памятью на клиентов. Меня запомнил сразу и запретил появляться во второй раз, поскольку волосы мои были жёстче проволоки и тупили ценный инструмент. Приходилось каждый раз подмазываться красненьким.

Вот и очередь подошла, теперь не зевай, упрись голым плечом в косяк у двери в мойку и жди, когда откроется. Как только очередной счастливец, запаренный и мокрый, отдуваясь, появится в ней, не мешкая, юркай ему за спину, иначе могут опередить. Ура! Ты – там. Полдела сделано. Не вымоешься, так вспотеешь. Тазов нет, на всех не хватает. Зырь, где кто кончает, и встань рядом часовым. Не забывай, что в почётном карауле ты не один. Как только подопечный навострится вылить на себя последний тазик омовительной прохладной влаги, подскакивай и настойчиво навязывайся помочь. Тот не возражает, размякнув. Заботливо выливаешь на порозовевшую макушку воду, и ты – с тазиком, а те, кто не допёр, что к чему – с носом. Пока радовался, голыши на скамейке сдвинулись на освободившееся место, обрадовавшись возможности вздохнуть полной грудью, и теперь я остался с носом, но с тазиком. Опять надо подкарауливать, невозмутимо прохаживаясь с пустым тазиком по тесной мойке в часы пик. Некоторые бестазиковые и нетерпеливые подваливают и предлагают за моечную посудину пузырёк. Другие моются, сидя на лавке с тазиком на коленях, а то и – сидя на корточках перед тазом на лавке. Я согласен на любой способ, поскольку вымыться стоя с тазиком в руках ещё никому не удавалось.

Есть! На самом краешке скамьи. Сосед так замылил глаза, что проворонил освободившуюся территорию. Сесть могу, а для таза места нет. Главное – не дать себя сдвинуть и самому поднапирать, завоёвывая сантиметр за сантиметром. Слёзно попросил жирную спину покараулить местечко, застолбив мочалкой и мылом, а сам побежал за водой. У кранов – толкучка. Стою в очередной очереди, оглядываюсь, не выпуская из вида с трудом добытого места. Набираю горячущей – ничего, остынет, пока устроюсь. Поставил поближе к соседу, он невзначай задел и непроизвольно сдвинулся к середине. Я – тут как тут, почти сижу, уместившись одной тощей ягодицей. Ничего, можно по очереди сидеть. Хорошо бы для начала попасть под душ. Но он один и окружён плотной стеной намыленных с макушки до пят тел. И даже они не в силах проскользнуть под зонтик сильно бьющей воды.

Ладно, оставим это дохлое дело. Смочился слегка из тазика, намылился, заодно намылил и тесно сидящего соседа. Не успел как следует растереться, как тот смыл мыло с себя и с меня. Пришлось начинать всё по новой. Тру, торопясь, а, оказывается, не себя. Сосед ругается, отжимается от меня, я к нему, и уже сижу на скамейке всем задом. Кое-как отмылился и оттёрся, осталась башка. Вода в тазике, правда, всё та же, подостыла, ну да ничего, на первый главный раз хватит. Макнулся головой в тазик, намылил от души лохмы, торчащие во все стороны и кое-как укороченные Вась-Василичем, хорошенько продрал шевелюру пальцами, пройдясь граблями несколько раз туда-назад, и сую ладони в тазик, чтобы смыть, а никак не попадаю. Чуточку отщурил глаза – тазика нет, увели из-под носа. И жирная спина помалкивает, скотина! Что делать? Отжал воду с мочалки, кое-как протёр один глаз и иду Нельсоном на трафальгарский прорыв в душ. Приткнулся к крайним, нажимаю, ничего не видя, и тут мне, наконец, крупно повезло. В спёртом влажном воздухе вдруг объявился, нарастая, знакомый удушливый запашок. «Свинья!» - накинулись мужики на пузача. «Дак, давят!» - оправдывается тот, но не помогло: грубо вытолкали наружу, а я, под сурдинку, ужом скользнул внутрь и, вот, уже под ливнем. Смыл засохшее мыло, стою под струями, наслаждаюсь, как вдруг кто-то грубо выдернул за руку, испортив удовольствие. Сходить в парилку, что ли? Как раз из парящих по щелям дверей вытолкнули красный полутруп, облепленный листьями, а взамен впустили свеженького. Кто-то из зала предупредил: «Эй, глиста, полезешь без очереди, яйца ошпарю!» Не надо мне, думаю, такого удовольствия и вообще не надо вашего крематория, обойдусь, и пошёл, неудовлетворённый, одеваться.

В одевалке прохладно, тороплюсь к одёжке, а её нет. Стибрили! Валенки стоят, а остального нет. Кроме полушубка, старья не жалко, но как добраться до дома? Приладить впереди мочалку, ноги – в валенки и дунуть спринтом, изображая моржа? Бегаю глазами по кучам, ищу, что бы такое слямзить подходящее. Потом, думаю, одевшись дома, принесу обратно. Во! Похож на мой армяк. Подхожу осторожно, ощупываю – мой! А под ним и всё! Переложили, шутники! Да за такое можно и ошпарить…

Стою, вспоминая баню, в душевой спортзала, радуюсь: тогда не домылся, теперь домоюсь. Придётся раз в неделю или в две ходить на тренировки. Подгадывать к концу перепихивания и – в душ. Даже взбодрился от удачной мыслишки.

Возвращались вдвоём с Дмитрием. Он, оказалось, живёт недалеко от нашего стойбища в собственном вигваме, который ему купила экспедиция после женитьбы. Теперь у него полный семейный комплект: сам, жена и дочь. Работает старшим геологом поисково-разведочной партии, занимается подготовкой небольшого месторождения для передачи горно-обогатительному комбинату. Обидно стало до слёз! Вот где по-настоящему ценят классных специалистов. Не то, что у нас: всучивают женатому человеку однокомнатную халупу, да ещё заставляют её доделывать. Как мы там втроём поместимся? Жена с дочкой и со всеми причиндалами займут, конечно, комнату. А я где? С библиотекой, фонотекой, шкафом для костюма и вольтеровским креслом? Куда мне деваться? Всё! Завтра же отказываюсь. Меня не обмишулишь! И двухкомнатную не возьму. Пусть покупают особняк. Иначе…

- В воскресенье к 12-ти, - перебивает мрачные мысли Дмитрий, прощаясь.

- Хорошо, - соглашаюсь, поскольку до воскресенья ещё целых три дня и можно хорошенько обдумать причины, по которым я не смогу прийти.

Но пришёл.

Пока я, отключившись от всего на свете, врубался в добытую геологическую литературу, устраняя ленинским способом пробелы образования, полученные в альма-матери от недобросовестных профессоров, в мире назревали наиважнецкие события – грядел международный женский день.

- Гони монету, - подошёл Хитров.

- С какой стати? – возмутился я, привыкший бережно относиться к эквиваленту.

- Женщинам на подарок, - радует профорг, - в женский день.

И правда: скоро 8-е марта. Денег у меня перед зарплатой осталось с гулькин хвост обрубленный, и грешок есть: чем их меньше, тем отдавать труднее, тем более что на почём зря.

- Клара с Розой, - пробую отвертеться, - придумали этот день для консолидации трудящихся женщин против эксплуатации и неравенства, а не для подарков.

Паша не сдаётся, ухмыляется, радуясь, что наступил на хвост.

- Ты скажи об этом не мне, а нашим Розам и Кларам.

Это мне не светит: наши революционерки так отрозят и откларят, что навек забудешь и то немногое из основ, что удалось запомнить из институтских лекций. Пробую зайти с фланга:

- Дед Маркс, помню, учил, что дармовые деньги и товары развращают пролетариат.

Да разве Хитров отлипнет? Ржёт в голос, сально осклабясь:

- Бабы, они никогда не против развращения. – Противно стало, я и отдал потом и кровью заработанные тугрики. – Тебе, - добавляет вымогатель, - за трельяжем вместе с Воронцовым ехать – Шпацерман распорядился.

- За каким таким трельяжем? – опять возмутился я.

- Женщины решили, что мы им подарим трельяж в камералку, - объясняет Павел Фомич, - а то им не перед чем марафет с утра наводить. Половину денег выделил профком, а половину собирают мужики. Ясно?

- Ничего себе! – никак не могу остыть от потери кровных. – Сами себе подарки выбирают. Да ещё какие!

- С Коганшей поедете, - успокаивает Паша, - она выберет.

Зря волновался. Трельяж оказался удобной штукой: можно было в обеденный перерыв обозреть себя с фасада и в профиль и хорошенько выбриться.

И вот он, наконец, настал, этот с нетерпением ожидаемый всем прогрессивным человечеством день. Затарабанили африканские тамтамы, загудели многометровые азиатские трубы, задребезжали латиноамериканские гитары, загрохотали северо-американские джазбанды, монотонно затукали эскимосские бубны, заныли шотландские волынки, торжественно зазвучали европейские оркестры и у нас затенькали балалайки под гармошку. Земля замедлила вращение от человеческой суеты. Великий праздник, когда каждая женщина считает, что он, несмотря на международный характер, только для неё, она в этот день – единственная и самая-самая. А мужики имеют полное право беспрепятственно надраться до бровей, пожертвовав здоровьем ради здоровья самой-самой, но, возможно, не единственной. У нас в такой день без попойки и без обжорки не обойтись, тем более что и зимняя погода благоприятствует.

По заведённому обычаю усадили меня, конечно, рядом с Сарнячкой.

- Как баран да ярочка, - радуется, всплёскивая ладошками, Коганша.

Ярочка тут же выставила клыки, а баран не смог от страха даже проблеять.

- Ты, - допытывается по-свойски, - почему удрал с конференции? – Сколько дней уже прошло, а она только вспомнила.

- Да так, - отвечаю уклончиво, - что-то живот ни с того, ни с сего прихватило.

- Испугался? – догадывается. – А тебя с утра все вспоминать начали. Не икалось?

- Да нет, - вяло тяну неинтересную тему.

- Кто ни выступит, всех о моделях спрашивают, а никто ничего толком не знает: ни тот, кто спрашивает, ни тот, кто отвечает. К Когану обращались, но и он запутался. – Я, не меняя выражения умного лица, тихо произнёс: «Хо-хо!» - Что ты сказал?

- Да ничё, - опять отлыниваю от серьёзного разговора. А ей так хочется встать вровень!

- Лыков более-менее разъяснил, что все ищут руду не там, где надо, и не так, как надо. После этого вообще никто не захотел выступать. Влетело бы тебе, если бы остался, - и клычки плотоядно выставила. – Тогда поднялся Ефимов и понёс всех по кочкам. Вы, спрашивает, зачем собрались? Побазарить да попьянствовать? Мохом обросли да плесенью покрылись! В общем, начал всех подряд крыть. Свежая струя, говорит, дохнула, так вы скопом поспешили её затоптать, загадить! – Я опять тихо произнёс: «Хо-хо!» - А больше всех досталось производственному отделу, который, по его мнению, превратился в бюрократический тормоз! – И опять я, удовлетворённо: «Хо-хо!» - Чего ты всё бормочешь? – злится Сарнячка, не сумев вызвать на доверительный разговор, на который, очевидно, надеялась. – В общем, порешили, что осенью будет производственно-техническое совещание по повышению эффективности поисковых геофизических работ, а основным докладчиком отгадай, кто будет? – Чего тут отгадывать? Кто, как не «свежая струя»? – Коган. – Кто? – У меня чуть винегрет непрожёванный не полез из ноздрей. – А содокладчиком – Гниденко. – Ещё лучше. Ну, Сарнячка! Умеет аппетит испортить людям.

- Молодёжь, - улыбаясь, кричит нам тамадиха. – Хватит любезничать! У вас ещё будет время, - и загадочно смотрит на Сарнячку, а та – боже мой! – порозовела и глаза опустила долу. – А сейчас, - объявляет Коганша, - разыграем главный приз. – И все, кто борется против неравенства, и кто его поддерживает, выравнявшись от принятого внутрь, дружно захлопали и заорали: «Приз! Приз!» - Тот из мужчин, - объясняет условия председательша жюри, - кто скажет в нашу честь наилучший тост, - она, интригуя, помедлила, - тот будет резать торт! – Некоторые из участников заорали обрадованно «Ура!», а нашлись и такие, кто не замедлил для храбрости тяпнуть внеочередную.

И тут в красную залу торжественно входит Траперша с огромным тортом, на шоколадном верху которого намазано цветным кремом «8 Марта».

- Нас, - подсказывает Коганша будущему победителю, - 23 человека.

Так, быстро соображаю, резать надо на 24, двойной – себе. В том, что выиграю, не сомневаюсь. Я уже однажды доказал, что являюсь непревзойдённым мастером комплиментов женщинам. Тосты – то же самое. Тогда по несчастливой случайности я торта не попробовал, теперь он будет мой. Коганше тоже, видно, тогда понравилось, вот она и придумала повторение – какая женщина устоит против красивой лести? Тем более от такого дон Жуана как я. Ещё захотела услышать, смотрит на меня внимательно – мы сейчас заговорщики – и, откладывая удовольствие напоследок, переводит взгляд на мужа:

- Начинай, Леонид Захарович.

Тот, знаю, тортов не любит, тем более – резать-пачкаться, и потому, не задумываясь, обзывает наших макак самыми красивыми женщинами на свете, но ему, конечно, никто не верит, и особенно жена. Один претендент выбыл не сладко хлебавши. Трапер забормотал заплетающимся языком что-то о мире в семье. У кого что болит, тот о том и говорит. И этот явно – в аут. Шпацерман похвалил в наших клушах матерей и пожелал большого приплода. Сам страдает и другим зла желает. Хитров, так тот вообще додумался назвать баб ударницами семейного и производственного труда. До такой грубой лести даже я не додумался бы. Коганша не выдержала и, засунув два пальца в рот, громко и негодующе свистнула, разбудив Розенбаума. Но он, ничего не поняв, предпочёл заснуть снова. Рябовский, поднапрягшись, назвал наших красоток самыми ценными образцами из геологической коллекции партии. Ему похлопали, выдвинув в претенденты тортокромсателей.

- А ты что, Василий, скажешь? – обратилась, наконец, первая леди к реальному соискателю приза и замерла в предвкушении лестной характеристики подержанных прелестей.

Но я на этот раз настроен по-серьёзному и выдал всем того, чего они желают ежедневно и всю жизнь:

- Здоровья вам, красоты, любви и много, много денег!

Они так обрадовались, особенно последнему пожеланию, так захлопали и завизжали, что можно было подумать, что последнее уже добавилось, а я понял, что победил. Даже Коганша, ожидавшая чего-нибудь более сентиментального и более конкретного для себя лично, не посмела противоречить и подала мне длиннющий резак.

Я взял его, отодвинул стул и направился, глотая слюнки, к торту.

- Василий Иванович!

Я не сразу и сообразил, что окликают меня. По инерции сделал ещё пару шагов и обернулся. В дверях стоял профессор и манил меня пальцем:

- К вам пришли! – крикнул мне, перекрывая пьяный гул.

«Маринка!» - мгновенно резануло в мозгу, и я, забыв о призе, развернулся и заспешил на выход.

- Серая? – с надеждой спросил Радомира Викентьевича.

- Нет, - огорчил тот, - синяя… - наверное, переоделась, утешил я себя, - … с белым.

«Она!» - ничуточки не сомневаясь, я выскочил раздетым на улицу и помчался, стараясь не навернуться на скользкой тропинке, к дому с забытым ножом в руке. Сзади спешил вестник и тщетно пытался остановить.

- Стойте! Да остановитесь же!

Где там! Ему удалось нагнать меня только у дверей и отобрать нож.

- Напугаете.

Рывком отворил дверь и в удивленьи вылупил зенки:

- Ма-а-рья!

Она и… не она. Из-за стола медленно поднялась высокая элегантная дама. В тёмно-синем пальто, из-под которого высовывался подол длинного платья того же цвета, шею хомутом охватывал белоснежно-пушистый меховой воротник, а на голове чуть набекрень уместилась низкая шапочка-кубанка из того же меха и с тёмно-синей макушкой, на затылке в тугой узел скручена тяжёлая коса, - словно незнакомка сошла с известного портрета Крамского.

- Здравствуйте, - на меня внимательно и спокойно, с лёгким прищуром смотрели тёмно-синие, почти чёрные, абсолютно незнакомые глаза, слегка затуманенные и с почти неразличимыми тёмными зрачками, из-за чего невозможно было понять выражение взгляда, и только лёгкий румянец выдавал волнение гостьи. – У вас праздник? Извините, что оторвала. Хотела уйти, но Радомир Викентьевич не отпустил.

- Приказано задерживать, - оправдывается профессор.

- Как ваше здоровье? – спрашивает, не спуская с меня глаз, Марья.

- Чего-о? – тяну и плюхаюсь на стул. И она осторожно, чтобы не помять пальто и платье, присела на краешек. Профессор – за ней. – Ништяк! – отвечаю и подтверждаю: - Оки-доки! – Я никак не могу настроиться на то, что передо мной Марья, а не Маринка.

- Да, да, - вторит Горюн, - он у нас парень – ништяк.

На короткое мгновенье лицо Марьи расплылось в мягкой девчачьей улыбке, а тайные глаза прояснились, и она стала похожа на ту, что беспардонно дрейфила на скале, вцепившись в ёлку и сомневаясь, что я выползу. Мгновенье прошло, и передо мной снова сидела дама. Как быстро девчонки превращаются в женщин.

- Я хотела узнать, как ваша нога? – поясняет заботу о здоровье.

- В норме, - отвечаю, - а что? – какая-то она неживая, и спрашивает невесть о чём.

- Дело в том, - добавляет в пояснение, - что Ангелина Владимировна, уезжая, просила поинтересоваться и посмотреть, - и покраснела, как будто прёт лажу. – Заверните, пожалуйста, штанину.

Я презрительно фыркнул, но штанину новейшего костюма завернул, обнажив чистейшее колено после вчерашней тренировки. Старое трико я, слава богу, не пододел, а носки сверху ещё целые. Правда, слегка обвяли потому, что резинок я принципиально не ношу, считая, что они старят.

- Смотри, - разрешаю и обидно добавляю, - если что понимаешь.

Она не обиделась или сделала вид, что не обиделась, профессионально прощая грубость нервничающему пациенту.

- Можно, я сниму пальто? – вежливо просит у Горюна, а мне – ноль внимания. Профессор поспешил помочь, а у неё под пальто оказался чистейший белый халат – у меня век таких простыней не бывало. И чего вырядилась, дура, как будто без халата нельзя пощупать коленку? Пододвигает ко мне поближе стул и – хвать за неё.

- Ой! – вскрикнул я.

- Больно? – всполошилась недоделанная врачиха.

- Щёкотно, - опровергаю я.

Она легонько улыбнулась, продолжая мять колено. А я никак не хотел успокоиться, хоть убей. Хочу Маринку и – всё! Вспомнил, как она, не стесняясь, разделась и юркнула под одеяло. Эта не разденется – я даже хмыкнул, предположив обратное, не юркнёт.

- Боль когда-нибудь чувствуете, - допытывается, прекратив обминание.

- Когда дерябнусь обо что-нибудь, чувствую, - отвечаю честно. Подумал, подумал и сознался: - А ещё, когда прыгаю.

Она пошла к умывальнику и вымыла чистые руки. А мне что? Пойти и вымыть после её рук колено?

- Вам ни в коем случае нельзя дерябаться и прыгать, - даёт устный рецепт. – И вообще нельзя чрезмерно нагружать ногу. – Надо, думаю, справку потребовать и Дмитрию показать. – Хотите походить на оздоровительные, общеукрепляющие процедуры?

Я в диком раздражении вскочил со стула.

- Очнись, - грублю, - Марья! Какие процедуры? На дворе – март. Через месяц у меня и без тебя будут о-ё-ёй какие общеукрепляющие процедуры. Ты забыла?

Она молча берёт со спинки стула пальто и хочет надеть, чтобы отвалить, не встретив любезного приёма. Профессор пытается помешать, но Марья отводит его руки и одевается.

- Мне надо идти. У меня ночью дежурство.

- Подождите, - просит профессор, - Василий Иванович вас проводит.

Я и не собирался, но после его слов куда денешься?

- Вправду, подожди, Марья, - прошу, - пойду в контору, оденусь, - и, не ожидая её возражений, убегаю.

В коридоре конторы, как будто караулила, встретила Сарнячка, заступила дверь в камералку, где лежала одёжка, спрашивает требовательно, обнажив клычки:

- Ты где был? – и радует: - Я тебе твой кусок торта оставила.

Не дай бог, думаю, если надкусила, не удержавшись, ядовитыми зубами. Опять мне не удалось опробовать завоёванный приз.

- Съешь сама, - разрешаю благодетельно, отстраняю преграду, одним отработанным приёмом напяливаю кожушок и малахай и рву на выход под истошные вопли суженой:

- Ты куда-а?!

Марья, молодец, ждала у пенала.

- Пошли, - говорю, - как прежде?

Она смеётся – ей тоже нравится движение.

- У нас теперь разные маршруты.

- А как насчёт общей магистрали?

Ответила тихо, почти невнятно.

- Её ещё проложить надо.

Меня прямо бесит её тусклота, и я, повернувшись к ней на ходу, спрашиваю с досадой:

- Почему ты сегодня какая-то заторможенная?

- А вы злой! – парирует мгновенно. Вот и договорились!

- Кончай, - злюсь, - выкать. Когда мы врагами стали? Забыла, как ночевали под одним брезентом?

- Спиной друг к другу, - уточняет целомудренная.

- Хочешь так и остаться?

Она долго молчит, а потом глухо отвечает, наверное, себе самой:

- Не знаю.

Сунул замёрзшие руки в карманы, а там – по яблоку. Крупные, жёлто-красные, Коганша всучила, подаришь, наказывала, Саррочке! Хватит и торта! И сам попытался выставить клыки.

- Марья! – останавливаюсь. – С праздником тебя! – и протягиваю летних красавцев.

Как же ярко брызнули звёздчатыми искрами её обычно затуманенные глаза! Опять превратившись в девчонку, она осторожно приняла в ладошки праздничные шары, поднесла к лицу и глубоко нюхнула.

- Спасибо.

А я, глядя на неё, пожалел, что Крамской не дотумкал пририсовать к незнакомке яблоки.

- Расскажи, как ты работаешь? – прошу, чтобы самому можно было молчать. Она и рада, язык вмиг развязался, понятно стало, что любит своё клизменное дело, ещё не пресытилась болью и кровью. Слушаю в пол-уха и думаю о своём. Обоим хорошо.

- Вот мы и пришли, - объявляет, останавливаясь у небольшого оштукатуренного дома с голубыми рамами.