Лекарство от измен

Глава 2

Вечером ко мне приезжает мама. Я спускаюсь вниз, чтобы не устраивать в палате представление для Натальи. Соседка оказалась не в меру любопытной и разговорчивой.

Мы сидим с мамой на стульчиках, я держу её за руку. Мне пришлось встряхнуть себя и стать для мамы утешительницей. Она тихо плачет, вытирая слёзы салфеткой, и бесконечно повторяет:

— Как же так, Никулечка? Как же так?

Не знаю, что её больше подкосило: измена Валеры или выкидыш на раннем сроке беременности. Мама очень хотела внуков. У неё были сложные роды со мной, и врачи чётко дали понять папе — следующие роды маму убьют. Поэтому о втором ребёнке они даже не мечтали.

Была я — дочка, красавица и умница, мне и отдали всю любовь и ласку. Музыкальная школа, секция гимнастики, бальные танцы. И не скажу, что было сложно. Да, иногда занятия приходилось пропускать, но по итогу я со всем справлялась и всё мне нравилось. А родители восхищались дочерью и её успехами.

Учёба на юридическом факультете — мечта отца. Он всю жизнь проработал в органах правопорядка и мечтал видеть меня рядом.

Я не стала скрывать от родителей то, что произошло. Мы очень близки, и они не простили бы мне вранья.

Не сомневаюсь: папа обязательно поговорит с козлом Валерой по-мужски. Обломает ему рога и посоветует исчезнуть из моей жизни тихо и незаметно.

А мама… Мама поплачет и успокоится. Папа сумеет её утешить.

Через пару дней, получив положенную дозу антибиотиков, я покидаю больницу. Галина Михайловна, мой лечащий врач, напутствует:

— Вероника, никаких осложнений быть не должно. Через годик можно снова попробовать забеременеть.

Улыбаюсь ей через силу, а внутри как гвоздём по ржавому железу царапает предчувствие, что мамой я стану ещё нескоро.

А может, и никогда…

Вызываю такси и приезжаю домой. Подъезд нашего старинного дома наполнен исторической атмосферой. В пространстве витает дух времени, и каждая деталь может рассказать свою историю.

Например, широкие и низкие ступеньки лестницы. Наверняка по ним ходили знаменитые поэты и писатели, купцы, чиновники, артисты.

Пол выложен тёмными плитами. Стены украшены мрамором. Высокие потолки с лепниной придают зданию особое величие.

Моя квартира находится на втором этаже. Маме не раз предлагали её продать, но она не может расстаться с домом, в котором родились и выросли несколько поколений нашего рода.

Открываю дверь, и меня поглощает пахнущая одиночеством тишина. В прихожей больше нет вещей Голубева.

Включаю свет, сбрасываю сапоги и прохожусь по комнатам, рассматривая устроенный мужем бардак.

Он прекрасно знает, как я ненавижу беспорядок. Назло мне вывернул ящики и не поставил на место, оставил груду белья на диване, выискивая свои вещи.

В кухне стол заляпан вареньем, на полу разбитое яйцо. Холодильник выключен из розетки и продукты в нём уже начали портиться.

Хочу помыть руки, но воды в кранах нет. Зараза Голубев перекрыл трубы, но мне эти вентили в жизни не найти. После ремонта их зашили, и надо искать какие-то открывающиеся дверцы.

Беспокоить родителей не хочу, поэтому первое, что делаю — немного заряжаю телефон и звоню Никите, своему школьному приятелю. Он живёт в соседнем доме.

— Никит, привет! Не занят? Можешь поговорить? — как ребёнок радуюсь родному с детства голосу. Никита мне как брат.

— Привет, Никуль! Для тебя я всегда свободен, ты же знаешь, — заигрывает со мной урчащим голосом этот Мурчелло Монстрояни.

— Тут такое дело… В общем, я выгнала мужа, а он дома воду перекрыл. Где эти вентили расположены, я не знаю. Можешь, когда будет время свободное время, подойти и помочь?

В трубке тишина. Связь, что ли, разъединилась?

— Никит, ты здесь? — говорю громче, вдруг он не услышал моей просьбы.

— Здесь, здесь, — уже совершенно другим голосом, наполненным беспокойством, отвечает Соболевский. — Ты сама-то как?

И меня в один миг захлёстывает волна благодарности. Похоже, у меня остался всего лишь один друг, способный поддержать и утешить, подставить сильное плечо и стать жилеткой.

Еле удержавшись от слёз, наигранно улыбаюсь:

— Я — лучше всех! Ты же знаешь, у меня всегда всё отлично!

— Знаю, потому и спрашиваю. Отличники чаще троечников попадают в психушки и совершают суицид, потому что не могут принять и прожить свои неудачи, отдаться полностью чувствам и выплеснуть негативные эмоции.

— Соболевский, давай ты не будешь читать мне лекций, а просто придёшь и найдёшь эти долбанные вентили. Или я сантехника вызову, чтобы ты мне мозг не клевал, — злюсь и понимаю, что мне хочется что-нибудь разбить.

— Ладно, не кипятись, Вертинская. Час поживи грязнулей, приеду с работы и сразу к тебе. Пожрать там что-нибудь сооруди белковое, — командует любитель потаскать железо.

— Хорошо, схожу в магазин, — соглашаюсь, вздыхая.

Готовка — не самая сильная моя сторона. Но за работу надо платить, цена озвучена, и смысла торговаться нет.

В семь вечера раздаётся звонок в дверь: Никита, как обычно, пунктуален. Я в фартуке (ох, видела бы меня мама!) открываю и застываю на пороге: Соболевский с розой в зубах, коробкой конфет в одной руке и контейнером клубники в другой выглядит отпадно.

Загорелый, с шелушащимся красным носом и белыми кругами вокруг глаз от солнцезащитных очков. Сразу понятно, что опять в горы ездил.

— Никит, ты прямо жених женихом, — прыскаю от смеха. — Правда, я ещё развестись не успела.

Соболевский суёт мне в руки конфеты, вынимает изо рта розу, сплюнув лист, застрявший в зубах:

— Перекрестись, скудоумная! Я ещё не готов загубить свою молодость и дать себя окольцевать. Этот так — плата за ужин и удовольствие «полицезреть» твою неземную красоту.

Этот клоун и хохмач в своём репертуаре. Рядом с Никитой я столько смеюсь, что потом щёки болят.

— Проходи давай. Вино охлаждается, куриная грудка из духовки выпрыгивает в ожидании тебя, но сначала работа. Ты обещал вернуть воду в мой заколдованный замок, — подхватываю игривый настрой Соболевского.

— Обещал — сделаю, только дай раздеться.

Никита чувствует себя в моей квартире, как дома. Сколько раз он здесь бывал, и не перечесть. Всё детство и школу мы так и кочевали от меня к Анжелке, от Анжелки — к Никите и потом снова ко мне.

Одно время в подростковом возрасте Соболевский отбился от нашей компании и стал больше общаться с парнями, но через год одумался и вернулся. Две красивые и умные девчонки гораздо лучше стайки гопников, только мечтающих общаться с такими милашками.

И да, Никита не прогадал. С ним стали водить дружбу гораздо более взрослые и серьёзные ребята в надежде, добраться через него до нас с Амосовой.

Вот только Никич тот ещё жук: близко он к нам парней не подпускал. Разрешал любоваться на расстоянии. И пухлого мальчика, благодаря занятиям плаванием и рукопашным боем, быстро превратился в здорового, крепкого телохранителя для нас двоих.

После школы Никита сразу ушёл в армию. И только благодаря его отсутствию ко мне смог приблизиться, а затем и жениться, Голубев. Вернувшись, Соболевский рвал и метал. Говорил, что мы не пара и этот хитроделанный бонвиван через годик побежит налево, потому что руководят его поведением не мозги, а тестикулы.

Как обычно, Соболевский оказался прав.

Никита снимает джемпер и остаётся в одной белой футболке и джинсах. Залезает в кухне под раковину, потом простукивает кафель, и я слышу глухой звук.

— Рапунциль, фонарик у тебя в хозяйстве имеется? И ещё мне нужны нож или плоская отвёртка, — сообщает мастер.

— Поищи в кладовке, ты же знаешь, где папа инструменты хранил.

Я нарезаю салат, а Соболевский уходит вглубь квартиры.

Кладовку мы при ремонте не трогали, хотя у меня и мелькнула мысль сделать из неё гардеробную. Но руки не дошли, и деньги были на исходе.

Миллион на ремонт нам давали мои родители. Занимался всем этим Валера: нанимал бригаду, закупал материалы, собирал мебель. Я только показывала картинки интерьеров и заказывала через интернет то, что мне нравилось.

Соболевский возвращается в кухню с налобным фонариком. Гора ростом метр девяноста встаёт в дверях и нажимает на выключатель:

— Зацени!

Люстра гаснет. Никита переводит фонарик в режим мигания и рычит. В темноте его загорелое лицо с белыми кругами и оскаленными зубами выглядит впечатляюще.

— Ой, не ешь меня, Серый Волк, я тебе курочку вкусную приготовила! — пищу тонким голосом и забираюсь с ногами на стул.

— Нет, Красная Шапочка, одной курочкой ты не отделаешься. Я злой и страшный Серый Волк, и я в девчонках знаю толк! — подбирается ко мне Соболевский, жутко порыкивая и расставив руки в стороны.

Затем хватает меня, снимает со стула и начинает щекотать.

— А, нет, Никита! Пожалуйста, только не это! — извиваюсь, смеюсь и умоляю парня прекратить.

С детства боясь щекотки, в отличие от Амосовой. Поэтому Анжелку Никита никогда не трогал, а надо мной часто измывался, доводя меня до икоты.

Возимся на кухне, я пытаюсь вывернуться из лап бандита и сбежать, вспышки фонарика ещё больше дезориентируют. Я пытаюсь закрыться, сжавшись в комок, и опрокидываю на нас кувшин с апельсиновым соком.

Мы падаем вдвоём на пол и ржём, как полоумные.

— Соболевский, скотина, теперь мне ещё полы мыть придётся, — ругаю парня, сквозь смех.

Стараюсь выровнять своё дыхание, но этот гад добился желаемого — икота тут как тут.

— О, Вертинская, тебя кто-то вспоминает! Дай угадаю: бывший!

Икота прерывается, а потом я снова вздрагиваю всем телом.

— Амосова! — продолжает перечислять Никич.

Я опять успокаиваюсь и…

Икота больше не возвращается.

Соболевский лежит рядом и подтрунивает:

— Ага, значит, твоей Валерик и Анжелка где-то сидят и кости тебе перемывают?

Он даже не представляет, что выбило десять из десяти.

Холодным, мёртвым голосом соглашаюсь с его выводами:

— Так и есть. Голубев спит с Амосовой, потому я его и выгнала.

Никита замолкает. Стаскивает с головы фонарь, нависает надо мной и пытается заглянуть в глаза:

— Прости. Я не знал.

Он помогает мне подняться и включает на кухне свет.

— Да уж, насвинячили мы знатно! Ладно, сейчас всё уберу. Я там, в ванной воду открыл, можешь пойти, привести себя в порядок.

Соболевский снова полез с фонариком и отвёрткой под раковину, а я отправилась мыться и переодеваться. Мокрая футболка прилипла к спине, домашние брюки-палаццо покрылись пятнами.

В груди болит и ноет сердце. Представляю, как Голубев обнимает и целует Анжелику, а она стонет под ним, извивается от желания и удовольствия. Выстанывает его имя…

Нет, не надо об этом думать. Это меня убьёт.

Единственно правильное решение — вычеркнуть этих двоих из своей жизни и забыть.

Но как забыть, если они были самыми близкими людьми?

У меня остался один Никита…

Я беру из шкафа длинную футболку и мягкие лосины, быстро принимаю душ и переодеваюсь.

Достаю с полки в ванной чистое полотенце для Никиты. Возвращаюсь на кухню и наблюдаю, как он своей футболкой моет пол. Споласкивает её в раковине, отжимает и безжалостно возит по кафельной плитке, убирая следы нашей вакханалии.

При этом на голой широкой спине перекатываются мышцы. Бицепсы раздуваются от движений, а мощные кисти, перевитые венами, приковывают взгляд.

Краснею как школьница. По спине бегут мурашки, и я стараюсь поскорее выпроводить парня в ванную.

— Соболевский, ты с ума сошёл? Вообще-то, у меня в хозяйстве есть швабра и моющий пылесос, если ты не в курсе. Да и футболку жалко…

— Не плач, старуха, новую себе куплю. А шваброй полы только лентяи моют, как говорит моя бабуленция, — подмигивает Никита и выпрямляется во весь рост.

Я не знаю, куда деть глаза. Смотреть на его рельефную грудь нет сил, поэтому разворачиваюсь и убегаю.

— Полотенце тебе найду. Заканчивай и иди в душ! — кричу уже по дороге в ванную.

Там сажусь на стиральную машину и выравниваю дыхание. Сердце колотится как сумасшедшее.

— Это же Никита, дура! Он же, как брат! — уговариваю себя успокоиться и не делать глупостей.

Да, когда-то в школе Соболевские ухлёстывал за мной, носил портфель и даже один раз поцеловал в подъезде. Но я ему строго сказала:

— Никита, мы с тобой друзья, почти родственники, между нами не может быть никакой любви, только дружба.

И на этом всё закончилось. Парень ещё повздыхал неделю, и переключился на Лариску Скородумову.

Пока Никита моется, я накрываю на стол. Ставлю розу в высокую, изящную вазочку. Выкладываю на тарелку картофельное пюре, а по бокам раскладываю дымящуюся куриную грудку с розовой корочкой. Современная техника позволяет готовить быстро и вкусно, а в интернете можно найти любой пошаговый рецепт.

Салат из рукколы, редиса и огурцов вряд ли вызовет энтузиазм у Соболевского, это для меня. Для него я достала банку огурцов и помидоров в томатной заливке от моей мамы. Никита обожает её закрутки.

Бутылка Совиньон-блан и два бокала ждут крепких мужских рук.

Я помыла клубнику, выложила в вазу и поставила на подоконник. Приятно, что Никита не забывает о моих пристрастиях. А вот Валера так и не смог запомнить, что больше всего мне нравится клубника с шоколадом сухим белым вином…

Когда Соболевский заходит на кухню в одном набедренном полотенце и с мокрыми волосами, я закрываю руками лицо:

— Сгинь, Аполлон, а то мне кусок в горло не полезет. Может, поднимешься к себе и наденешь что-нибудь?

Этот наглец даже не думает стесняться.

— Вертинская, я думал, что после замужества ты уже знаешь, как выглядят мужики без одежды?

Он нахально садится за стол напротив меня, берёт с подоконника клубничину и жадно начинает всасывать её мякоть, облизывая губы.

Выглядит настолько эротично, что я снова краснею и сглатываю слюну.

— Ладно, тогда открой вино. Что-то мне жарко, — растерянно роняю, не подумав.

Наливаю себе стакан минералки и жадно пью. А этот тролль начинает играть бровями и пошло поглядывать на меня:

— Рапунциль, может, мы того… — кивает в сторону комнат. — После ужина снимем стресс самым древним и надёжным способом?

Вода встаёт в горле колом, а потом устремляется обратно через нос. Я давлюсь и кашляю, из глаз текут слёзы:

— Соболевский, ты совсем ку-ку? Больше ничего придумать не мог?

Беру салфетку и вытираюсь, а пошляк ржёт, довольный своей выходкой.

— И вообще, поменяй мне завтра замок. Как-то неспокойно, что у Голубева есть ключ, — прошу Никиту.

— Завтра не смогу. Я утром в Питер на сессию улетаю. Но дам твой телефон своему товарищу Гене, он тебе позвонит, придёт и всё сделает, — уже серьёзно сообщает мужчина. — Только не вздумай с ним заигрывать. Гена женат и у него двое детей. А если он проявит инициативу, предупреди, что яйца оторву.

— Обязательно, — улыбаюсь и расслабляюсь под хмурым ревнивым взглядом.

И мы начинаем ужинать, перекидываясь колкостями, как в старые добрые времена…