Магнат. Люди войны

Глава 15 Вдоль да по речке, вдоль да по Паране

Адъютант военного министра, высокий майор в белоснежном кителе, при любой возможности демонстрировал такие же белоснежные, крупные и ровные зубы. Он появился в разгар скандала в таможенном управлении — выпавший из окна Абехоро изображал умирающего лебедя и стонал на газоне, а вокруг собирались зеваки.

— Разойдитесь, я медик! — гаркнул Панчо, рассекая густеющую толпу.

Он навис над пострадавшим и довольно ловко, не обращая внимания на повизгивания, ощупал тело:

— Переломов и вывихов нет, нужен покой и холодный компресс на голову! А ну, взяли!

Слабо вякнувшего Абехоро дружно подняли на руки и потащили обратно, тут-то весьма эффектно и нарисовался майор — он чертиком из коробочки выпрыгнул из резко тормознувшей машины и застыл у парадной лестницы, как памятник, с изумлением наблюдая за происходящим.

Из окон высовывались клерки, любопытные настолько, что еще чуть-чуть — и они могли бы повторить полет Абехоро, тыкали в него пальцами и хихикали.

Майор отмер, снял белую фуражку и промокнул лоб под густыми волосами белым платком, поправил галстук в вороте белой сорочки и решительно двинулся в нашу сторону.

Некоторое время он перебегал глазами, пытаясь определить старшего, а потом обратился к Хемингуэю:

— Сеньор Грандер?

— Увы, — буркнул Эрнест и подтолкнул меня вперед.

— О, прошу прощения, — козырнул адъютант, — майор Перон, я здесь по поручению министра, он заинтересовался вашими танками…

Я показал большим пальцем за спину, на здание управления:

— Танки опечатаны таможней, ничем не могу помочь.

Все-таки режим после военного переворота имеет определенные плюсы: появление майора изменило ситуацию в нашу пользу. Таможенное начальство тут же распорядилось снять все ограничения, прибывшие адвокаты взяли с Абехоро расписку об отсутствии претензий, я поехал в порт, а майор отправился за министром.

Военные желали посмотреть на танки — еще бы, через океан добираться не надо, производитель все сам привез, такой удобный случай не каждый день!

Матернувшись, убедил себя что это еще малая плата за разруливание непоняток с таможней. Дождавшись министра в порту, приказал снять фанерную упаковку, и глазам собравшихся предстали куски брони, торчащие среди тюков и ящиков.

Высокий гость, худощавый блондин, похожий на немца больше, чем на аргентинца, недоуменно сверкнул очками, адъютант раскрыл рот для вопроса…

— Все очень просто, сеньоры, чтобы не возить воздух, мы делаем как можно более плотную укладку. Запасные части, инструменты, принадлежности, дополнительные магазины и пулеметные ленты…

Волонтеры под мои объяснения скидывали лишнее, обнажая угловатые корпус и башню танка.

— Канистры с маслом, спецодежда для техников и тому подобное.

— А где пушка или пулемет?

— Это частный груз, их тут нет, — с внутренним удовольствием сообщил я, — все вооружение, а также снаряды и патроны идут с государственным перевозками Парагвая, во избежание лишних проблем.

Военные поскучнели — ну как же, такую игрушку отобрали! А я чертыхнулся про себя (их поддержка нам еще пригодится) и постарался сгладить разочарование:

— Тем более, танк не заправлен, в консервационной смазке, часть механизмов заблокирована в транспортное положение. Но у меня есть другое предложение.

На остатках интереса военный министр слегка повернул голову в мою сторону.

— Со следующим транспортом мы отправим танк и самолет непосредственно в ваш адрес для проведения испытаний.

— Их надо будет выкупать? — тут же уточнил министр.

— Если пожелаете. Если нет — мы удовлетворимся подробным отчетом.

— Что за самолет?

— Новейший Bell Aircobra, на сегодняшний день он превосходит все строевые истребители по скорости, маневренности и вооружению.

— Какова цена?

— В зависимости от комплектации, может различаться чуть ли не в два раза. Я пришлю вам подробную роспись.

Министр кивнул, а майор все-таки попросил разрешения осмотреть танк.

— Сделайте одолжение, только белый китель не самая лучшая для этого одежда. Эй, ребята, найдите комбинезон сеньору адъютанту!

Министр от участия отказался. Но задавал снаружи вопросы лазавшему внутри майору. Наконец, тот выбрался обратно:

— Гораздо удобнее, чем другие машины, которые я видел!

За спиной громыхнуло жестью, все обернулись — из очередного набега на порт вернулись Панчо и трое его ребят, в каждой руке они тащили по две канистры.

— Вот, нашли полтора десятка! — гордо отрапортовал Панчо.

— А остальные?

— Ищем.

Майор, пользуясь тем, что не успел снять комбинезон, полез знакомиться с канистрами — крутил, открывал, хватал по две…

Расстались на предложении поужинать, но министр отговорился семейным торжеством, а вот адъютант согласился.

А то бы меня в ресторан не пустили — тут строгие нравы, без галстука вечером никак нельзя, будь ты хоть десять раз миллионер. Мало того, одиночные мужчины должны сидеть в особом зале, не там, где семьи. Хорошо хоть отдельные кабинеты были.

Разговор крутился вокруг танков и самолетов, а также прочего оружия и хода боевых действий в Чако. Когда официанты притащили асадо — целую гору жареного мяса — разговор добрался до канистр.

— Что за история с ними? — из всего разнообразия на блюде майор выбрал почки и полил их соусом чимичурри.

— У нас разграбили часть груза, пропало две сотни канистр, — я же предпочел классику, говяжьи ребра.

— Сожалею. Могу подсказать, где закупить бочки для бензина.

— Бочки у нас есть, нам нужны именно канистры.

— Да, я оценил, удобная модель. Хотелось бы иметь такую и в нашей армии, — закинул удочку Перон и добавил: — А я бы завтра попросил департамент контрразведки заняться вашими канистрами. Это не дело, когда грабят военное имущество да еще у гостей!

В моей голове включился калькулятор — что можно с этого поиметь и что потерять, и через минуту я сделал предложение:

— Вы сможете производить их самостоятельно?

— Конечно! Мы богатая страна, со своей промышленностью! — гордо приподнял подбородок майор.

— Тогда я готов предоставить вам лицензию на производство для армии, без права продажи или экспорта.

Честно говоря, я был уверен в обратном — распробуют и попытаются сделать на них бизнес, но латиноамериканский рынок меня не интересовал. Вот когда для большой войны их начнет штамповать Америка — это будут совсем другие цифры.

— Это щедрое предложение, — в глазах майора тоже прокрутились колесики арифмометра, но закончил он с фирменной улыбкой:. — Вот если бы еще лицензии на танк и самолет…

— Ну уж нет, — расхохотался я, — «Тетенька, дайте напиться, а то так есть хочется, что переночевать негде!»

Мы посмеялись, чокнулись прекрасным местным вином и таким образом закрепили сделку.

— Вообще я считаю, сеньор Грандер, что Аргентина должна развивать свое военное производство. Мы богатейшая страна Латинской Америки, мы в состоянии многое делать сами, даже танки!

— Зачем же вам тогда мои?

— Ваши я рассматриваю как образцы для учебы.

Утренняя La Nacion порадовала заметкой, которую громко зачитал Панчо:

— «Выпал из окна! Вчера на улице Асопрадо выпал из окна таможенного управления сеньор Х. Абехоро. Пострадавший отделался легким испугом».

— Попал под лошадь, — не очень понятно отреагировал Кольцов, а Эренбург ему понимающе улыбнулся.

— Неплохо день начинается, — завязал я ненавистный галстук.

А куда деваться, еще вечером прибыл второй адъютант, на этот раз самого президента, с приглашением в Casa Rosada*. Чего там ожидать не сказал, но от визитов в президентский дворец не отказываются, заодно хоть город посмотрю, а то все метались между гостиницей, портом и таможней.

Casa Rosada — букв. «Розовый дом», президентский дворец

Хренушки — дворец от здания таможенного управления отстоял на полкилометра. Так что прокатились с Ларри по авениде Девятого Июля мимо театра Колон не то в романском, не то в барочном стиле и свернули на Диагональ Норте, вот и все путешествие. Разве что в ожидании поворота полюбовались на регулировщика в белых нарукавниках и белом же назатыльнике. Настоящий артист, движения отточенные, четкие, смотреть приятно. Тем более под музыку — из раскрытого окна доносились звуки танго.

Обелиск Мая, памятник генералу Бельграно, въезд во дворец, охраняемый двумя вояками в парадной форме, с аксельбантами-эполетами, вот мы и внутри.

Чего от нас хотел президент Аугустин Хусто, приятный дядька в генеральском мундире, я так и не понял. Нет, само собой, он хотел денег в виде инвестиций, но куда и зачем? С военным производством в условиях Великой Депрессии аргентинцы решили не затеваться, а для подъема экономики Хусто ввел план, похожий на рузвельтовский «Новый курс», то есть в основном развитие инфраструктуры. А мне, как настоящему буржую, это неинтересно.

Тем более они сейчас носятся с только что подписанным пактом, про который упоминал американский посол — «Южноамериканский антивоенный договор». Даже представили меня автору, министру иностранных дел Карлосу Сааведре, чертовски похожему на актера Юрия Соломина, если бы не внушительный орлиный нос.

Когда я совсем заскучал, все благолепие аудиенции в президентском дворце пошло прахом — за дверями послышалась возня, створка распахнулась со стуком, и в кабинет президента ворвался всклокоченный мужчина лет тридцати в сбившемся набекрень галстуке. За ним по полу катилась оторванная пуговица.

— Коррупция! — возгласил он, тыча пальцем в президента. — Всюду коррупция!

Я на всякий случай отодвинулся — вдруг покусает, явно же не в себе человек!

— Либорио, выйди, — покрасневший генерал поднялся с кресла, — у меня гости.

Названный Либорио наконец обратил внимание на меня, на секунду запнулся, а потом заорал:

— А-а-а, Грандер! Кровопийца! Долой империализм янки!

Я начал вставать ему навстречу, примериваясь, с какой руки заехать в челюсть, но тут запыхавшиеся служители буквально вынесли его, приподняв за локти.

Президент даром что пар из ушей не пускал, сжимал и разжимал кулаки, наконец, совладав с собой, проговорил:

— Извините, сеньор Грандер. Это мой сын, Либорио, он… не совсем здоров. Начитался всякой марксистской дряни и приобрел идею-фикс.

После чего Хусто предпочел свернуть наше общение, в чем я его с удовольствием поддержал. И чего ездили? Только время зря потратили.

А время уходило, мы и так опаздывали уже на два дня, а тут еще Хосе прислал список дополнительного снаряжения, без которого в пампасах не выжить. Буэнавентура затребовал фонари, средства от москитов, бинокли, керосиновые лампы «летучая мышь», лопаты и еще местных топоров, пригодных для рубки кебрачо. Назатыльники я вычеркнул — есть полотно, сами выкроят. Часы срезал наполовину — слишком жирно каждому второму. Где-то среди последних пунктов значились расчески. Тут я просто озверел — блин, это что, вся эта анархистская братия не удосужилась взять самые обычные вещи, необходимые в личном обиходе? Я должен еще и об их гигиене заботиться? Может, и задницу каждому вытирать?

Хрен им расчески, будут машинки для стрижки волос. И причесывать ничего не надо, и вшей не нахватают.

Зато за этот день армейская контрразведка, применяя методы, на которые мы не решились, сыскала почти все наши канистры, а парочка адвокатов освободила последних сидельцев-волонтеров и закрыла все дела против них. Все наше хозяйство перегрузили на речные баржи и пароходы, даже танкер плоскодонный нам сыскали под запас бензина. Ну и нам кораблик пассажирский, чтобы не между ящиков и мешков путешествовать.

Памятуя события в отряде Хосе, мы с Панчо и Ларри, как только тронулись вверх по реке, учредили круглосуточные караулы на каждом плавсредстве, с регулярной сменой и проверками. А на прогулочных палубах — гимнастику, тактику, картографию, изучение матчасти и другие полезные занятия. Благо среди волонтеров высокий процент служивших и даже пяток человек с военным образованием.

У меня между сеансами связи образовалось изрядно свободного времени, но вместо приятных бесед с Эренбургом, Кольцовым и Хемингуэем я мучался склерозом. Потому как «Учебник сержанта инженерных войск» книжка крайне полезная, но, к сожалению, воспроизвести ее близко к тексту та еще задачка.

Вспоминал кусочками, сводил в единое целое, рисовал схемки и все время жалел, что не умею входить в то состояние, что накрывало меня несколько раз в острые моменты, когда голова работала вдвое быстрей, а кристально ясная память выдавала любую справку. Научиться бы вызывать его — цены бы мне не было.

После истории с канистрами в Буэнос-Айресе все шло без сучка, без задоринки — резиденты приняли корабль с ЗСУ и САУ, корабль со строительной техникой, корабль с самолетами, несколько кораблей со снабжением и боеприпасами и отправили все это богатство нам вдогонку.

На третий день я упарился писать учебник и вылез проветриться — а наверху меня встретила влажная жара, пальмовые рощи по берегам и зеленое бревно, ловко занырнувшее вглубь при нашем приближении.

Из прибрежных зарослей сорвалась изрядная стая диких уток.

— Здесь должна быть отличная охота, — приложился к бокалу с мартини Хэмингуэй, — птица непуганая.

— Крокодилы, пальмы, баобабы… — расслабленно прокомментировал из шезлонга Эренбург.

— Баобабы здесь не растут, — оторвался Кольцов от писанины в репортерском блокноте, — они в Африке.

Шли ходко, почти без остановок — пароход мы заняли без малого полностью, а так бы торчали для посадки-высадки пассажиров у каждых мостков на реке. За аргентинским Коррьентесом Парана повернула на восток, а мы на север — здесь в широченный трехкилометровый плес впадала река Парагвай.

Она запетляла по равнине, оставляя справа и слева старицы и лагуны с фламинго, марабу или цаплями.

— Вот тебе и Чако, — подошел сзади Панчо, указывая на аргентинский берег.

Как-то иначе я себе представлял полупустыню, а тут по берегам попер тропический лес с бамбуком, лианами и кучей незнакомых мне деревьев с непременными обезьянами. Небольшие поселения из дендрофекальных хижин, крокодильи пляжи и лес, лес, лес километр за километром.

— Черт побери, да они купаются в двух шагах от крокодилов! — ахнул у очередной лачуги Хемингуэй.

— Я читал, что здешние крокодилы на людей не нападают, если их не разозлить, — оторвался от писанины Кольцов.

— А крокодилы об этом читали? Но вообще правильно, незачем зазря тиранить животину.

На мою реплику неожиданным образом отреагировал Хэмингуэй:

— Вы не американец.

— Это почему же?

— В вас нет наглого напора. И не англичанин, в вас нет презрения.

— Мама русская, отец француз.

— Вы русский? Это многое объясняет, — он отсалютовал сухим мартини.

А я дурашливо заголосил на мотив «Стеньки Разина»:

— Ой, Парана ты Парана, аргентинская река!

— Не видала ты подарка… — грянули хором Эренбург и Кольцов, но запнулись.

Ну да, блин, какой тут донской казак? И какая Парана, она далеко позади.

Тропическая ночь, черная, как битва негров на угольном складе, подарила нам фантастическое зрелище — бессчетное множество светлячков искрами простреливало мрак. Мы долго стояли на палубе, любуясь, как вспыхивают и в ту же секунду меняются огненные рисунки.

До полудня я ковырялся с наставлением по инженерному делу и ругательски ругал себя, что в свое время пропустил между ушей всю эту военную педагогику, воспитание и обучение подчиненных. И что почти ничего не помнил о водообеспечении, которое ой как пригодится нам в условиях Чако. На этом фоне слабым утешением служило полная ненужность в пустыне мостовых и паромных работ — но если прицеливаться на войну в Испании, то вспоминать все равно придется.

С грехом пополам закончил главу о полевой фортификации и наметил план разделов о маскировке, любимой минно-взрывной подготовке, военных дорогах и колонных путях. Часть материала здесь просто неприменима, часть я не помню, оттого текст получался куцым и несистемным.

Самобичевание мое прервал вопль с прогулочной палубы:

— Асунсьон!

Мы все выскочили наверх — еще не конец нашего путешествия, но очень важный пункт.

Хемингуэй, слегка навеселе с самого утра, хохотнул:

— Матерь божья, задница мира! Будь я проклят, если здесь найдется сухой мартини.

Столица независимого Парагвая не шла ни в какое сравнение с пышным Буэнос-Айресом, хотя и пыталась выглядеть благопристойно. Застройка за исключением нескольких зданий одноэтажная, деревьев почти нет, центральные улицы замощены крупными камнями, на которых с грохотом тряслись повозки и редкие автомобили.

Наш пароход дошлепал до Главного Национального Причала — деревянной пристани, обросшей зелеными водорослями. Слева и справа теснились баржи с углем, зерном, на берегу сохло белье, из трюмов ближайшего кораблика доносился запах нагретых солнцем апельсинов.

Интересно, а нужен ли здесь концентрат сока?

На противоположном берегу затона, почти вплотную окруженное обшарпанными кварталами, возвышалось двухэтажное здание с квадратной башней. Поначалу я принял его за речной вокзал или таможню, но нет — это оказался президентский дворец. И он тоже, как большинство домов Асунсьона, требовал срочного ремонта, хотя бы косметического. В общем, бедненько, и даже не сказать, чтобы сильно чистенько.

На пристани нас встречал Хавьер с двумя десятками бойцов передового отряда, но сразу обломал — до трех часов дня о выгрузке не может быть и речи. Сиеста, блин! Причем это еще не худший вариант, на макушке здешнего лета, как раз на Новый год, сиеста длится с одиннадцати до четырех часов.

А так да — все вымерло, все закрыто, и не только конторы, но и магазины, и кафе, и рестораны, если их можно назвать таким словом.

Но у нас с собой было. Особенно у Хемингуэя.

В половину четвертого явился весьма предупредительный и расторопный лейтенант лет двадцати, наорал куда-то внутрь припортовых хибар, и началось движение. Вверх по течению река не такая глубокая, и большое судно могло влететь на мель, так что бок о бок с нами встали два пароходика поменьше, а за ними по две баржи.

Грузчики-гуарани неторопливо перекинули широкие сходни и поволокли из трюмов наше имущество.

Все волонтеры таскали, как проклятые, даже я не избежал этой участи — грузили не только привезенное, но и лежавшее на складах в ожидании оказии.

Ночью работали при свете фонарей, до самого ливня — вода рухнула с неба стеной и два часа не давала возможности даже высунутся из-под крыши. С берега неслись потоки, прихватывая с собой неосторожно оставленные вещи, до бочек и ящиков включительно.

— Если так льет хотя бы раз в два дня, то зря мы перегружались, — философски заметил Эренбург, когда мы утром освободили пароход, пришедший из Буэнос-Айреса.

Лейтенант повторно явился часам к одиннадцати, когда вода покинула город и улицы наконец стали проезжими:

— Ужасный ливень, сеньоры! В районе Хенераль Диас прямо на улице утонул человек! Еле добрался до вас…

Он хотел было распорядиться продолжить перегрузку, но увидев, что из всего имущества на берегу стоят только три «Атлантико», оставленные для разъездов, захлопнул рот и в изумлении покачал головой:

— В таком случае, мне остается только передать вам просьбу прибыть в Генеральный штаб после сиесты.

Что мы и сделали вместе с Панчо и Ларри, пока писатели забурились в отель «Палас», одно из немногих мест в Асунсьоне с горячей водой и канализацией.

В генеральном штабе, куда мы, как честные Маши, прибыли ровно к трем, еще никто не работал, и Панчо, наконец-то сумел вывалить на мою голову кучу добытой информации:

— Тут полно русских.

— «Полно» — это как?

— Триста-четыреста человек, офицеры, чиновники, доктора, инженеры, профессура…

Нефигово так, высший слой местного общества составляет от силы процента три-четыре из ста пятидесяти тысяч жителей Асунсьона. То есть чуть ли не каждый десятый член местного бомонда — русский. Мои умозаключения тут же подтвердили два офицера, они не торопясь явились после сиесты, разговаривая при этом на языке родных осин.

Пока штаб просыпался, Панчо выдавал мне все расклады:

— Русские поделены на две большие группы, одна за генерала Беляева, другая за генерала фон Эрна, оба терпеть друг друга не могут.

— Слушай, когда ты успел все подробности узнать? И как?

Панчо оглянулся и, убедившись, что никто не подслушивает, прижал руку к губам и сказал страшным шепотом:

— Кино.

— Что-о?

— Кино! — повторил Панчо.

— Кто же это добывает информацию в кино? — хмыкнул Ларри.

— Я! — сказал Панчо. — И не в кино, а за кино.

Кинотеатров на весь Асунсьон насчитывалось ровно четыре штуки, причем наш древний кинозальчик в армейской учебке, с деревянными скамьями и протекающей крышей, дал бы трем из них очков сто вперед.

В город, не избалованный развлечениями, кино возили не то чтобы часто, и не то чтобы полностью — так, наиболее кассовые (с точки зрения прокатчиков) фильмы. Поэтому наш киноман с тридцатью кинолентами в багаже мгновенно превратился в набоба — за одно обещание показать никогда ранее не виденную картину люди были готовы на подвиги и преступления.

Киносеанс, правда, чуть не сорвался.

После завершения всех дел и подписания всех бумаг в штабе (что удивительно, почти без волокиты — вот что значит воюющая страна), мы присоединились к нашему пресс-центру и спустились в ресторан отеля на ужин.

Местное общество каждый вечер заполняло это место, одно из очень немногих приличных в столице Парагвая. А куда деваться, если театров нет, книги все давно прочитаны, танцы в силу строгих нравов устраивали не часто, радио вещало еле-еле? Оставались только карты и рестораны.

На этот раз зал набили почти до отказа — слухи о привезенном Панчо новом фильме взбудоражили весь город, в ожидании сеанса люди все прибывали и прибывали.

Мы прошествовали к сбереженному для нас столу и огляделись.

Семейные благопристойно ужинали, публика посолиднее накачивалась аргентинским вином, публика попроще — копеечным ромом-каньей со льдом и лимонным соком. Некоторые успели накидаться до состояния, в котором кино уже неинтересно.

Парочка таких остановилась у нашего стола, насупившись и тяжело дыша. Правый с зализанным пробором оглядел нас мутным глазом и безошибочно ткнул в Кольцова:

— Краснопузый!

Блондинистый и рябой приятель его встрепенулся, как строевой конь при звуке трубы, уставился на писателей и прошипел:

— У-у-у, жиды!

Эренбург и Кольцов закаменели лицами.

Хэмингуэй безмятежно спросил у меня:

— Что он сказал?

— Он обозвал их кайками.

— А, вот оно что…

Сразу после этих слов и подтвердился дебош — Эрнест не вставая впечатал в рябую морду первую попавшуюся бутылку.

Вспыхнуло необыкновенно быстро и по всему залу, как не бывает даже в кино. Дрались, конечно, от чистого сердца — над дракой реяли женский визг и русский мат. Из кухни бежал на подмогу персонал. Запах пота перешиб запах выпивки.

Мы бились вчетвером — Хэм в паре с Ларри, я с Панчо, отбиваясь, как в дрянном вестерне. Или как в белогвардейском гнезде из советского фильма.

Хотя почему «как»? Натуральное белогвардейское гнездо и есть.

А посреди зала бился как лев американский писатель с подбитым глазом. Он ревел раненым бизоном и наскакивал на обидчиков — двое из них уже корчились на полу. Ларри не отставал, неплохо рубились и мы с Панчо, завалив каждый по одному противнику. Молодость и трезвость побеждали опыт и алкоголизм, но противников больше, а мы начали уставать.

— Уходим! Эрнест, валим, последний глаз подобьют! — одновременно со мной сообразил Панчо.

Я еще успел подумать — хорошо, что мы не взяли в экспедицию Махно, вот был бы номер…

Но тут мне сбоку засветили по голове чем-то тяжелым, и все потонуло во мраке.