Магнат. Люди войны

Глава 14 Зачем, скажите, вам чужая Аргентина?

Не обращая внимания на шорох и скрипы эфира, я вцепился в Хосе — как расстрелять? за что?

— Ушел с позиции, увел с собой десять человек.

Я скрипнул зубами и долбанул кулаком в стену так, что радист Ульв Соренсен, румяный блондин, вздрогнул и уронил фуражку, вечно надетую набекрень.

Обстановка в отряде Хосе Буэнавентуры к идеалу даже не приближалась. После скучного морского перехода испанская анархистская вольница, несмотря на костяк из инструкторов и служивших, оторвалась в Буэнос-Айресе по полной. Выпили, пошли по бабам, сцепились с местными — вуаля, массовая драка, да еще с ножами-навахами. По счастью никого не зарезали, а царапины не в счет.

Все-таки пара сотен организованных бойцов дадут фору неорганизованным, пусть и численно превосходящим. А наши после стрелковых и охотничьих клубов хоть немного походили на подразделение. Все обошлись почти без потерь, если не учитывать троих, ввергнутых в кутузку полицией, весьма оперативно прибывшей по вызову припортовых кабатчиков.

В дороге вверх по рекам Паране и Парагваю отмечали победу, потом боролись со скукой, пропили все командировочные, но малость прочухались, когда один нагулявшийся сверзился за борт и утонул.

Уйти в загул отряд попытался и в Асунсьоне, однако наученный горьким опытом Хосе немедленно поставил всех на работы. Бойцы разгрузили привезенное по контрактам с Парагваем, затарили питание, после чего Хосе, не дав и дня в городе, велел отчаливать. От таких притеснений удрал еще один человек, итого минус пятеро еще до вступления в бой. Да какой там бой, еще до прибытия в район действий!

А вот на месте, после строительств базы, когда отряд выдвинулся на позиции, выяснилось, что выполнять приказ — это совсем не по-революционному. Настоящий же революционер чувствует все пятой точкой и твердо знает, когда надо на митинге орать, а когда из траншей сдристнуть. Блин, организации — ноль, дисциплины — ноль. Вот потому все их «либертарные коммунизмы» накрываются медным тазом на второй или третий день после провозглашения.

— Расстрел отставить, — отстучал Ульв телеграфным ключом.

— Понял, расстрел отставить.

— Зачинщика отправить обратно с позором.

В наушниках заскрипело так, что я с перепугу сорвал телефоны с головы. Сквозь налетевшие помехи мы договорились, что отряд до моего прибытия ждет в тылу. Меры Хосе я одобрил, в дополнение приказал усилить занятия — пусть хоть до звона в ушах обстреляются, но чтобы все время были при деле! Землю пусть роют, взлетку ровняют, что угодно! А зачинщика ославить трусом, о чем объявить всему отряду — не надо путать революционную сознательность со страхом за собственную шкуру.

Так и провел медовый месяц в радиорубке под запах горячих ламп и канифоли.

Только на Дайтону зашли с ее гонками и двигателями, да съездили показать Барбаре владения Грандеров — апельсиновые плантации.

В самом деле, чего я не видел? Ну Багамы, ну Флорида, ну Куба — так это все образца тридцатых годов, на лошадиной тяге, даже казино в Гаване еще толком не раскручены, так, самодеятельность. В Каракасе и прочих городах побережья (за исключением разве что Рио-де-Жанейро) — по одной-две улицы приличных. А за ними начинается такая грязь и нищета, что сразу понимаешь, почему тут каждый второй год — мятеж, а каждый первый — бунт.

Ульв поначалу держал дистанцию и строил добросовестного служаку — «Что, новый хозяин, надо?» — но потом, когда я затеял перепаивать усилитель, проникся и даже начал называть меня словечком «шеф», подслушанным у испанцев.

А уж когда я настраивал КВ-антенну яхты с помощью индуктивности и радиальных проводников… Ну в самом деле, что за миллионер, который сам мотает проволоку на катушки? Свой брат, радист!

— Шеф, а вы пентод прямо из головы придумали?

— А откуда же еще? Из ноги-то куда сложнее!

Он даже малость покраснел — английский Ульв знал очень хорошо, но иногда немного ошибался, видимо, от перевода с норвежского.

— А пьезодинамики?

— А правда Тесла у вас работал?

— А что вы думаете о телевидении?

Вот такой вот маленький почемучка образовался. Но мне не в лом, рассказал парню и про нашу лабораторию, и про Теслу с Терменом, и про все остальное, за исключением секретных тем.

Чистенький и аккуратный Соренсен плохо стыковался с засевшем у меня в мозгу образом матроса. Вся команда Lady Hutton тоже — белые брюки, белые форменки, белые шапочки, белые туфли на веревочной подошве. Даже механики и прочие машинисты, или кто там, ходили в белом. Наверное, у них по четыре-пять комплектов формы, иначе я это объяснить не мог.

И обязательно улыбка до ушей «Чего изволите?», не морские волки, а гламурная прислуга. Врал Толстой, хрен бы чего у Зои Монроз с «Аризоной» выгорело, там ведь тоже экипаж затачивали на обслуживание. Но дело свое знали туго — яхта выдраена до нестерпимого блеска, все работает на отлично, курс и скорость держат идеально.

Но все в белом.

А настоящий матрос должен беску носить, клеши черные, ворот такой, чтобы над тельником татуировки матерные видно было, а поверх — ленты пулеметные и маузер, ага.

Но, кстати, о маузерах — два дня в радиорубке я разруливал проблему с отправкой парагвайского заказа из Испании. С нашей экспедицией поток военных грузов увеличился, и некоторые перевозчики начали отлынивать, якобы из-за объясняя возможного перехвата и конфискации судна. Блин, я что-то не понял — а кто будет перехватывать? У Боливии флота нет, международные санкции с блокадой пока только на словах, а всем остальным без разницы.

Тем не менее, пришлось часть отправок переносить в Ла-Корунью, а там, как на грех, имелся боливийский консул, который немедля побежал с протестами. Если отгрузку винтовок он тормознуть не смог (правительственный контракт, все четко), то наши минометы застряли. Пришлось звать в рубку Панчо, дистанционно формировать в Овьедо группу из его людей и отправлять на разборки.

До гангстерских методов не дошло, консул оказался почетным, то есть гражданином Испании с патентом от боливийского правительства, хватило одного серьезного разговора. Но все равно, напрямую в Буэнос-Айрес поплыли только грузовики, трактора и автокраны, что бы под этими названиями не значилось. А минометы и прочие убийственные штуки пришлось оформлять через Андорру и подставные фирмы там и в Португалии. Задержка вроде бы невелика, но на войне каждый час может оказаться решающим.

Попутно ребята провели съемку бухты Ла-Коруньи и подписали контракт на ремонт штаба бригады, которой не столь давно командовал Франко, ныне отправленный на Балеарские острова. Ремонт наш, фирменный, с привлечением Термена — в угрожаемый период можем выслать группу, чтобы понимать, что в Галисии на уме у военных.

Судя по отчету, Корунья как порт куда удобнее Хихона — бухта обширнее, рейсов в Латинскую Америку больше, даже американские пароходы встречаются, прямо хоть всю логистику переноси. Одно стремно — рядом Ферроль, военно-морская база. Хихон мы точно удержим, а вот как себя флот поведет при мятеже 1936 года, я совершенно не помнил. То ли пополам разделится, то ли нет…

Жаль сейчас у США сплошной изоляционизм, а так бы предложить эти бухты для военно-морской базы, глядишь, в Европе поспокойней будет. Но с другой стороны, потом, когда надобность минует, американцев бульдозером не выпрешь. А страна между английским Гибралтаром и американским Ферролем очень вряд ли останется независимой.

Вот из-за отжатого англичанами Гибралтара и Скосырев не преуспел с арендой Хихона. Сотрудники Оси все тщательно посчитали и выдали такую хитрую схему, что всем сторонам падала лишняя копейка, но все уперлось в суверенитет. Или, простыми словами, в национальные понты — как же так, мало нам Гибралтара, так еще и Хихон своими руками отдать?

Причем в отличие от земли под базу, в Хихоне никто у испанцев ничего не отбирал, нужно всего лишь над портом вывесить андоррский флаг и на одно здание приколотить вывески «Капитан над портом» и «Королевская таможня», как бы это ни было смешно.

Впрочем, испанцы немного зашевелились после того, как авантюрист Скосырев демонстративно съездил на переговоры во французские портовые города Андай, Сен-жан-де-Люз и даже в Байонну. Но все равно, без меня дело шло туго — то ли авторитета не хватало, то ли полномочий дать более крупную взятку.

А еще дела в Нью-Йорке, Париже, Барселоне… Вот такое получилось у нас раздельное свадебное путешествие: Барбара загорает с книжкой и коктейлем, Панчо ее развлекает, я паяю или ловлю волну. Скушно-с. Когда добрались до бразильских берегов, жена стала потихоньку нудеть:

— Джонни, тебе все это не надоело?

— Море и солнце, как это может надоесть?

— Каждый день одно и то же… Я уже домой хочу.

— Но мы еще не завершили путешествие!

— Ну и что? Капитан, какой у нас ближайший крупный порт?

— Через день Форталеза, миссис Грандер, через три дня Ресифи.

— Вот, дорогой, давай я там пересяду на пакетбот обратно в Америку!

Я поначалу недоумевал, в чем дело, а потом Ульв раскололся — Барбаре пришла радиограмма: в поместье Хаттонов достроили частную взлетную полосу, а юристы провели нострификацию ее пилотского удостоверения. Зов неба, ага. Самолет, конечно, дело рисковое, но Сева уверял, что Барбара прирожденная летчица. Со мной в Парагвае тоже всякое может случиться, но будем надеяться на лучшее.

— Ну хотя бы в Рио! — канючила Барбара.

— Послушай, — я обнял ее и чмокнул в капризный носик, — у нас медовый месяц. Я все понимаю, и сам бы улетел в Парагвай самолетом, но если кто-то из нас удерет раньше времени, начнутся ненужные слухи.

Бразильские берега прошли как в тумане, а у меня рос мандраж — по плану в Буэнос-Айрес, или, как его зовут аргентинцы, Байрес, одновременно с Lady Hutton должны прийти несколько важных грузов и очередная партия «добровольцев». Сидевшая в городе небольшая контора из человека Оси, человека Панчо и местного агента уже зафрахтовала речные баржи и пароходы, чтобы доставить все и всех в Парагвай.

Барбара, стоило нам бросить якорь в эстуарии Ла-Платы с видом на федеральную столицу Аргентины, тут же отправила старпома в порт, искать ближайший рейс в США. Следом на берег свезли всех нас с багажом, ночь мы провели в отеле «Альвеар», у которого дежурили репортеры и фотографы, а утром проводили Барбару на пароход.

Что же, мне только легче, никаких слез и душераздирающих сцен.

Помахали друг другу платочками, пароход гуднул и отплыл на север. И тут как выключателем щелкнули — посыпались на нас одна за другой неприятности.

— Ну как вы тут? — Панчо радостно плюхнул на стол конторы портфель.

— Волонтеры арестованы, — сумрачно ответил его подчиненный.

— С чего вдруг??? — ахнул я.

Причин для обалдения у меня хватало: всем, у кого не было собственных, сделали надежные документы, все имели контракт с парагвайскими компаниями, все ехали без оружия.

— Агенты Коминтерна, — бахнул по голове все такой же сумрачный ответ.

Что среди наших добровольцев найдутся люди, связанные с коммунистами, я не сомневался. Но чтобы настолько засвеченные, что их прямо в порту свинтила аргентинская полиция? Ай да Кочек, ай да Эренбург, могли бы и предупредить!

— Блин, — бухнул я свой портфель. — Надо думать, как вытаскивать. Какое точно обвинение им предъявили?

— Да ничего толком не известно! — скривился Осин сотрудник. — Взяли буквально на трапе.

— Выясняйте! Наймите адвокатов, черт побери!

Пароход из Хихона, вставший к причалу на следующий день, немного развеял тревожное состояние, но совсем ненадолго. Два танка в фанерных «контейнерах» спустили на пирс, после чего их немедленно опечатала таможня. Остальной наш груз задержали «до выяснения» и вместо речных барж переместили на охраняемую площадку-отстойник.

С Ла-Платы дул вечный мокрый ветер, напоенный морской солью, отчего на здании пограничного пункта кое-где вылезали пятна сырости. Здесь всех прибывших встречали иммиграционные и таможенные служащие.

Внутри, за стеклянным барьером, под портретом очередного, третьего за год, президента, топтались писатели. Пограничник в траченной жизнью форме уныло разглядывал паспорта Эренбурга, Хемингуэя и Кольцова — два настоящих и один на имя Мишеля Мартеня. В очереди дожидались еще несколько добровольцев, ребят Панчо и нужных специалистов.

Хемингуэй, прислонившись к стене с видом человека, готового разбить витрину кулаком, процедил:

— Предложи ему взятку. Будь я проклят, но тут везде деньги дороже принципов.

— Не поможет, — шепнул Эренбруг. — Ты же видел, как быстро прошли другие, значит, нас мурыжат специально.

Таможенник вдруг оживился, тыча в паспорт Хемингуэя:

— А вы, сеньор, в 1922-м посещали Италию? Случайно не встречались с…

Он протянул раскрытый журнал с фотографией Муссолини, где тот позировал с львом.

— Только с львом, — оскалился Эрнест. — И то, зверь был симпатичнее.

Вот на этих словах мы и прорвались внутрь. В голове клина шел Панчо, за ним два самых дорогих в Байресе адвоката, и замыкали мы с Ларри и Ульвом, решившим податься за приключениями.

Высокий адвокат в светлом костюме пристукнул тростью красного дерева по мраморным плитам пола и звучным, хорошо поставленным голосом, объявил:

— Сеньоры, вы задерживаете совсем не тех, кто опасен для Аргентины. Вызовите ваше начальство, и побыстрее.

Полный больше, чем позволял его ранг, офицер пограничной службы появился через несколько минут, стряхивая крошки с усов:

— В чем дело, Родригес?

И тут же замер, разглядев высокого.

— Я вижу, сеньор Ирригеньо, вы меня не забыли, — растянул губы в змеиной улыбке адвокат. — Будьте так добры, объясните, на каком основании вы задерживаете двух известных парижских журналистов и сеньора Хемингуэя, знаменитого писателя?

Начальник дернул подбородком на подчиненного, и Родригес, давясь каждым словом, промямлил:

— У сеньора Эренбурга нашли масонскую книгу.

Я чуть не икнул, Илья сделал вид «Ну что с дураков взять», а высокий, почуяв добычу, хищной птицей навис над Родригесом:

— Масонскую? Или просто книгу о масонах?

— Прошу прощения, — на пограничника было больно смотреть, — одну секунду…

Он полез под стол, покопался и вытащил томик:

— Эммануэль Реболд, «Общая история франкмасонства в Европе».

— Я пишу эссе о тайных обществах, — вежливо улыбаясь, объяснил Эренбург.

— А сеньор Хемингуэй, — добавил адвокат, — пишет роман об Аргентине, которая, уверен, войдёт в него как образец гостеприимства.

— Прошу прощения, сеньоры, это недоразумение, — начальник подал паспорта, держа их кончиками пальцев, словно боясь обжечься.

Разобраться с задержанным грузом таким же быстрым налетом не получилось, ближе к вечеру мы собрались в номере гостиницы «Альвеар» на диванах зеленого плюша и принесенных из соседних комнат креслах.

— Вполне цивилизованное место, — удовлетворенно заметил Хемингуэй, потягивая коктейль.

— А какие у вас критерии, Эрнест?

— Наличие трех вещей, мистер Грандер: чистых простыней, сухого мартини и рожка для обуви.

— Насчет рожка смешно.

— Зато удобно.

Первым докладывали резиденты Оси и Панчо.

— Три статьи в La Nacion, по две в La Razon и El Mundo, в деловой El Cronista серия статей, все на одну тему: поддержка парагвайского режима масонами, евреями и коммунистами.

— Так, казусы с Ильей и книгой о масонах, а также «агентов Коминтерна» это хоть как-то объясняет, но при чем здесь наши грузы?

— Мистер Грандер, — замялся резидент, — видите ли…

Но Панчо не дал ему дотелиться и рубанул с плеча:

— Короче, Джонни, ты — масон.

— Чего-о???

— Сам читай, — он перекинул мне одну из поименованных газет.

Я быстро просмотрел ее, а потом и все остальные. Три интервью с неким американцем Уолтером Айрой и парочка подписанных им же опусов, все об одном и том же, о масонских связях Джона Грандера-младшего. Ссылки на испанскую АВС, перечисление заведомых масонов, с которыми я встречался или имел дела в Нью-Йорке… Блин, да масонство в Штатах — карго-культ, игрушка для провинциалов! Все равно как некоторые, вроде основателя KFC Сандерса, числятся почетными полковниками, главное, чтобы на визитной карточке смотрелось посолидней! Смысл газетной кампании понятен — американцы (читай: Рокфеллеры) пытаются настропалить общественное мнение Аргентины против помощи Парагваю и выбрали для этого обвинения в масонстве.

— Панчо, отправь запрос в Нью-Йорк, узнай, кто такой Уолтер Айра.

— Уже. Ответ ждем.

— Что с волонтерами?

Высокий адвокат, которому его более низкий товарищ раз и навсегда уступил право высказываться, деловито ответил:

— Арестованы как агенты Коминтерна, доказательств у властей никаких. Насколько мне удалось выяснить, единственное, что им могут предъявить, романы Луи Арагона и Анри Барбюса, которые двое везли с собой.

— Другие книги у них были?

— Да, книг полно, но к ним никаких претензий.

— Что думаете делать?

— Требовать освобождения, — вежливо улыбнулся высокий. — У нас свободная страна, чтение романов не запрещено.

— Груз?

— Задержан в рамках выборочной проверки, стандартная процедура.

За вечер мы выработали тактику и стратегию: адвокаты угрожают газетам исками за клевету, я отправляюсь к американскому послу, чтобы он повлиял на таможенные власти, Панчо роет землю, а Эренбург, Кольцов и Хемингуэй пишут статьи в поддержку героической борьбы Парагвая. Зря что ли я писателей и журналистов через пол-мира вез? А с публикацией посмотрим — может, за деньги пропихнем, а может, вообще не потребуется.

Визит к американскому послу Уэдделу, карьерному дипломату, прошел впустую. Седой джентльмен с благообразным лицом, украшенным серебряным пенсне, мягко отказал в помощи:

— Сейчас крайне неудачное время для таких демаршей, мистер Грандер. После заметного охлаждения между нами и Аргентиной, вплоть до обвинений в экономической войне, президент Рузвельт провозгласил политику «доброго соседа». Однако, нужно время, чтобы настроения в аргентинском обществе переменились, и совершать резкие действия — значит поставить улучшение политического климата под угрозу.

Я позволил себе гримаску неудовольствия.

— Вы зря кривитесь, мистер Грандер. У нас на руках отношения не только с Аргентиной, но и со всем континентом. Недавно министр Сааведра Ламас предложил антивоенный пакт, который подписали почти все латиноамериканские страны, и он мог быть направлен против США. Только мудрая позиция госсекретаря Халла позволила избежать этого. Сами понимаете, я просто не могу рисковать.

Блин, да ему лет шестьдесят, скоро в отставку, вот и опасается под конец влипнуть в скандальчик.

Тем временем Панчо нанял местных детективов и раскрутил, откуда растут ноги у «агентов Коминтерна». Аргентинская полиция за драку арестовала пробиравшегося из Парагвая испанца, как следует тряхнула… и выгнанный из отряда Хосе нарушитель по злобе наплел три короба. Анархисты уже перестали быть таким пугалом, как десять или двадцать лет назад, сейчас в моду вошел как раз Коминтерн, вот под него и подверстали волонтеров, едущих в Парагвай.

Ренегат попытался отпереться, да только тут не Европа, ноги вырвут и скажут, что так и было. Впрочем, и в большей части Европы сейчас точно такое же отношение. Панчо буквально выкупил его, в присутствии нотариуса взял у него письменные объяснения, заверил и запихнул на первый же пароход в Испанию.

Юристы прошлись по газетам, предлагая опубликовать опровержение, но везде получили одинаковый ответ — если автор откажется от своих слов, то легко. А так опровергать написанное другим неэтично. Блин, где они раньше со своей этикой были?

К вечеру пришел ответ из Нью-Йорка, нашелся Уолтер Айра. Точнее, нашелся Уолтер Эзра Дьюк, писавший корреспонденции из Латинской америки под этим псевдонимом.

— Кролик… — ахнул я, когда вспомнил своего школьного врага. — Блин, а что он делает в Аргентине? У него же семейный бизнес?

— Уолтер замазан в гангстерские дела, с кланом Беннини.

— И Маццарино, — добавил я.

— И Маццарино, — с удивлением повторил Панчо. — Откуда знаешь?

— Да так, старый знакомый.

— Вот он и предпочел свалить куда подальше, чтобы Лаки Лучано его случайно не достал.

— Лаки Лучано, говоришь…

Кролика мы застукали в ресторане El Imparcial, где он, по своему обыкновению, жрал. Изменился он в основном в размерах, а так повадки остались прежние — вздернутая губа перемазана жиром, два крупных резца вгрызались в мясо, пузо упиралось в стол.

Дальше я все разыграл по старым нотам — в туалете.

Под запертой дверью кабинки торчали туфли Кролика. Панчо долбанул ногой, я шагнул в раскрывшуюся дверь и сгреб галстук Кролика.

Кролик побледнел и попытался слиться с унитазом или в него, но жирная задница не позволила.

— Жить хочешь?

Кролик затряс головой.

— Чтобы сегодня же принес опровержения, во все газеты, где ты нашкодил. И не вздумай удирать, тебя проводят.

На этих словах в сортир зашли двое ребят Панчо. Кролик немедленно поклялся, что все исполнит в точности, Панчо прикрыл дверцу, и мы вышли обратно в зал ресторана. Через несколько минут все еще побелевший Кролик трясущимися руками рассчитался с официантом-месеро, а потом, под ручку с одним из ребят, помчался по редакциям.

Утренние газеты вышли с опровержениями на первой полосе. Да, за это пришлось доплатить, но оно того стоило.

Но маленькую радость смазали расклады с грузом: все, кроме танков, разрешили отправлять дальше, но тальманы* доложили, что ряд коробов вскрыты, а половины канистр попросту нет. То есть всю логистика моторизованной группы перекособочило — воевать без бензина нельзя, возить бензин не в чем. Выкрутиться можно, но уж больно жалко канистр…

Тальман — ответственный за учет при выгрузке с судна (или при погрузке на него).

К этому моменту адвокаты добились освобождения арестованных, Панчо собрал всех в порту и провел стремительное расследование. Или вытрясание — на процедурные тонкости времени не было, просто брали за шкирку портовых чиновников и получали информацию. Ниточки тянулись в Главное таможенное управление, куда мы и отправились всем скопом.

Панчо заканчивал наведение последних справок и вычисление корня зла, а мы болтались в скверике имени одного из многочисленных аргентинских генералов, в тени пятиэтажного управления. Солидное здание, с рустовкой во весь фасад, главным входом-пассажем в три света, обрамленным парными колоннами, с двумя башенками над крышей и высокими окнами чуть ли не от пола до потолка. Во всяком случае, подоконники в нем где-то на уровне колен.

Через полчаса ожидания на парадной лестнице показался Панчо и решительно скомандовал:

— За мной!

И мы всей толпой ломанулись внутрь. Панчо вел нас по сплетению коридоров на второй этаж, наш клин распугивал клерков и чиновников, попадавшихся по пути. Наконец, он остановился у высокой двери темного дерева и молча дернул ручку на себя.

В приемной из-за стола привстал секретарь, но после рыка Панчо «Сидеть!» плюхнулся назад, а мы в едином порыве ввалились в кабинет.

Нам в лицо дунул ветер из окон, раскрытых нараспашку по случаю обычных для ноября двадцати пяти градусов, и возмущенно закричал хозяин, срывая с горбатого носа круглые очки:

— Куда? Я не принимаю! Выйдите!

Но когда сухощавый до тщедушности Хосе Мария Абехоро Гонзало разглядел среди пришедших меня, его темные глаза полезли на высокий лоб, он вскочил и попятился спиной к низкому подоконнику…