Литнегр, или Ghostwriter

Глава 16 Шестнадцатое правило Ван Дайна

И всё-таки писать то, что от меня требовали, здорово надоедало. Поэтому, наверное, наилучшей, самой приятной моей работой стал роман, который мне пришлось писать максимально поверх сюжета, изменив мотивировки действующих лиц… Честное слово, именно пришлось! То, что в очередной раз сотворил Двудомский, воплощать на бумаге, да ещё предлагать нашему не слишком законопослушному читателю, у меня просто не поднялась рука. Потому что, судя по синопсису, наши менты получались ничем не лучше бандитов: в ответ на похищение мэра города и его дочери подчинённые майора Пронюшкина похищали родственницу главного бандита (улик было недостаточно для его ареста) и принимались её пытать и создавать невыносимые условия («Мучения и истязания», — менторским тоном произнёс внутри меня голос судмедэксперта). Нет, конечно, интересно было бы понаблюдать, что происходит с психикой блюстителя закона, который становится на одну доску с отморозками, заимствует их методы — и в финале превосходит их в злодействе. Завораживающий триллер… Но как быть с майором Пронюшкиным? В других романах серии он мог кое-где пойти в обход закона ради торжества справедливости, мог ради очередной любовницы обмануть жену, но ни при каких обстоятельствах я не видела в нём человека, способного — во имя чего бы то ни было! — хладнокровно пытать женщин. Это получится уже какой-то новый майор Пронюшкин. Такому я не подам руки. А мне с ним, между прочим, жить ещё не знаю сколько романов.

Уже по дороге домой я знала, что такой детектив я писать не буду. А какой буду? Буду — роман-водевиль, комедию положений, где страшное оказывается бутафорским, а пытки — фальшивыми. В центре его будет та самая бандитская родственница — крутая бизнесменша, которая держит в кулаке весь маленький городок, отчасти благодаря своему брату, который её тоже боится. И при этом есть у неё секрет: она — любительница садомазохистских наслаждений… До «Пятидесяти оттенков серого» было ещё как до луны пешком, но я и не стремилась пролагать в отечественном детективе новую колею. Достаточно того, что моя версия меняла характер происходящего.

Соответственно пыткам изменились действующие лица. Бандиты из грозных отморозков, на которых пробы негде ставить, превратились в придурковатых разбойников из сказок Карела Чапека. При общем идиотизме происходящего вопрос о служебной этике уже не стоял. Отмечались, правда, и захват заложников, и даже убийство (ну да, ни один из современных детективов не обходится без убийства, это вам не Агата Кристи и не Конан Дойл, которые позволяли себе, о позор, писать о похищении алмазов), но убийство давнее, происходящее не на глазах у читателя… Короче, это был случай, когда я чуть ли не полностью похерила авторское видение. И дала себе волю.

Роман запомнился не только вольной трактовкой сюжета, но и тем, что при работе над ним на диво расцвела моя продуктивность. Из-за внятного понимания, что и как хочу написать? Или, когда по-настоящему усадишь себя за произведение с твёрдым намерением вот именно сейчас выдать на-гора те самые требуемые двадцать тысяч знаков, то именно тогда оно кристаллизируется, из расплывчатого и непонятного чёрт-те чего превращается в очень даже внятное развитие двух-трёх основных линий? Если обычный литнегритянский процесс превращался в «ну-ка, сяду я и понемногу начну разгребать эту тягомотину», то в процессе работы над Самым Весёлым Романом не редкостью было такое:

— Так, двадцать тысяч знаков уже есть, но почему бы не написать ещё четыре? Как раз закончу эпизод, а то ведь к завтрашнему дню что-нибудь да забудется…

Стоит ли упоминать, что роман был закончен раньше срока? И хотя он не сорвал аплодисменты, результат был вполне приличный — обыкновенный мой результат: роман принят без поправок и прописался среди творений Двудомского, гонорар получен. Что же ещё?

Ну, хотя бы то, что это был единственный мой двудомский, которого я обнаружила на лотке среди подержанных книг. И купила: уж очень жаль стало его, пылившегося среди произведений чужих и безразличных. По-видимому, чем интереснее мне писать детектив, тем меньше читательского интереса он вызывает. Может потому, что тем меньше он похож на детектив? Впрочем, возможно, то, что я писала за Двудомского, и вовсе не заслуживало звания детектива. По крайней мере, так сказал бы суровый Ван Дайн…

Жил в Америке на стыке XIX и XX вв. Уиллард Хантингтон Райт — серьёзный человек, журналист, критик и издатель, писавший статьи об изобразительном искусстве и театре. А в 1923 г. какая-то хворь подтолкнула его ваять детективные романы, которые он опубликовал, чтобы не портить репутацию, под псевдонимом С. С. Ван Дайн — и сделался весьма популярен. Но специалисты в области жанра чаще вспоминают не романы Ван Дайна о сыщике-любителе и поклоннике изящных искусств Фило Вансе, а двадцать правил, которые он (критическая жилка дала о себе знать!) сочинил для других авторов. Чтоб знали, как правильно детективы писать.

Так вот, если пройтись по списку Ван Дайна, то чаще всего мне-Двудомскому приходилось грешить против пункта № 19: «Все преступления в детективных романах должны совершаться по личным мотивам.

Международные заговоры и военная политика являются достоянием совершенно другого литературного жанра — скажем, романов о секретных разведывательных службах. А детективный роман про убийство должен оставаться, как бы это выразиться, в уютных „домашних“ рамках. Он должен отражать повседневные переживания читателя и в известном смысле давать выход его собственным подавленным желаниям и эмоциям». Товарищ бывший милиционер Двудомский щедро подмешивал в своё варево синопсисов острые приправы намёков на громкие политические и экономические события того времени, когда очередной роман писался. Правда, порой это делалось для того, чтобы поводить читателя за нос, и убийцей оказывалась жена, которая в образе безутешной вдовы на протяжении всего романа бескорыстно помогала следствию. Но бывало и так, что дело выглядело сугубо камерным, перед читателем постепенно раскрывались хитросплетения семейных тайн, на него щедро вываливались скелеты из шкафов, а ближе к середине выяснялось, как связаны серия преступлений в метро, молодёжный клуб, который посещал младший сын убитого, и международная сеть исламского терроризма… Нет, в виде художественного произведения это не выглядело так топорно, как сейчас излагается, на протяжении всего действия я закидывала множество крючков, вытягивающих финал, но Ван Дайн нас с Двудомским вряд ли одобрил бы.

На втором месте по частоте нарушения — пункт № 17: «Вина за совершение преступления никогда не должна взваливаться в детективном романе на преступника-профессионала». Были! Каюсь, были у меня-Двудомского преступники-профессионалы. Сюда же — пункт № 13: «В детективном романе неуместны тайные бандитские общества, всякие там каморры и мафии. Ведь захватывающее и по-настоящему красивое убийство будет непоправимо испорчено, если окажется, что вина ложится на целую преступную компанию». Банды в романах Двудомского распускались махровым цветом: ведь так оно и было в девяностые, остатки которых не до конца изгладились в нулевые. А что поделаешь, если для отечественных широт бандюки более типичны, чем столпы церкви и старые девы-благотворительницы, которых Ван Дайн считал идеальными кандидатами на роль убийцы?

Примемся теперь за пункт № 16: «В детективном романе неуместны длинные описания, литературные отступления на побочные темы, изощренно тонкий анализ характеров и воссоздание „атмосферы“. Все эти вещи несущественны для повествования о преступлении и логическом его раскрытии. Они лишь задерживают действие и привносят элементы, не имеющие никакого отношения к главной цели, которая состоит в том, чтобы изложить задачу, проанализировать ее и довести до успешного решения. Разумеется, в роман следует ввести достаточно описаний и четко очерченных характеров, чтобы придать ему достоверность». Ну, дорогие мои, если бы я этому следовала, хрен бы натянула нужное количество знаков! 15 а.л. — это 15 а.л., этот объём оставался неизменным во всех моих контрактах, и если его создавать не из характеров и атмосферы, то откуда же, спрашивается? Да и с чего бы лишать себя самого вкусного кусочка работы? Ведь описания усилий героини, приехавшей из провинциального городка покорять Москву, или страданий героя по поводу неизлечимой болезни жены — если их не станет, то прокладывание сюжетной линии превратится в надрывный корчагинский подвиг прокладывания узкоколейки.

Правило третье: «В романе не должно быть любовной линии». Гы-гы, читатель, ну ты же помнишь сексуальное рвение нашего миляги майора? Пронюшкин без очередной любовницы — не Пронюшкин, и пускай Елена Леонардовна делает трагические глаза и даже, в виде последнего довода негодования, отказывает супругу от постели, Пронюшкин не перестанет гулять. Иногда любовница подсыпает ему яд в коньяк или завлекает в логово отпетых головорезов, но поскольку это каждый раз способствует раскрытию преступления, майор не собирается отказываться от опасной, но такой профессионально полезной привычки.

Но нет, не все, не все правила Ван Дайна умудрилась я нарушить. Вот первое правило: «Читатель должен иметь равные с сыщиком возможности для разгадки тайны преступления. Все ключи к разгадке должны быть ясно обозначены и описаны». Я и впрямь старательно разбрасывала зацепки, стараясь подвести читателя к разгадке, но не давая её в руки. Из перечня приемов, которыми не воспользуется ни один уважающий себя автор детективных романов, потому что «они использовались слишком часто и хорошо известны всем истинным любителям литературных преступлений», не могу выделить ни один, который применялся бы в моих двудомских (за чужих ответственности не несу). Подделка отпечатков пальцев? Отпечатки пальцев часто фигурировали у меня в романах, но вот чтобы подделывать — не было, зуб даю. Мнимое алиби, обеспечиваемое при помощи манекена? Не по нашему ведомству. Спиритический сеанс или метод свободных ассоциаций для изобличения убийцы? Глухая архаика, Шекспир какой-то. Допускаю, что Двудомский в целом крайне банален, но для своего, то есть нашего времени; той банальностью, которую американский критик и детективщик застать не успел…

Ах да, мы с Двудомским чисты перед Ван Дайном в главном. Мы никогда не делали убийцей слугу!