Магнат. Люди войны

Глава 19 Горячее лето 1934 года

Километрах в пяти на северо-запад по Эль-Лобрего, единственной дороге в здешних зарослях, разгорался бой. Михаил приказал остановить машины и прислушался — тонко тявкали 20-миллиметровые «эрликоны», басовито гудели станковые «гочкисы», стрекотали ручные пулеметы.

— Похоже, «золотой мальчик» крепко влип. Альфредо, ставь машины в оборону и вышли вперед усиленный дозор!

Стресснер козырнул и помчался выполнять указания, а Крезен выбрал самое высокое кебрачо и попытался на него залезть. Получилось не сразу, а только после того, как солдаты подогнали грузовик и выстроили в кузове нечто вроде пирамиды.

Там, впереди, поднимались два негустых столба дыма, но больше ничего рассмотреть не удалось. Поминая всех родственников до пятого колена, Михаил с грехом пополам спустился вниз, ухитрившись не выронить бинокль, и хотел было запросить штаб о дальнейших действиях, как проезжавший мимо посыльный из передового батальона крикнул на ходу:

— Впереди боливийцы! Девятая дивизия!

А еще через минуту его вызвал майор, командир полка, которому придали пулеметную роту.

— Сеньоры, положение крайне серьезное. 9-я дивизия противника перерезала Эль-Лобрего, а 3-я — тропу Пикада-Гарсия, наши головные части в окружении.

— Радио из штаба! — к машине подбежал радист и протянул клочок бумаги.

Майор просветлел — есть приказ, не надо думать самому.

— Отряд Грандера окапывается на Эль-Лобрего, нам приказано отбросить полки третьей боливийской и расчистить проход по Пикада-Гарсия. Сеньор капитан, — обратился он к Крезену, — вы остаетесь здесь в качестве заслона.

Следующие часы прошли в непрерывном рытье, следующие сутки — в попытках боливийцев сбить Крезена. В паузах между атаками пулеметчики углубляли окопы, а из тыла исправно подвозили воду и патроны. Самолеты с красно-желто-зелеными ронделями пару раз пытались атаковать транспортные колонны, но дважды над позициями появлялись «аэрокобры» Грандера, и боливийцы предпочли очистить небо.

Пехота противника после трех безуспешных атак в лоб на пулеметы тоже снизила активность, и большую часть времени Михаил болтал с итальянским наблюдателем, лейтенантом берсальеров Альдо Бертони.

— Синьор Крезен, а вы видели эти новые машины Грандера в бою? — берсальер любовно стряхивал пыль с черных петушиных перьев, приколотых к выгоревшей панаме.

— Только слышал, отзывы самые хвалебные. Говорят, они разнесли «виккерсы» и танкетки боливийцев…

Танкетки эти поставила Италия, и потому лейтенант согласился довольно кисло.

— А самолеты?

— Только издалека. Но судя по тому, что боливийцы предпочитают не принимать бой, а удирать, это неплохие машины.

— О, вы бы видели, какие прекрасные самолеты сейчас поступают в Regia Aeronautica! Фиаты CR-32! Это короли неба!

— Бипланы? — Крезен постарался спросить как можно более нейтрально.

— Да, и что? — вскинулся Бертони. — Дуче и маршал Бальбо дают нам самое лучшее!

Стресснер закончив дела, подобрался поближе — он очень интересовался реформами в Италии и не упускал возможности послушать человека оттуда. А берсальер разливался соловьем, нахваливая корпоративную структуру и единство общества.

— Да, полковник Родольфо Франко говорил, что хотел бы устроить все по итальянскому образцу, — подключился Альфредо. — И здорово, что у вас не церемонятся с этой красной сволочью…

Но разговор прервала ожившая рация — аппарат производства все того же Grander Inc оставили в пулеметной роте для координации, и офицеры прекрасно себе представляли, где и что происходит.

— Штаб Крезену, мы пробились на Пикада-Гарсия. По данным разведки 9-я дивизия готовит на вас решительную атаку. Если они сумеют опрокинуть заслон, то окружат не только головные дивизии, но и нас тоже. От вашей стойкости зависит судьба всей операции!

Михаил тягуче сплюнул — вот не было печали! Какого хрена он вообще полез в Парагвай? Геройствовать? Да ему эти геройства в хрен не вперлись еще с Гражданской!

— Продержитесь хотя бы час, подмога близко!

— К бою! — проорал пересохшим ртом Михаил и спрыгнул в окопчик в тени грузовика.

Держаться пришлось не час, а целых два, отбивая кипящими пулеметами волну за волной боливийцев. По окопам роты выпустили два десятка снарядов, но по большей части мимо, а ближе к вечеру сверху подкрались самолеты и сыпанули бомб. Не густо, не метко, но судьба зла, и Крезен увидел, как метрах в десяти от него вспыхнул оранжевый шар и разорвал в кровавые клочья то, что секунду назад было лейтенантом Стресснером.

Когда в строю оставалось меньше половины бойцов, да и те по большей части раненые, к пулемету встал даже итальянский лейтенант, но уже минут через десять подошла обещанная подмога. Михаил тяжело опустился на дно окопа и только тут понял, что ранен.

Гость, прежде чем решился сесть, долго рассматривал мебель на каркасе из гнутых хромированных трубок.

— Не бойтесь, Диего, они выдержат, — подбодрил Ося мощного и тяжелого посетителя.

К изрядному росту прилагались плотное пузо, крупный нос, большие губы и высокий лоб.

— Нет, я не боюсь… Странные кресла, никогда раньше таких не видел. Похожи на Баухаус, но не Баухаус. Кто-то из модернистов?

— Корбюзье.

— А, Шарль! Как же я не узнал его руку…

— Я купил их на выставке в Париже, а Корбюзье сделал дизайн всей конторы.

Визитер плюхнулся на прямоугольные подушки, обтянутые прочной черной кожей, стальное основание чуть слышно скрипнуло.

— Мы так и будем обсуждать мебель?

— Вы прямолинейны как рельс, сеньор Ривера, — Ося подвинул гостю сифон с содовой. — Разумеется, нет. Что у вас с Рокфеллер-центром?

Диего буквально взорвался:

— Эти сволочи, покровители искусств, уничтожили мою фреску! И даже не подумали оплатить расходы, не говоря уж о гонораре!

— Да, я так и слышал. А вы не хотите повторить мурал в другом месте?

— В каком? В Америке ее вряд ли захотят видеть…

— Овьедо или Барселона, заводы Grander Inc.

— А ваш «золотой мальчик» потом уничтожит ее, как эти, — Диего сжал губы, чтобы с них не сорвалась ругань.

— Джона не волнует, будет там изображен Ленин или нет. Если результат удовлетворит, последуют новые заказы.

— Мне надо посмотреть место.

— Так за чем дело стало? Ваш контракт с Рокфеллерами расторгнут, а я послезавтра отплываю в Европу, присоединяйтесь!

Когда Диего Ривера ушел, Ося поставил галочку, захлопнул переплетенный в толстую кожу блокнот и потер лоб.

Хорошо быть Грандером — захотел и свалил. Сам в Парагвай, а дела на Осину голову, чтоб он был здоров! Все заводы, все брокерские операции, советское золото, махинации с долларами, отправка снабжения в Буэнос-Айрес… Все равно приходиться заниматься самому, несмотря на кучу помощников и сотрудников.

Но пятидневный рейс через Атлантику, который с натяжкой можно считать отпуском, несколько примирял Осю с нагрузкой.

Ривера явился буквально за пару минут до отхода, красный и всклокоченный — в очередной раз поцапался то ли с заказчиками, то ли с товарищами по партии, то ли с женой. Но к исходу первых суток расслабился, разомлел и гулял вместе с Осей по верхней палубе.

— О, смотрите! — художник показал в небо, где высоко-высоко плыла серебряная сигара дирижабля. — А почему вы не летаете?

Ося тяжело вздохнул:

— Ну, смотрите сами. Дирижаблю требуется четыре дня, а пароходу пять. На дирижабле нет таких удобств, как на пароходе. Со мной едут, не считая вас, личный телохранитель, референт, секретарши, камердинер, два охранника-водителя, круглым счетом человек десять, а билеты на дирижабль сильно дороже.

— Считаете, что переплачивать такие деньги за сутки выигрыша слишком расточительно? — скептически хмыкнул Ривера, намекая на состояние Оси.

— Дороговато, да, но главное, это «Гинденбург» или «Цепеллин», больше никто через Атлантику не летает.

— И что же?

— Они приземляются во Франкфурте или Фридрихсхафене, оттуда еще полдня добираться до Парижа. Хотя времени жалко до ужаса, тут я согласен.

— Думаю, что еще год-два и авиация сможет решить эту задачу.

Ося умолчал, что лично вкладывал деньги в разработку самолета-трансатлантика, но ленивые авиаконструкторы все тянули и тянули. Сикорский вон, когда обещал испытать S-42, четырехмоторную летающую лодку? Но все застопорилось, никак не могут решить, делать герметичный пассажирский салон или нет.

— К тому же, мне не стоит лишний раз появляться в Германии.

Ривера нахмурился, но тут же сообразил, что нацисты сильно не любят евреев:

— Но вы же гражданин Америки, Хосе!

— Как говорит в таких случая Джон, бьют по морде, а не по паспорту. Вы же знаете про «арийский параграф»?

Диего кивнул — за год с небольшим после прихода к власти наци запретили все партии, ввели квоту на поступление «неарийцев» в школы и университеты. А еще выгнали с государственной службы всех лиц сомнительного происхождения или состоявших в браке с таковыми. Из Германии в Англию, Францию, Австрию, Америку потянулся пока еще тонкий ручеек эмигрантов, но Джонни утверждал, что это еще цветочки, и потому Ося не собирался соваться в лапы к нацистам.

Несмотря на ночные забавы с секретаршами, встал Ося рано и вопреки «отпуску» засел за бумаги по транзиту советского золота. Судя по тому, что хлебный экспорт из СССР сократился примерно втрое по сравнению предыдущим годом, а цена на зерно медленно поползла вверх, схема работала исправно. Просмотрел Ося и котировки Curtiss-Wright, они шли вниз после неудач в Боливии. А вот нехрен было продавать самолеты тем, кому не надо!

— Сейчас доставят ваш завтрак, мистер Шварц, — прошелестел камердинер, и Ося отложил документы.

Он встал, запахнул халат и вышел в гостиную, куда державший бесстрастный вид стюард вкатил тележку с завтраком на троих.

Ося меланхолично наблюдал, как на столе появляются сверкающие металлом и стеклом кофейник, масленка, сырница, несколько тарелок под полусферическими колпаками, два мармита, хрустальные графины с соком.

Стюард поклонился и вышел, не удержавшись напоследок стрельнуть косым взглядом в сторону спальни.

Ося снял кольцо с салфетки и вдруг мысленно чертыхнулся — мог ли он думать, когда отбивал атаку белых на Волноваху, что будет есть на серебре, носить вместо стоптанных сапог лаковые туфли и ворочать миллионами?

Буржуй, как есть буржуй.

В Париже Ривера умчался восстанавливать старые, «ротондовские» связи, а Ося отправил водителя с письмом в советское торгпредство. Вскоре на авеню Опера появилась целая делегация — торгпред, советник торгпреда, два инженера и еще два молчаливых человека, представленных как сотрудники Наркомата внешней торговли.

«Кого вы лечите», — подумал Ося, глядя на неестественно прямую осанку «торговцев» и сидящие на них как седло на корове костюмы, — «это же военные, чтоб я сдох!»

Тем более, они показали превосходную осведомленность о характеристиках и производстве танков в Овьедо — не знай Ося о пакетах с документами, регулярно уходивших в «Рекламное агентство Кочека», решил бы, что Панчо недорабатывает.

— Мы хотим закупить несколько образцов, а после испытаний, возможно, и документацию с лицензией, — начал торгпред.

— А чем объясняется такой внезапный интерес? — вежливо улыбнулся Ося. — Мы же направляли предложения еще три года назад…

— Три года назад у ваших танков не было опыта боевого применения, — отрубил один из «торговцев».

— По нашим сведениям, в Чако «виккерс-шеститонный» по всем статьям уступил танкам «Атлантико», — несколько сгладил прямоту военного советник.

— Не вижу препятствий, если желаете, вы можете лично отобрать образцы на заводе.

В грандеровский поезд сели, помимо обычного состава путешественников и делегации, Ривера и Маяковский с Татьяной Яковлевой. Но первую остановку состав сделал не в Овьедо и не в Барселоне, а на маленькой французской станции L’Hospitalet у самой границы Андорры, где Осе предстояла инспекция полигона.

Вдоль всех сорока километров пути до Андорра-Вьехо что-нибудь да строилось. На въезде — уже третий дьюти-фри бункерного типа, фланкирующий окнами подвала первые два, вокруг которых копошились легковушки с французскими номерами. Чуть поодаль — линии электропередачи, дороги, подпорные стенки. Под окнами резиденции Скосырева — новая больница и новое училище, а также офисный центр.

Оставив гостей любоваться красотами Пиренеев и строительством горнолыжного курорта, которое с удовольствием показывал лично король, Ося умчался в долину Йортиса, откуда переселили немногочисленных жителей и где полным ходом завершали небольшой артиллерийский полигон.

Причем почти бесплатно — в налоговый рай Андорры перенесли свои штаб-квартиры некоторые европейские контрагенты Грандера, в том числе Etablissements Brandt. Минометчики и еще несколько оружейных компаний весьма заинтересовались местом, где можно «тихо-тихо пострелять». И откуда можно тихо-тихо продавать (например, в Боливию и Парагвай) всякие полезные вещи без оглядки на эмбарго Лиги Наций, куда Андорра не входила.

Бизнес ширился, от финансовых итогов 1933 года Генеральный совет Андорры едва не впал в прострацию: доходы выросли многократно! На короля Бориса I разве что не молились, к словам управляющего строительством Рикардо прислушивались очень внимательно, а Джона Грандера почитали вообще за благодетеля.

В Овьедо, при въезде на заводской комплекс полпред, и без того пришибленный увиденным в Андорре, протянул:

— Да-а, не так я себе представлял капиталистическую эксплуатацию, совсем не так. Это же соцгород, как в Сталинграде или Магнитогорске!

— Даже получше, — поправил негустые усы советник полпреда.

На этом фоне делегация по инерции продолжала выдуривать снижение цены, а Ося мысленно хохотал — он вообще имел инструкцию отдать хоть даром, лишь бы добиться обучения в СССР двух-трех сотен специалистов.

Договорились быстро и разошлись довольные — внешне Ося сохранял вид, что ужасно продешевил, но внутренне ликовал, вспоминая слова своего преподавателя из коммерческого училища в Одессе:

— Сделка считается успешной, если обе стороны убеждены, что надули друг друга!

И совсем подскочило настроение, когда Ривера, сметая с дороги охрану и референтов, ураганом вломился к Осе и потребовал измерительный инструмент, помощников и материалы — он будет делать мурал, которого еще не видел свет!

После первых двух атак Хосе и я убедились, что боливийцам нас не сдвинуть. Сыграли и минирование обходных троп, и наличие нескольких бронемашин, которые Дуррути использовал как подвижный резерв на угрожаемых направлениях, и высокая плотность пулеметов, и вовремя отрытые окопы.

Штаб запросил нашего мнения — мы честно сказали, что продержимся, лишь бы хватило патронов и снарядов.

— Генерал принял решение сбить 3-ю боливийскую, вам приказано обороняться.

Мы с Хосе и Панчо уткнулись в карту — если замысел сыграет, то вместо окружения нас 9-я дивизия сама окажется в мешке.

Мы закапывались в землю, слушая пальбу в пяти километрах на юго-восток, где стоял заслон, а потом в пяти километрах на северо-восток, где дивизия подполковника Меначо ударила во фланг 3-й боливийской.

К исходу третьих суток боев самая лучшая, самая многочисленная и самая вооруженная 9-я дивизия боливийцев — шесть полков при батарее артиллерии и батальоне саперов общим числом четырнадцать тысяч человек — оказалась в котле.

Еще через три дня мы принимали ее капитуляцию, и это означало, что после второго крупного поражения у боливийцев практически нет армии. Путь на север открыт.

Новый штаб «фронта» развернули в бывшем фортине Балливиан, недавно отбитом у противника, туда я перетащил нашу тыловую базу и журналистов. Там меня и догнали новости:

— Jefe, срочное радио из Асунсьона!

Потребовался я ни много ни мало послу США в Парагвае, вполне успешному писателю и активисту Демократической партии Николсону. Дипломатическую синекуру ему подпортил малолетний негодяй Джон Грандер, влезший в Парагвай с изяществом слона в посудной лавке.

— Что там? — глянул через мое плечо Панчо.

— Если отбросить экивоки и необходимые церемонии, то мне приказано валить отсюда и побыстрее.

Пока я обдумывал, что предпринять, заявился Хемингуэй и без всяких проволочек выпалил, что на него тоже надавили из Штатов, чтобы мы побыстрее убрались из Чако.

Последние сомнения развеяло сообщение от Лаврова, который утверждал, что власти США в случае неподчинения готовы лишить мистеров Вилью и Шварца американского гражданства.

— Это кто ж такой резкий, Джонни? Неужто Рокфеллеры прищемили яйца самому Рузвельту?

— Похоже, что так.

— А что с ребятами? И техникой?

— Радиостанции заберем, технику оставим. И все запасы тоже.

— Жалко…

— Конечно, — я пихнул друга в плечо, — но никто не запрещал ребятам податься добровольцами на парагвайскую службу. У нас, между прочим, демократия!

И мы довольно заржали.

Генерал Эстигаррибия неожиданному подарку обрадовался: одно дело, когда у тебя под рукой приключается своевольный миллионер, и совсем другое — когда добровольческая часть в прямом подчинении.

И буквально через неделю, когда мы уже в Асунсьоне визитировали посла и готовились к отъезду, бросил посаженную на наши «Атланты» пехоту вперед, не дожидаясь, кода наступит сезон дождей и раскиснут дороги.

В конце апреля в Буэнос-Айресе нас догнала весть — дивизия Франко достигла реки Парапети, исторической границы Боливии и нависла над Камири, единственным нефтяным участком на все Чако. Боливия запросила мира и согласилась передать вопрос о границе в международный арбитраж.

Больше всего по этому поводу убивался Сева Марченко. Он летал гонять боливийцев чуть ли не ежедневно, но такого головокружительного успеха, как над Алиуатой, больше не достиг. Правда, парагвайцы чуть было не обратили победу в поражение, когда угробили при посадке два своих Потеза, но летчики выжили, а из двух самолетов собрали один.

Сева за все остальное время обзавелся четвертым значком «за сбитого», а считаться асом можно только начиная с пяти!

— Ну что им стоило еще недельку повоевать! — горевал Сева, догнавший нас на Аэрокобре.

— У тебя четыре сбитых лично и еще четыре в группе, — утешил я его маленькой хитростью, и Сева даже распрямился.

Самолет его, чтобы не тащить назад в Испанию, сдали майору Перону для испытаний, а сами принялись ждать прихода Lady Hutton. Я потихоньку шерстил подшивки газет, наверстывая упущенные новости и офигевал от событий в мире: на Кубе переворот, в Австрии неудачное восстание шуцбунда, в Никарагуа расстрелян Сандино, в Эстонии переворот…

Советский Союз носил на руках челюскинцев и летчиков, Германия и Польша подписали пакт о ненападении (ха-ха). Для меня важнее всего была новость о новом премьер-министре в Испании — из тех же радикальных республиканцев, что переметнулись к правым.

Нас дважды навещал посол Уэддел, словно проверяя, действительно ли Джон Грандер с присными отваливает из Латинской Америки или просто тянет время. Но я съездил с ним встретить прибывших с севера по Паране бойцов и объяснил, что они отправляются в Испанию.

Это была правда, но не вся — большая часть «гачупинов» осталась в Парагвае, а в Испанию ехали аргентинцы, чилийцы, уругвайцы и другие завербованные с опытом военной службы.

15 мая правый переворот случился в Латвии, 19 — в Болгарии, а 20, за три дня до прибытия яхты, появилась Барбара.

— Я соскучилась и решила прилететь! — и сразу потащила меня в спальню.

— Погоди, что значит «прилететь»? — слегка оторопел я.

— Я села в Каракасе на самолет Pan American и даже немножко рулила!

— А если бы ты гробанула самолет с пассажирами?

— Я дипломированный пилот! — нахмурилась Барбара. — К тому же, капитан страховал. И вообще, сейчас не время для разговоров!

Ну так-то да, до утра мы особо и не говорили. Детская округлость Барбары окончательно уступила место подтянутой фигуре, а пухлые щечки и несколько растерянное выражение глаз — обострившимся скулам и взгляду летчицы.

Перемена мне понравилась.

Барбара настаивала на обратном полете, благо Pan American запустил рейсы до самого Вашингтона, но я прикинул маршрут — пять суток в обход большой воды, черт знает сколько промежуточных посадок — и решил, что лучше на яхте. Дольше, но спокойней. Тем более рвавшейся в небо Барбаре это нисколько не помешало — на Lady Hutton установили катапульту и водрузили небольшой поплавковый самолет, на котором она совершала облеты кораблика.

Ульв Соренсен занял свое место в радиорубке, Панчо выхватил в Байресе знойную красотку, сманил за собой обещанием «показать Америку» и теперь почти не выходил из каюты.

Сообщения из Овьедо и Барселоны радовали новыми контрактами, в том числе и для испанской армии и авиации. А вот в Вашингтоне сгущались тучи, и я никак не мог понять, почему.

Тяжелый крейсер «Хьюстон» нависал над Lady Hutton всей мощью бронированного борта, а на его мачте хлопал на ветерке штандарт президента Соединенных Штатов.

Сюда, в Панаму, крейсер зашел в ходе круиза Рузвельта по латиноамериканским странам, и сюда же президент вызвал меня. И сразу же продемонстрировал недовольство, отказавшись провести наш разговор на гораздо более удобной яхте. Формально придраться не к чему — скакать с борта на борт человеку в его состоянии на самая лучшая идея, но ничто не мешало спустить коляску на талях.

Так что мы сидели в тесноватой «адмиральской» каюте, ее владелец выселил капитана крейсера, капитан — старпома и так далее, по нисходящей. Я устроился сбоку от столика, приткнутого к стенке под круглым иллюминатором, Рузвельт вполоборота смотрел на меня, как на заигравшегося ребенка.

— Мистер Грандер, вы нарушили наши договоренности.

— В чем же? — вот уж где-где, а тут я за собой никаких косяков не знал.

— Вы искали нефть в Чако.

—???

Сдержать изумления я не смог, Рузвельт, перекатив желваки на скулах, дополнил:

— Вы заказали несколько буровых установок.

— О господи… ну да, там очень плохо с водой, приходилось бурить до водоносного слоя, иначе приходиться пить мутную жижу. Во всяком случае, я использовал буровые только так, а если парагвайцы сейчас используют установки иначе, то это на их совести. Я по-прежнему убежден, что нефть в Чако есть только у Камири, но я туда даже не приближался.

Рузвельт подвигал бумаги под лампой с абажуром зеленого стекла:

— До окончательного прояснения вопросов я ставлю все наши договоренности на паузу.

Я только пожал плечами:

— Думаю, англичане вскоре сами откажутся от поисков нефти.

— Посмотрим.

Мы распрощались без рукопожатий, буквально под дулами орудий крейсера.

Я спустился по трапу на борт Lady Hutton и усмехнулся — тут практически Рио-де-Жанейро, все поголовно в белых штанах, от последнего матроса до президента.

Жаль, что так повернулось, военные заказы из Америки могли бы крепко помочь республиканцам. Но у меня и так все неплохо — дырка для обхода эмбарго пробита, французы загружены моими заказами и не рискнут от них отказаться, чтобы не вызвать волну забастовок и не нарваться на штрафы.

Через двадцать дней яхта пристала в «андоррском» Хихоне, одновременно с новостью о смерти рейхспрезидента Гинденбурга. Гитлер, недавно разделавшийся с оппозицией в рядах штурмовиков, лишился последнего ограничителя.

Ну что же, все шло по плану, танки и самолеты обкатаны, костяк личного состава понемногу складывается, у меня есть еще пара лет на подготовку, так что я смогу обеспечить «Кондору» горячий прием.

Но…

Хочешь рассмешить бога — расскажи ему о своих планах. Через два месяца я почувствовал это на своей шкуре.

Конец третьей книги