Лыжня Антикайнена. Снова в СССР

Глава 8. Готовлюсь к школе

«Может ли Соломенное быть Тайгинском? Может. На днях в этом убедились все, кто был на перевозе. Необычные там появились пассажиры. Они привезли с собой хорошее настроение и большие чемоданы с наклейкой „Мосфильм“. Пройдет полгода, и жители поселка Соломенное, как и все другие зрители, увидят широкоэкранный фильм „Свет далекой звезды“, некоторые эпизоды которого снимались в Петрозаводске.

— В Карелии я впервые, — говорит Иван Александрович Пырьев. Мне понравился ваш чистый город. Очень хочется средствами кинематографа передать романтику нашего времени. Хотя фильм кажется пессимистичным, ведь главная героиня погибает при испытании нового ракетного топлива, это должна быть жизнеутверждающая картина. Мне хотелось бы, чтобы в фильме участвовали лучшие молодежные силы страны, чтобы шире была представлена география нашей страны.

Самые молодые участницы картины — Вера Соколова и Наташа Цветкова. Вере 5 лет, Наташе — 7. Они коренные петрозаводчанки. В картине их зовут Светка и Машка».

Газета «Ленинская правда» от 18 августа 1964 года.

Пока бабушка с дедушкой у нас в гостях, спим мы с Татьяной с ними в одной комнате. Родители в проходной за самодельной перегородкой, бабушка с дедушкой на диване сестры, она на раскладушке, а я на своем раскладном кресле.

Бабушка с дедушкой и сестра уснули, в комнате тихо, а я вдруг вспомнил, что не сходил перед сном в туалет. Не то, чтобы очень надо, а стариковская привычка из прошлой жизни. Тем более раз пока не сплю, можно и прогуляться до ванной комнаты. Тихонько поднялся со своего ложа, подошел к двери в большую комнату, чуть приоткрыл и услышал, что родители еще не спят. К счастью ничем таким не занимаются, а просто разговаривают и как раз про меня.

— Понимаешь, после этой поездки Саша стал другим, — говорит мама отцу, — я не узнаю его. Такое впечатление, будто ребенка подменили.

— Да, ну, ерунду говоришь, — возразил отец.

— Сейчас он как чужой, — продолжила мама, — не подойдет, не обнимет. Как приехал ни разу не заплакал, ни закапризничал. Держится от меня на расстоянии, а раньше чуть что, сразу к маме бежал…

— Просто отвык от мамкиной юбки за эти два месяца, — хмыкнул отец, — так это и хорошо — настоящий мужчина растет.

После небольшой паузы отец продолжил:

— Мне наоборот нравится, как он теперь себя ведет. Я тут с ним пообщался — отличный парень. Подрастет — буду его с собой в походы брать.

С нашего приезда в Петрозаводск прошло десять дней. За это время мы действительно близко сошлись с отцом. В нашей комнате один письменный стол, а уроки теперь будут готовить два ученика. Немного места есть и отец придумал расширить стол. Откуда-то принес необходимые материалы (кусок бакелитовой фанеры, толстые рейки), достал из кладовки инструменты и взялся мастерить самодельный столик для меня сбоку от письменного стола, так, чтобы мы с сестрой могли делать уроки одновременно. Я конечно стал ему помогать. Что-то подать, что-то подержать, спрашивал про инструменты, делая вид, что не знаю их предназначения. Отцу наше общение очень понравилось, а слушать я умею.

Некоторые люди никогда не рассказывают о себе, но любят выспрашивать о личной жизни других. Отец же Саши относится к тем, кто готов бесконечно говорить о себе любимом. Достаточно было задать пару вопросов, и он разлился соловьем.

Рассказывал о своей работе инженером на заводе, о своем увлечении спортивным туризмом. За годы учебы в университете и работы несколько раз побывал на Кавказе, на Северном Урале, на Кольском полуострове, на Алтае. Мечтает о походе на Камчатку. Кстати, как выяснилось с женой они познакомились в одном из походов. Я восторженно смотрел ему в рот и поддакивал в нужных местах. Так перетянул отца на свою сторону.

А вот с мамой пока не клеилось… Женщины, в отличие от мужчин, создания очень чуткие, замечающие малейшие изменения в окружающей жизни. Тем более, если это касается близких им людей: родителей, мужа и главное — детей. Поэтому мама замечает то, что не видят окружающие — я действительно другой человек в детском теле ее сына. Что из этого выйдет пока не понятно. Мама не пытается форсировать события, приглядывается. Постоянно замечаю ее изучающий взгляд на себе. Но пока у нас гостят бабушка с дедушкой, вряд ли она что-то предпримет. А вот когда они уедут, тогда не знаю… Как-то эта проблема должна разрешиться.

Отец между тем продолжал убеждать жену, что со мной все в порядке и она раздувает из мухи слона на пустом месте.

— Твой же отец тебе все хорошо объяснил, а ему можно верить, он профессионал, педагог со стажем, хорошо разбирается в детской психологии. Семь лет — это переходный возраст от беззаботного детства к отрочеству. Не зря для поступления в школу ученые педагоги выбрали именно этот возраст. За лето ребенок меняется, становится взрослее, у него появляется больше ответственности, он становится самостоятельнее. Все это и произошло с нашим Сашей. А ты городишь какую-то ерунду: чужой, не ласковый, не так на тебя смотрит. Нормальный ребенок, с ним все в порядке.

— Ладно, уговорил, давай спать, — ответила мама, но так и таким голосом, что я понял — она осталась при своем мнении и просто не хочет сориться с мужем.

Я тихонько прикрыл дверь и лег на свое место. Не пойду в туалет, не очень-то и хочу. Если что, перетерплю до утра, организм молодой, легко справится и с этой проблемой.

Лег, но почему-то не спалось.

Вечером, после нашего с Татьяной посещения 18-й школы мы с дедушкой и бабушкой пошли в гости к Сергею Теппонену, старшему брату нашей мамы. Он живет с семьей недалеко от нас на улице Гоголя в доме сталинской постройки, расположенном рядом с Домом офицеров Петрозаводского гарнизона.

Нас ждали, дверь открыл сам Сергей. Квартира большая с высокими потолками на три семьи офицеров Петрозаводского гарнизона. Типичная коммуналка с общими для всех: кухней, ванной и туалетом. У Теппонен в распоряжении две смежных комнаты. В проходной комнате слева от входа возле дивана накрыт стол. Жена Сергея, Елена Васильевна, хлопотала у стола. Справа от входа в комнату мебельная стенка.

— Румынский гарнитур, — похвасталась Елена, жена Сергея.

В центре комнаты кресло, в углу у окна на тумбочке черно-белый телевизор, у стола стулья с гнутыми спинками — всё выполнено в едином стиле: темно-коричневое полированное дерево. По сравнению с мебелью местного мебельного комбината смотрится богато.

— У меня в роте у старшины жена в мебельном магазине работает, — пояснил Сергей, — вот и помогли достать.

Из соседней комнаты вышел сын Сергея — Павел. Ему четырнадцать лет, лицо в характерных для подростков прыщах.

Сели за стол. Сергей похвастался отцу, что уже строят дом, в котором он рассчитывает получить квартиру.

— В следующем году сдадут, — сказала Елена, — мы пару раз уже мимо ходили, смотрели, как дом строится.

Мы, дети поели и вышли из-за стола, прошли вслед за Павлом во вторую комнату. Здесь мебель поскромнее: двуспальная кровать родителей Павла, старый платяной шкаф, письменный стол, пара стульев, полки с книгами на стене. Комната небольшая, площадь метров восемь-десять, не больше.

Я стал рассматривать названия книг на полках, а Татьяна рассказала двоюродному брату о школе, в которую нас записали родители.

— Фу, восемнадцатая школа, — скривился Павел, — чего вы туда пошли? Это же восьмилетка.

— А ты разве не там учишься? — спросила сестра.

— Я в девятой школе, — с гордостью сказал парень, — буду в ней учиться все десять классов. Это одна из старейших школ города, построена еще до войны в 1936 году. В нашей школе кроме школьного образования все ученики получают профессию. Я, например, учусь на токаря.

— Круто, — сказала Татьяна.

— И много известных в городе людей училось в вашей школе? — спросил я.

— Наверное учились, я не знаю, — ответил Павел, — нам об этом не рассказывали.

— Впрочем, — двоюродный брат задумался, — в восьмом «Б» классе у нас есть необычный парень, он верит в бога.

В двадцать первом веке этим никого не удивишь, а в СССР шестидесятых годов наличие в школе верующего ребенка — чрезвычайная ситуация.

— Его одноклассники несколько раз били за это, а он стоит на своем: «Верю и всё тут».

— И что с ним сделали? — заинтересованно спросила Татьяна.

— Да ничего. Директор школы за него заступился, на собрании сказал, что у нас в стране свобода вероисповедования и бить за это нельзя. Так, что пока его оставили в покое. Восьмой класс окончит, пойдет работать. Верующих в техникумы и вузы не берут.

— А какой он веры? — спросил я.

— Как это какой веры? — удивился Павел.

— Есть православные, католики, протестанты, — пояснил я, — а может он мусульманин?

— Мусульманин? А это что за зверь? — спросил Павел.

— Евреи в Израиле воюют с арабами мусульманами. Неужели в газетах не читал? — спросил я.

— А-а! Читал, — признался мальчишка, — только при чем тут СССР? У нас арабов нет.

— На юге СССР живут таджики, узбеки и другие народы, они мусульмане, — пояснил я.

— А ты откуда знаешь? — спросила сестра.

— Дедушка рассказывал.

— Вот как так-то?! — воскликнула Татьяна. — Не при царизме живем, за окном двадцатый век, советские космонавты летают в космос, через несколько лет высадятся на Луне, Марс скоро начнем осваивать, будем строить там города… И в то же время находятся люди, которые верят в бога. Ладно бабки в церковь ходят, из ума уже выжили, но почему в бога верят молодые?

— Дураки потому что, — хмыкнул в ответ Павел.

— Может в лото сыграем? — предложил он, потеряв интерес к теме.

Он принес карточки и мешок с бочонками с цифрами, и мы около двух часов играли в лото, пока нас с Татьяной не позвала бабушка. Пора было собираться домой.

Пока играли, я думал про только что состоявшийся разговор. В прошлой жизни, я, как и все советские люди жил, не задумываясь о вере в Бога, дел хватало и без религии. Крестился поздно, на излете девяностых. За годы советской власти появилось много книг с критикой христианства и многие люди принимают аргументы, приведенные в них, за истину в последней инстанции. Вот я и задумался однажды, а если повернуть все наоборот, и попытаться критически осмыслить атеизм? Взял учебник для вузов «Научный атеизм» и перечитал его снова с карандашом в руках. В свое время я сдал по этому учебнику экзамен на пятерку. Теперь же читал учебник совсем по-другому, соотнеся каждую строчку с опытом прожитой жизни и пришел к выводу, что мир устроен не так просто, как кажется на первый взгляд.

Разумеется, сейчас, находясь в детском теле, глупо оповещать всех о своих устоявшихся взглядах на жизнь. Тем более, делать это в атеистическом государстве, таком как СССР, где за веру людей преследуют. Да, в шестидесятые не расстреливают священников, как это было в двадцатые и тридцатые годы двадцатого века, но религиозные организации всячески ограничивают. При Хрущеве в стране продолжается закрытие храмов. Верующий молодой человек не может получить образование. Существуют и другие негласные ограничения, которые сильно осложняют жизнь. Мне это надо? Нет! Тем более, что вера в Бога — это слишком личное дело, чтобы об этом кричать во весь голос. Так что пока молчим в тряпочку и пытаемся устроиться в новой жизни.

Тем более, что у меня пока остаются подвешенными отношения с мамой Саши. Держится она со мной насторожено, да и я не могу переломить себя, не ее я сын, да и не ребенок семи лет, каким внешне кажусь посторонним людям. Мать же настоящего ребенка всё это чувствует, но пока не понимает истинного положения вещей. К моему счастью. Если бы она догадалась о подмене, мне бы пришлось действительно кисло. Страшно даже представить.

В воскресенье, как и обещала мама, мы с ней и Татьяной пошли на «Школьный базар». На проспекте Ленина возле «сто четырнадцати квартирного дома» (местное название, в доме действительно 114 квартир — примечание автора) стояли прилавки и торговали всякой всячиной для школы. Часть школьной канцелярии для нас с сестрой привезла бабушка из своего магазина, остальное купили здесь, в том числе и школьные учебники, которые в шестидесятые не выдают в школе — их нужно покупать.

Мне приобрели школьный портфель, который при необходимости можно носить как ранец за спиной — соответствующие ремни были. Костюм для меня и новое школьное платье для Татьяны купили в магазине «Одежда». В общем домой еле дотащились, хорошо по дороге нас встретил отец и помог донести все покупки до дома.

Вечером мать дала нам задание на неделе постричься в парикмахерской. Деньги на стрижку отдала Татьяне.

— Я и сам могу в парикмахерскую сходить, — заявил я.

— А, ты же у нас теперь самостоятельный, я совсем забыла, — прореагировала на мои слова мама и протянула десять копеек мне.

— А этого хватит? — удивился я, с недоверием рассматривая мелкую блестящую монетку в десять копеек 1961 года выпуска.

— Хватит. Скажешь: «Нужно постричься к школе». Парикмахеры знают, как нужно школьников стричь.

Ладно, не будем выделяться, постригусь как все.

Парикмахерская находилась недалеко от нас в новом пятиэтажном доме рядом с вокзалом на площади Гагарина. Татьяна заняла очередь в женский зал, а я в мужской. Впереди меня был седой мужчина пенсионного возраста с газетой «Известия» в руках. За мной заняли очередь двое мальчишек на пару лет старше моего нынешнего возраста.

В мужском зале работало трое парикмахеров, две женщины и мужчина. Я попал к мужчине. В прошлой жизни приходилось стричься у парикмахеров мужчин — как правило это были молодые парни отличающиеся манерным, вычурным поведением. Здесь же был обычный мужичок невысокого роста в синем халате. Встретил бы его на улице, принял бы за рабочего с завода. Обычный мужчина, ничем не отличающейся от других. По крайней мере внешне. А так, понятно же, что чужая душа потемки. Вся стрижка заняла минут десять. Парикмахер укоротил волосы машинкой, ножницами подровнял чёлку.

— Свободен. Оплату внесешь в кассу. Следующий.

В зале ожидания отдал десять копеек кассиру, получил чек, потом подошел к сестре, она все еще сидела в очереди.

— Не жди меня, иди домой, — скомандовала она, протягивая ключ от квартиры.

Возле вокзала под зонтиком от солнца продавщица в белом халате продавала мороженое двух видов: сливочное по 11 копеек и пломбир по 13 копеек. Прилавок-холодильник через удлинитель был подключен к электрической розетке в ближайшем магазине. У меня не было ни копейки, поэтому с сожалением посмотрел на небольшую очередь из восьми человек и пошел домой. Возвращаться и просить деньги на мороженое у сестры не захотел. Все-таки без личных денег плохо. Надо как-то этот вопрос решать.

Понятно, что семилетнего мальчика ни на какую работу не возьмут. Всем необходимым ребенка должны обеспечивать родители. Но я-то не ребенок, привык к самостоятельной жизни.

В сквере в кустах увидел пару пустых пивных бутылок, если сдать в приемный пункт стеклотары, можно без труда заработать двадцать четыре копейки, но пока не знаю, где этот пункт находится, да и примут ли бутылки у такого мелкого, как я? Поэтому пока засунул бутылки поглубже в кусты и пошел домой.

По дороге вспомнил, что в это время пацанам собирать и сдавать пустые бутылки «западло» — засмеют и всячески опозорят, если увидят подростки со двора. В СССР бутылки собирают только всякие опустившиеся люди, алкоголики.

Разумеется, по опыту прошлой жизни я знаю все способы зарабатывания денег в Советском Союзе. Для взрослого человека возможностей море! Впрочем, и подростку лет с четырнадцати можно найти несложную работу на летние каникулы. Но, естественно, никто не возьмет на работу семилетнего ребенка.

Работа отпадает, какие еще могут быть варианты?

Найти клад! В современной литературе в жанре «Назад в СССР» попаданцы часто поправляют свои финансовые дела с помощью кладов, о находке которых читали в будущем или слышали от кого-то. Вот я и подумал, а о каких кладах знаю я…Первый клад. Новое здание администрации Петрозаводска начали строить в 1977 году на месте снесенных деревянных домов. Это центр города и до революции здесь жили чиновники, купцы и другие не простые люди. Вот в одном из домов при разборке конструкций строители нашли клад. Об этом была заметка в местной газете. Перечень всех найденных вещей не помню, но в списке значилась сабля и чай. Запас чая был очень большой в пачках начала двадцатого века. Строители естественно чай открыли, заваривали и пили. Найденные вещи и пачки чая были переданы в краеведческий музей. Сейчас идет 1964 год — клад пока на месте. Точный номер дома я не знаю, хотя примерно вычислить можно. Вот только проблема, в тех домах в конце проспекта Ленина пока живут люди. Идеальное время для поиска этого клада, когда жильцы уже выехали, а строители, занимающиеся сносом домов, еще не пришли.

Второй клад нашли в селе Коткозеро. Местный житель весной, как и обычно, пахал свой огород под картошку и плугом вывернул из земли горшок с дореволюционными монетами. Монеты тоже были переданы в музей. Точное время, когда это произошло я не помню. Да и копаться в чужих огородах никто не разрешит. Так что знания об этом кладе для меня бесполезны.

Третий клад думаю, что так и не нашли. О нем мне рассказал пасечник Туксинского совхоза. Его отец был простым крестьянином, но человеком уважаемым. Когда случилась Великая Октябрьская революция, олонецкие купцы, опасаясь конфискаций и экспроприаций, собрали драгоценности, которые у них имелись и передали на хранение отцу пасечника. Тот сложил золотые монеты, золотые цепочки и кольца в большой горшок, залил сверху воском, а потом закопал его в сенном сарае, что стоял далеко от деревни на месте покосов. Прошло много лет, за ценностями никто так не явился. Те купцы, кто умер своей смертью, кто был убит, а кто-то сбежал за границу. В конце пятидесятых годов отец пасечника тяжело заболел, позвал сыновей и рассказал о кладе. Отец умер, а братья принялись тайно от жителей деревни искать клад. Только оказалось это не так просто, за почти сорок лет местность, окружающая деревню, изменилась. Сарай для сена давно сгнил и его разобрали на дрова, а место где он стоял позабылось. Где были до революции сенокосы — выросли кусты и деревья. Несколько лет братья копали землю в разных местах, но клад так и не нашли. А в семидесятые годы мелиораторы провели реконструкцию пахотных земель, кусты и деревья выкорчевали, нарезали канавы, проложили полевые дороги — местность кардинально изменилась.

Клад может найти и можно, но сложно, нужен металлоискатель, который в магазине СССР просто не купить. Достать его можно только у военных, и все здесь знают его под другим названием, не металлоискатель, а миноискатель. У местных жителей еще свежи воспоминания о минувшей войне, и человек с таким прибором в руках вызовет естественный вопрос: «Что, мины ищете?». Саперы действительно каждый год находят в лесах и на полях Карелии мины и неразорвавшиеся снаряды. Так что пока поиск кладов отпадает.

Можно еще, конечно, украсть общаг у воров в законе, но это, сами понимаете, такая забубенная фантастика, что даже на эту тему думать не хочется. Где первоклассник и где воры в законе! Пришел домой, а через полчаса вернулась из парикмахерской Татьяна и принесла для меня вафельный стаканчик пломбира, свой она съела по дороге. Вкусно! Моему детскому растущему организму калории нужны! Вечером дед ушел на встречу ветеранов партизанского отряда в ресторан «Северный». Вернулся поздно, под шефе, и еще долго потом сидел на кухне, пил чай.

Утром мне сказал, что на встрече ветеранов, выбрал момент, когда все вышли покурить и рассказал своему товарищу из КГБ о подозрениях учетчика Вениамина Иванова и его непонятной гибели на станции Суккозеро. Товарищ пообещал проверить информацию о возможных махинациях руководства леспромхоза. У него такая возможность есть. Рассказал мне дед об этом с умыслом, чтобы глупый ребенок не лез не в свое дело. Стыдно вспоминать, но ведь я действительно, как малый ребенок побежал в вагон погибшего учетчика, сам не знаю, на что, надеясь.

25 августа дедушка с бабушкой уехали домой. Поезд от петрозаводского вокзала отходил в двенадцать дня, поэтому никто их не провожал. Родители на работе, Татьяна на отработке в школе, а мне без сестры не разрешили провожать их до вокзала. Попрощался с дедушкой и бабушкой дома.

На следующий день, утром Татьяна попросила меня сходить в хлебный магазин.

— Папа просил купить ему круглый хлеб за шестнадцать копеек. Когда вернусь из школы, его уже не будет в продаже, — сказала сестра вручая мне рубль на покупки и сетку «авоську».

Действительно, недавно появился новый хлеб — Карельский. Хлеб круглый, как говорят, очень вкусный, пекут его мало, а покупатели разбирают быстро. Не успеешь — останешься без покупки. Хлеб дорогой, стоит 18 копеек. Обычная буханка Окского — 12 копеек.

Говорят, впервые хлеб по этому рецепту испекли в июле 1962 года, когда в Петрозаводск ненадолго приезжал Н. С. Хрущев.

Сидел на кухне у окна — отсюда хлебный магазин как на ладони. Только подъехала хлебовозка, закрыл дверь квартиры на ключ и побежал к магазину. В магазине уже толпился народ в ожидании свежего хлеба. Грузчики работали споро и вскоре в кассу выстроилась очередь. Хлеб покупатели берут сами из открытых стеллажей. Мягкость булок и хлеба можно пробовать специальной металлической цапкой.

Я взял черный хлеб за 18 копеек, нарезной батон (такое название) и попросил взвесить двести грамм сухарей горчичных, которые продавали на развес. Не удержался, схрумкал один сухарь по дороге до дома. Приятный хлебный запах, рассыпчатые, прямо тают во рту. Очень хорошо есть их с чаем, макая сухарь в чай. Не ел таких вкусных сухарей с горбачевской Перестройки. В девяностые настоящие сухари были вытеснены более дешёвой подделкой, где вместо натуральных ингредиентов используется сплошная химия — сгрызть нельзя, сломаешь зубы, даже если будешь размачивать в кипятке. Секрет производства настоящих сухарей безвозвратно утерян. Старики вышли на пенсию, а технологи XXI века без химии не могут ни приготовить сухари, ни испечь хлеб.

В Петрозаводске хлеб пекут в двух местах: на хлебозаводе и на хлебокомбинате. А вот откуда какой хлеб или сухари установить невозможно. Сухари продавцы набирают из мешка. Булки и хлеб выкладывают открыто, они не упакованы в полиэтиленовые пакеты, этикеток с выходными данными нет. К вечеру свежий хлеб зачерствеет, поэтому покупатели, у кого есть возможность караулят привоз хлеба, чтобы дома убрать хлеб в специальные хлебницы. Считается, что в них хлеб дольше сохраняется свежим. Так поступил и я, придя домой, убрал хлеб в деревянную хлебницу, которая стояла на холодильнике.

Через полтора часа из школы вернулась Татьяна и стала собираться в молочный магазин.

— Давай помогу, — предложил я. Сестра под раковиной обнаружила кучу бутылок из-под молока и кефира, банок из-под сметаны. Вообще-то бутылки и банки принимают в молочном магазине. Сдаешь помытую тару и тут же покупаешь что-то новое из ассортимента магазина. Видно отец был занят, а мать поленилась сдать тару в магазин, вот и накопилось. Получилось две полных сетки, поэтому я и взялся помогать сестре.

Бутылки в магазине принимают по 15 копеек, маленькие банки из-под сметаны по 10 копеек. Сдали тару на приличную сумму, плюс мама дала Татьяне деньги на молочное. Сливки в бутылках с желтой крышечкой из фольги уже закончились. Взяли две бутылки молока (белые крышечки из фольги), бутылку кефира (зеленая крышечка) и пол литровую банку сметаны (дома в холодильнике стоит кастрюля с борщом).

За спиной продавщицы, полной румяной тетки, на специальной подставке высились пирамиды из банок со сгущёнкой.

— Давай одну возьмем, — попросил я сестру, после сдачи бутылок деньги у нас есть.

— Дорого, — ответила она, но все-таки одну банку взяла.

Ну, да, дорого поэтому сгущенку почти никто не берет. Одна банка стоит 63 копейки. По такой цене хозяйки покупают сгущенку к праздникам, чтобы сделать из нее крем для самодельного торта «Наполеон».

Вышли из магазина, возле крыльца стоят две немолодые женщины и разговаривают между собой по-фински. Почему я решил, что не по-карельски, например, или не по-вепсски? Объяснение простое. Большинство финнов, проживающих в КАССР живет в столице республики Петрозаводске. Вепсы и карелы, особенно старшее поколение, сельские жители и в город выезжают редко. А молодежь учится в русских школах, хорошо знает русский язык, говорит практически без акцента. Лишь иногда ставит в некоторых словах неправильно ударения на первый слог, потому что так принято в карельском и финском языках.

Финны в Карелии все приезжие: либо бежали из Финляндии в 1918 году во время подавления немецкими дивизиями финской социалистической революции, либо переехали в тридцатые годы двадцатого века за лучшей жизнью из Канады. В Петрозаводске в шестидесятые — семидесятые годы присутствие финнов особенно заметно: можно услышать финскую речь на улице, в магазине, услышать передачи на финском языке по радио, или увидеть передачи на финском языке по местному телевидению. Про вывески на финском языке на государственных учреждениях или магазинах я писал. Издаются на этом языке журналы и газеты.

— Сгущенку откроем вечером, когда придут с работы родители, — сказала сестра.

Чай пить мы сели с сухарями. Про них я совсем забыл, зря что ли покупал.

Вечером, когда садились за стол ужинать, Татьяна похвастала, что мы купили сгущенку.

— Настоящая сгущенка, никакого пальмового масла, — сказал я, показывая текст на банке, — только молоко и сахар.

— Ну, ты и фантазер, — засмеялась Татьяна, — масла из пальм не бывает.

Я тут же пожалел, о необдуманно сказанных словах. В СССР действительно для изготовления сгущенки используют только натуральные продукты без всякого добавления растительных жиров, как это будет в будущем.

— А ты Саша, что читать умеешь? — спросила мама. Пальмовое масло ее не заинтересовало, а вот то, что я самостоятельно прочитал текст на банке она заметила.

— Умеет, — выдала меня сестра, видела, как у бабушки я читал газеты и журналы.

— Прочитай здесь, — отец положил свежую газету передо мной.

Я не стал притворяться, что читаю по складам, а прочитал, как умею, то есть хорошо.

— Если такой умный, может и в школу не пойдешь? — ехидно спросила мама. — Зачем учиться, если и так всё знаешь?

— Читать я умею, а писать нет, — возразил я.

Реально не умею. Шариковых ручек еще нет, пишут ручками со стальным пером макая перо в чернильницу и промокая написанное промокашкой. Причем каждая написанная буква — это настоящее произведение искусства чистописания. В школе этому учатся не один день.

— Ничего особенного, — возразил папа, — я научился читать в шесть лет. Вначале читал вывески магазинов, потом детские книги.

На это папино утверждение маме было нечего возразить, и мы наконец приступили к ужину.