Маклай-тамо рус. Миклухо-Маклай

Первое знакомство

знойный полдень 19 сентября 1871 года русский трёхмачтовый корвет «Витязь» приближался к восточному берегу Новой Гвинеи.

Солнце висело прямо над головой. Полный штиль. Шли под парами. Дым, как длинный чёрный флаг, тянулся за невысокой трубой. Течение было попутным.

Вдали за двумя ступенями террас и пологими холмами круто вздымались горы: вершины их срезали облака. Густой тёмный покров тропического леса спускался с горных склонов, заполняя глубокие долины. Резко выделялась светло-зелёная прибрежная полоса с высокой травой.

В двух местах на берегу виднелся дым: определённое свидетельство присутствия человека.

Под вечер миновали маленький островок, покрытый лесом. Между стволами и листьями кокосовых пальм виднелись крыши хижин. На берегу можно было разглядеть маленькие фигурки людей; Постепенно замедляя ход, судно легло в дрейф.

Быстро наступила ночь — ясная, звёздная, с ярким созвездием Южного Креста у горизонта. Луна заливала голубоватым светом горы. Облака спустились ниже, в их глубине беззвучно вспыхивали молнии.

На следующее утро продолжали медленно продвигаться вдоль берега. Горы освободились от туч, лишь над долинами оставались клочья тумана и протягивались горизонтально тонкие белые полоски слоистых облаков. Террас больше не было, а невысокие холмы приблизились к самому берегу. Местами вверх тянулись столбы дыма.

Прохладу ночи сменила полуденная жара. Вошли в залив Астролябии, названный именем корабля, на котором в 1827 году французский мореплаватель капитан Люмон-Дюрвиль первым побывал здесь.

Капитан корвета Павел Николаевич Назимов поднялся на палубу. Подошёл к стоящему у борта невысокому худому пассажиру с пышными волосами и небольшой бородой, со странной фамилией Миклухо-Маклай и, сухо поздоровавшись, спросил:

— Где вы желаете быть высаженным?

Капитану было досадно, что по воле великого князя пришлось проделать немалый переход в незнакомых водах только для того, чтобы оставить этого молодого человека среди дикарей, которые слывут людоедами. Оставалось только поражаться бесстрашию, если не сказать — безрассудству столь удивительного искателя приключений.

Старший офицер Новосильский, изучавший в подзорную трубу берег, доложил:

— Вижу бегущих дикарей... Скрылись в лесу.

— Если вы не возражаете, Павел Николаевич, — ответил Миклухо-Маклай, — я высажусь здесь.

— Как угодно. Вашу лодку будет сопровождать катер с вооружённой командой, — сказал капитан.

— Ни в коем случае!

— Тогда я не могу ручаться за вашу безопасность. Вы вольны поступать, как вам будет угодно, но мне непозволительно рисковать своими людьми. Вероломство местных каннибалов известно.

— Понимаю вас, — Миклухо-Маклай тряхнул тёмно-русыми кудрями, — поэтому позвольте мне отправиться в лодке с двумя слугами.

— Воля ваша, — пожал плечами Назимов.

Можно было понять капитана и его вполне оправданные опасения. Как человек военный, он привык рассчитывать на силу оружия.

Новосильский, не отрываясь от подзорной трубы, произнёс:

— Готов держать пари, что местные охотники за черепами очень любят людей... особенно в поджаренном виде.

Никто не засмеялся. За время плавания все на корабле могли убедиться, что пассажир хотя и нелюдим, но постоянно занят делом. Не раз он с помощью команды проводил наблюдения, измеряя температуру океана на разных глубинах. Не было сомнений, что он непременно высадится на этом диком берегу и жизнь учёного будет постоянно висеть на волоске.

А он стоял, разглядывая берег, и пытался представить себе, что происходит среди папуасов. Скорее всего — паника. В таком состоянии люди могут решиться на отчаянные поступки. Ведь и хищные животные нападают на человека чаще всего от испуга. Впрочем, причём тут животные? Ему предстоит встретиться с людьми, такими же, как он сам, только представляющими другую культуру.

Маклай приметил небольшой мысок и бухточку и попросил направить корабль в эту сторону. «Витязь» двигался медленно. Матрос громко сообщал: «Тридцать две сажени... Тридцать саженей... двадцать семь саженей». Назимов приказал застопорить ход и бросить якорь. До берега оставалось не менее ста метров.

Громадные деревья, опутанные лианами, возвышались на скалистом берегу. За этим пологом ничего нельзя было разглядеть. Правее находилась песочная отмель.

Группа папуасов, таясь за деревьями, подкралась к самому берегу. Они о чём-то посовещались, по-видимому, не рискуя выходить на открытую местность. Наконец один из них вышел из тени деревьев, неся в руках крупный кокосовый орех. Положив орех у кромки воды, папуас показал руками сначала на него, а потом на корвет, давая понять, что подарок предназначен для пришельцев, и поспешно отступил в спасительную лесную чащу.

— Павел Николаевич, — обратился Маклай к Назимову, — настала пора мне проведать своих будущих соседей. Приглашают.

— Мне кажется, они предлагают нам убираться восвояси.

— Прошу вас, прикажите предоставить нам четвёрку. Матросов не надо.

— Как вам будет угодно, — согласился Назимов и дал команду спустить шлюпку. В неё спустились Маклай и его слуги: мальчик-полинезиец Бой и Ульсон, бывший китобой, ставший на Таити «бичкомбером», «бичом», портовым бродягой. В полевую сумку Маклай положил бусы, узкие ленты, куски красной хлопчатобумажной материи и прочие безделушки. Все трое были без оружия.

Минут через двадцать приблизились к берегу. Волны, едва заметные в море, на мелководье стали сильно раскачивать шлюпку. Пристать к берегу оказалось непросто.

Вдруг из-за кустов выступил мускулистый папуас, замахиваясь копьём. Левой рукой он как бы отстранял незваных гостей. Маклай поднялся в шлюпке и продемонстрировал несколько красных тряпиц. В ответ среди деревьев возникла дюжина мужчин, вооружённых дрекольем. Вид у них был нерешительный.

Миклухо-Маклай бросил тряпки на мелководье, жестом пригласив папуасов забрать подарки. Они дружно и энергично замахали руками, давая понять, что пришельцам следует отдалиться. Маклай приказал своим слугам отойти от берега. Как только шлюпка отошла на достаточное расстояние, туземцы наперегонки бросились в воду и моментально расхватали красные тряпки.

Пока дикари рассматривали лоскуты, горячо о чём-то толкуя, шлюпка вновь подошла к берегу. Маклай жестами пригласил туземцев подойти к шлюпке, показывая им новые подарки. Однако на это предложение никто не отозвался.

Завязать знакомство оказалось не так-то просто. Одно обнадёживало: диалог с папуасами удалось вести, хотя и бессловесный, но вполне понятный для обеих сторон. Может быть, сделать следующий шаг — самому спуститься в воду и подойти к ним? Но тогда полностью окажешься в их распоряжении, и малейшая оплошность, взаимное непонимание может завершиться трагически.

— Господин, будем возвращаться? — с надеждой спросил Ульсон.

Вернуться на корвет — значит признать своё поражение, беспомощность. За шлюпкой наблюдают не только папуасы, но и с корабля. Назимов хмурится, офицеры посмеиваются, стараясь скрыть тревогу и не зная, что предпринять. Но что делать?

Всё-таки пришлось вернуться. Не поднимаясь на борт корабля, Маклай спросил, где ещё видели дикарей. Получив ответ, он направился к указанному месту. Там уже никого не было. Но бухточка была уютной и красивой, а среди сплошной стены зелени белела полоска песка.

Шлюпка с шорохом врезалась в песок. Маклай поспешно спрыгнул на сушу, заметив узкую тропинку, уходящую в лес. Не раздумывая, направился по ней, даже не дав слугам никаких распоряжений.

Прогулка была недолгой. Среди пальм показалось несколько крыш, спускавшихся почти до земли. Тропинка привела прямиком к плотно утоптанной площадке, окружённой пестролиственными кустарниками и пальмами, среди которых располагались хижины. Светлые сухие пальмовые листья на крышах живописно выделялись на тёмно-зелёном фоне леса. Обильная растительность демонстрировала гармонию приятного с полезным: бананы, панданусы, хлебные деревья, ореховые и кокосовые пальмы и тут же — ярко-пунцовые китайские розы, жёлто-зелёные и оранжевые листья кротонов и колеусов.

Здесь было прохладно, тихо и безлюдно. Из леса доносились крики неведомых птиц. Всё вокруг представлялось нереальным и чуждым, как сновидение.

На площадке тлел костёр. Были видны следы недавнего пребывания людей и поспешного бегства: двери некоторых хижин распахнуты настежь, половинка недоеденного кокосового ореха, одно небольшое весло...

Заглянул в хижину: на полу — дымящийся очаг, глиняный горшок, связка раковин и перьев. Из-под самой крыши вперил в пришельца чёрные провалы глазниц человеческий череп.

Первая мысль: людоеды, охотники за черепами. Следом более рассудительная: обычай хранить черепа далеко не всегда сопряжён с каннибализмом. Возможно, это — знак, память о почтенном предке.

Послышался шорох. Оглянувшись, путешественник увидел туземца, словно выросшего из-под земли. Взгляды их встретились. Дикарь, вздрогнув, опрометью бросился в кусты. Маклай устремился за ним, размахивая красным лоскутом.

Туземец остановился, с трудом сдерживая дрожь. Маклай медленно приблизился к нему, протягивая красную тряпку. С видимым удовольствием приняв подарок, дикарь повязал его себе на голову. Он был среднего роста, темно-шоколадного цвета, с матово-чёрными курчавыми волосами, широким сплюснутым носом, крупными надбровными дугами, густой недлинной бородкой. Весь его костюм состоял из тряпки шириной в ладонь, заменявшей штаны, и двух браслетов из плетёной сухой травы над локтями. За один браслет был заткнут лист бетеля, предназначенный для жевания, за другой — тонкий костяной нож. Выражение лица было довольно симпатичным.

Миклухо взял его за руку и, чувствуя слабое сопротивление, привёл обратно в деревню. На площадке стояли Ульсон и Бой, опасливо озираясь по сторонам. Увидев Маклая, они обрадовались встрече так, словно давным-давно не видели его.

Из-за деревьев и кустов стали появляться туземцы, напряжённо следящие за пришельцами. Маклай подходил к каждому из них, брал за руку и тащил на площадку.

Устав от этой дипломатической процедуры, путешественник уселся на камень и стал раздавать гостинцы: бусы, гвозди, полоски материи, рыболовные крючки.

Металлические предметы папуасы разглядывали с недоумением. Судя по всему, эти люди были представителями культуры каменного века. Только сейчас для них начиналась эпоха металла.

Своим обликом туземцы заметно различались между собой. Некоторые были вооружены каменными топорами и большими луками со стрелами метровой длины. При минимуме одежды местные жители, как видно, старались иметь максимум украшений. Шевелюры были украшены перьями казуара и какаду, а также бамбуковыми гребнями. В ушах красовались большие черепаховые серьги, а в носовых перегородках — бамбуковые палочки размером с толстый карандаш, разукрашенные орнаментом. Ожерелья были из зубов собак и кабаньих клыков, а также из раковин. У каждого на шее висела небольшая плетёная сумочка.

Причёски отличались разнообразием: у одних волосы были выкрашены красной глиной и стояли торчком, у других — коротко острижены, у некоторых висели на затылке локоны. Общим было то, что волосы и на голове и на бороде закручивались в мелкие спирали, как у негров.

Недолгий осмотр показал, что всего лишь половина папуасов могла бы считаться здоровой. У двоих ноги были обезображены слоновой болезнью, у одного кожа была поражена псориазом, а другой был покрыт чирьями. Но у всех сложение было достаточно крепкое при росте чуть ниже среднего.

Солнце уже скрылось за горами. Наступали сумерки. Пора было возвращаться на корвет. Первое общение оказалось успешным, к взаимному удовольствию. Туземцы толпой проводили гостей до шлюпки, неся подарки: кокосы, бананы и двух дико визжащих крепко связанных поросят. Всё это добро положили в шлюпку.

Теперь было бы великолепно явиться на «Витязь» со своими новыми знакомыми к великому изумлению команды и самого капитана. Пусть полюбуются на тех, кого они заочно нарекли ужасными людоедами.

Улыбаясь, с предельной любезностью Маклай предложил жестами туземцам последовать за ним на корабль. Некоторые их них тотчас выразили опасение, отступив назад. Вполне возможно, они боялись, что там на огромном плавучем доме белые люди зарежут их, как и свиней, зажарят и съедят.

И всё-таки четверо папуасов решились на отчаянное путешествие. Остальные стали их горячо отговаривать. Те возражали и добились того, что к ним присоединился ещё один туземец. Любознательность победила страх! Для Маклая это уже было определённым открытием. Серьёзные учёные часто утверждали, что дикие племена тупы и равнодушны, активно реагируя только в случае опасности, от страха или при возможности что-либо стащить или отнять.

Пятёрка отважных папуасов спустила на воду две свои пироги. Одну из них Маклай взял на буксир. По мере приближения к «Витязю» туземцы стали проявлять всё большее беспокойство. Трое на свободной пироге круто развернулись и поспешили к берегу. Оставшиеся старались отдать буксир, показывая знаками, что не хотят ехать дальше. Один из них попытался каменным топором перерубить трос, но было уже поздно: они уже подошли к «Витязю». Ульсон и Бой потащили дикарей по трапу. Те почти не сопротивлялись и, казалось, находились в полуобморочном состоянии. Маклай взял их под руки. Они тряслись всем телом и едва переступали ногами, полагая, что настал их смертный час.

Учёный повёл их на корму, на ют. Видя при свете фонарей вокруг приветливо улыбающиеся лица, папуасы понемногу стали осваиваться. Их привели в кают-компанию, угостили чаем и одарили разными вещами, из которых им больше всего понравились гвозди.

— Без порток, а при параде, — сказал кто-то.

— У них карманы подвесные. Весьма практично.

— Господа, мне кажется, они поначалу приняли нас за людоедов!

Все рассмеялись. Заулыбались и папуасы, окончательно придя в себя. Однако, несмотря на столь любезный приём, они с нескрываемым удовольствием вернулись к трапу, поспешно сошли в свою пирогу и припустили что есть мочи прочь от удивительного плавучего дома.

— Николай Николаевич, — обратился к Маклаю Новосильский, — а тут без вас они и нам подарки преподнесли, правда, заочно.

— Неужели?

— Пока вы отсутствовали, несколько туземцев появились на берегу с двумя собаками, коих тут же на наших глазах прирезали, давая понять, что этот щедрый дар предназначен для нас.

— Помнится, вы их называли не иначе как каннибалами. А они испытывают гастрономическую любовь не к людям, а к собакам. По-латыни собака — канис. Выходит, они каннибалы от слова канис, не так ли?

— Так-то оно так, Николай Николаевич. Да только человек — существо весьма непростое, пусть даже дикарь. Когда сила на вашей стороне, он — агнец божий, а когда на его — лютый зверь. Признаться, я бы не рискнул остаться с ними один на один.

— Но я тем не менее благополучно познакомился с ними — один и без оружия.

— Никак нет. Они были прекрасно осведомлены о присутствии нашего корабля с многочисленной командой. Вы находились под надёжным прикрытием. А что произойдёт, когда его не станет, одному Богу известно.

— Вы правы.

Да, первое знакомство с местным населением — пока только мужским — было вполне благополучным. Однако в этом случае туземцев сдерживал страх перед могущественными, как они могли догадаться, пришельцами. После ухода корвета страх этот понемногу рассеется. Останется только глубокое недоверие к чужаку и острое желание поживиться его богатствами.

Действительно, человек — существо весьма пластичное. Он приноравливается к текущим обстоятельствам, демонстрируя мимикрию, столь характерную для многих животных. Но если у животных она проявляется на уровне физиологическом, то у человека — в сфере духовной. Цивилизованный человек может расточать вам комплименты и приветливо улыбаться, в то же время питая ненависть и замышляя злодейство.

Что это, печать цивилизации или врождённое свойство людей? Есть немало вполне достоверных свидетельств коварства дикарей. Всё дело в том, насколько оно для них характерно. При вторжении белого человека у них резко нарушается привычный уклад жизни, а потому и поведение становится аномальным.

Итак, снова возникает вопрос: что удерживает дикарей от бесчеловечных, с нашей точки зрения, поступков? Только лишь страх? Или, может быть, у них сильнее врождённое чувство добра?

На эти вопросы предстояло ему найти ответы. Но не путём умозрительных рассуждений и не обобщая материалы других исследователей, а на собственном опыте...

На опыте, который может стоить жизни.

Туй

Говорят, для белого человека все негры или китайцы на одно лицо. Действительно, равнодушный поверхностный взгляд не способен уловить индивидуальность. Он видит только общие черты.

Маклай с самого начала общения с туземцами постарался различать их. Ему приглянулся первый папуас, тот самый, что возник за его спиной, — с торчащими усами и бородой, с вполне симпатичным выражением лица. Их знакомство началось просто. Маклай, как положено по этикету, представился:

— Маклай, — и, приложив ладонь к груди, отвесил полупоклон.

Папуас, избегая смотреть ему в глаза, промолчал — то ли от сильного волнения, то ли из опасения выдать своё имя незнакомцу. Как известно, представители примитивных племён убеждены, что, назвав своё имя, они рискуют оказаться под властью колдуна. В данном случае папуас выказал доверие незнакомцу с лицом странного белого цвета. После того как Маклай повторил свой жест и дважды назвал своё имя, дикарь приложил руку к своей груди и сказал:

— Туй.

С этого момента они прониклись друг к другу симпатией и уважением.

На следующий день после первого пребывания у папуасов Миклухо-Маклай после завтрака вновь отправился в знакомую деревню. Туй и несколько других папуасов вышли к нему навстречу. Следовало бы поинтересоваться у них, где лучше построить свою хижину. Однако, не зная местного языка, невозможно было обсудить этот вопрос. В любом случае неблагоразумно селиться на окраине или вблизи деревни, не зная ни характера, ни нрава будущих соседей. Навязывать им своё присутствие было бы бестактным.

Да и что за радость находиться вблизи деревни, где тебя будут постоянно беспокоить и раздражать крики взрослых, плач детей, лай собак и визг поросят! Не лучше ли поискать удобное и уединённое место где-нибудь невдалеке.

Он отправился по тропинке в лес и через десяток минут вышел на небольшую полянку, заросшую кустарником и высокой травой. Поблизости журчал ручей, к востоку открывался вид на море и находился небольшой мысок.

Облюбовав это место, Маклай поспешил в деревню. Сегодня был день рождения генерал-адмирала великого князя Константина Николаевича. По этому случаю полагался торжественный молебен и салют, были подняты сигнальные флажки. Как отнесутся к пушечным выстрелам папуасы, можно было только гадать. Следовало их успокоить.

Маклай едва вошёл в деревню, как с моря гулко ударили первые звуки салюта. Туземцы были ошеломлены. При каждом новом залпе они то пытались бежать, то ложились на землю, закрывая ладонями уши, то приседали, дрожа всем телом, как в лихорадке.

Как объяснить им происходящее? Каким образом успокоить? Он стоял на «центральной площади» деревни, не зная, что предпринять, и с трудом сдерживая смех. Наконец, решив дать волю своим чувствам, от души расхохотался.

Туземцы, видимо, исподволь наблюдали за ним. Они стали понимать, что их поведение нелепо. Как только Маклай рассмеялся, они начали ухмыляться, глядя друг на друга. Инцидент был исчерпан. С окончанием салюта учёный отправился на корвет.

Новосильский рассказал ему, что происходило на борту за это время. Оказывается, на корабль прибыло не менее дюжины туземцев. У них любопытство победило страх. Да и немало привлекали их диковинные, никогда ранее не виданные вещи, такие как гвозди, стёкла, зеркала. Особенно обрадовали дикарей угощения и подарки. Внимательно наблюдали они в полном молчании за процедурой молебна, сознавая, что совершается ритуальное таинство. Ещё более изумились, когда белые люди в белых одеждах выстроились ровными рядами, крикнули дружно что-то...

И вдруг средь ясного неба грянул оглушительный гром, от которого вздрогнул корабль. Оцепенев на мгновенье от ужаса, туземцы побросали подарки и опрометью бросились за борт с криками «Бука! Бука!».

— Николай Николаевич, — завершил свой рассказ Новосильский, — как это изволите понимать? Ведь и у нас в России тем же самым Букой детишек пугают. Выходит, мы одного корня с этими дикарями?

— В чём-то, пожалуй, вы правы. Только ещё следовало бы разобраться, кого они Букой величают. Думаю, какого-нибудь злого духа или конец света.

— Так вы полагаете, что они и про Апокалипсис знают?

— Ну, не по Иоанну Богослову, конечно, а на свой лад. Идея эта встречается у многих народов, порой никогда не общавшихся между собой.

— Если уж даже Бука у нас общий с этими дикарями, то придётся признать, что все люди братья.

— Пожалуй, так оно и есть. Только с вами вряд ли согласятся многие учёные мужи, тем более англосаксонского племени.

— А дикари эти — существа презанятные!

Можно было бы продолжать глубокомысленную беседу, но следовало поторапливаться. Ведь и без того благодаря великому князю, которого только что чествовали, в распоряжение Миклухо-Маклая, молодого и мало кому известного натуралиста, был предоставлен не менее чем на две недели военный корабль. Надо было не только доставить учёного в необходимое ему место, но и обустроить его жилище.

С капитаном Назимовым и старшим офицером Новосильским Миклухо-Маклай отправился на берег, чтобы окончательно выбрать место для постройки хижины. Морякам более всего понравился участок, где крупный ручей впадал в море.

— Полагаю, здесь можно оборудовать нечто наподобие небольшого форта, — сказал Назимов. — В случае нападения с суши радиус обстрела невелик. При необходимости есть возможность уйти в море. С другой стороны, какое-либо судно, появившееся на горизонте, нетрудно отсюда заметить, подав сигнал бедствия.

— Простите, Павел Николаевич, но я намерен мирно жить, а не отстреливаться.

— Как угодно. Вам виднее.

— Так какое же место вы выбираете? — спросил Новосильский.

— То, которое мне приглянулось с первого раза, — ответил Маклай.

На следующий день с утра корабельная команда приступила к расчистке площадки, рубке деревьев, установке свай, на которых должна покоиться вся постройка. Матросам приходилось спешить: заканчивался срок стоянки, а работ было невпроворот. Благо что в команде были отменные плотники.

В тропическом лесу зазвучала мерная «Дубинушка», под которую выволакивали из чащи крупные деревья и забивали сваи. Бой, сидя на земле, сплетал из листьев кокосовой пальмы циновки для крыши, меланхолично подтягивая: «Эй, тупинушька, юхним».

Взятых на Таити досок не хватило; пришлось часть стен и двери сделать из брезента. Работа шла споро: Назимов не поскупился, выделив в распоряжение Маклая почти всех матросов. Тем временем офицеры делали топографическую съёмку гавани и промеры глубин. Им довелось посетить несколько деревень, где за пуговицы, бусы, лоскуты, гвозди, пустые бутылки приобрели местные достопримечательности: оружие, утварь, украшения и дюжину черепов, о чём их особо просил Маклай. У всех черепов отсутствовали нижние челюсти.

Пока Маклай руководил строительными работами, у него оставалось время для бесед с Туем. Как ни странно, у них происходили действительно беседы, порой достаточно серьёзные и содержательные, несмотря на то, что изъясняться приходилось жестами и междометиями.

Это обстоятельство приятно удивило Маклая. Выходит, даже представители совершенно разных культур могли без особого труда понимать друг друга.

Русский путешественник попал не только в чужую для себя обстановку. Он оказался в другом времени — в каменном веке, очень отдалённом прошлом для европейца. Они сидели рядом на бревне, обменивались жестами и невнятными звуками, тем не менее прекрасно понимая друг друга. Цивилизованный европеец века паровых двигателей, печатных станков, мануфактур и заводов — и представитель каменного века, не знакомый с металлом и стеклом, только ещё начавший осваивать азы земледелия, не имеющий представления о цифрах и азбуке (но знающий, что такое Бука!).

Туй определённо выражал беспокойство. Он понял, что Маклай хочет остаться с мальчиком и ещё одним белым. Ему сделают дом, и все эти люди на очень большой лодке уйдут обратно в море. Что произойдёт потом, Туй постарался втолковать Маклаю.

Указав на большую лодку и работающих матросов, Туй махнул рукой в сторону открытого моря. Маклай кивал головой, показав, что останется вместе с двумя слугами. Туй поднял руки и нахмурился, давая понять, что такое решение плохое. Он указал в сторону деревни, а затем — на хижину Маклая и затряс пальцами, так что было ясно: придут люди из деревни и разрушат этот дом.

Исследователь только улыбнулся в ответ и покачал головой. Взволнованный Туй показал рукой на его грудь и сделал вид, что падает, закрыв глаза. И это не произвело на белого человека должного впечатления. Да ведь совершенно ясно, что не только разрушат этот дом, но и убьют!

Чтобы сильнее поразить спокойного собеседника. Туй встал в позу метателя копья, изобразив несколько бросков. Потом подошёл вплотную к Маклаю, ткнул его в нескольких местах пальцем, высунул кончик языка, закрыл глаза и ещё раз показал, что падает на землю.

Учёный встал, улыбнулся, похлопал своего благожелателя по плечу и в знак расположения подарил ему крупный блестящий гвоздь. Туй выразил свою признательность и всё-таки снова стал втолковывать пришельцу, какая страшная участь уготована ему. Маклай остановил его и предложил уйти к себе в деревню. Строительство хижины завершалось, и надо было дать плотникам последние указания.

Вечером за ужином в кают-компании Миклухо-Маклай рассказал офицерам о пантомиме, которую разыграл перед ним встревоженный Туй. Никто даже не улыбнулся. Наступило молчание.

— Полагаю, он верно обрисовал обстановку, — сказал Назимов.

— Как хотите, господа, а этот дикарь мне определённо симпатичен, — отозвался Новосильский. — Подлинный гуманист! Но ведь не он у них верховодит.

— У них нет, насколько я понял, ни царька, ни командира, — сказал Николай Николаевич. — Подлинная анархия, безвластие.

— Тем хуже, — произнёс Назимов. — Не с кем договариваться. Они добры и любезны, пока тут мы. Дикий зверь и тот, как известно, не выносит человеческого взгляда, но тотчас набрасывается, увидев спину.

— Эта беспортошная команда, — вставил кто-то, — постарается поживиться теми богатствами, которые останутся у господина Миклухо-Маклая.

— Физиономии у них смышлёные. Сразу видно — плуты.

— Прошу меня извинить, но осмелюсь высказать своё мнение. Они наверное проявят агрессию и не по коварству своему или из жадности, а со страху.

— Итак, господа, — заключил Назимов, — все как будто согласны, что господину Миклухо-Маклаю грозит большая опасность. Следовало бы принять во внимание предостережение этого дикаря.

Офицеры одобрили эти слова.

— Не означает ли это, что мне не надо оставаться? — Маклай встал от волнения.

— Поверьте, уважаемый Николай Николаевич, — заговорил Назимов самым нежным голосом, на который был способен (впрочем, особой способности в этом он не выказал), — никто из присутствующих здесь ни на минуту не сомневается в вашем мужестве и готовности пожертвовать жизнью ради науки...

Его поддержал одобрительный гул.

— Простите, но я остаюсь. Моё решение твёрдое.

Наступило молчание.

— Осмелюсь доложить, — осторожно сказал лейтенант Чириков, артиллерист, — для непрошеных гостей можно будет припасти сюрприз, который приведёт их в панический ужас: приготовить несколько мин и расположить из вокруг хижины.

— Надеюсь, уж от этого вы не откажетесь? — с интонацией хлебосольного хозяина спросил Назимов.

— Буду вам очень благодарен, — ответил Маклай. — Поверьте, я не безрассудный храбрец и не настолько предан науке, чтобы идти ради неё на верную гибель. Наука требует не человеческих жертв, а убедительных доказательств. Ради них я и остаюсь. Надеюсь помимо всего прочего доказать, что можно вполне поладить с дикарями мирным путём, без насилия и применения оружия.

Его краткая речь была одобрена негромкими аплодисментами. Назимов подвёл итог:

— Завтра завершим работы на берегу. Лейтенант Чириков установит мины. Лейтенант Перелишин и гардемарин Варениус с тридцатью матросами окончательно расчистят площадку перед домом и перенесут в дом все вещи. Остальные будут перевозить вещи с корабля на берег и завершат перевозку дров...

В эту ночь исследователь долго не мог уснуть. Он снова и снова вспоминал свою немую беседу с Туем, и на него накатывались волны страха, сердце начинало колотиться сильней. Нет, не за свою жизнь опасался он. На этот счёт у него имелось твёрдое убеждение: важна не продолжительность жизни, а её содержание, достоинство и смысл.

Но что произойдёт, если папуасы действительно убьют незваных гостей? Рано или поздно об этом станет известно в цивилизованных странах, и незамедлительно будут приняты самые жестокие меры против так называемых людоедов. Тем более что журналисты наверняка станут смаковать фантастические истории про страшных каннибалов и их несчастных жертвах.

Более того, окончательно утвердится мнение о том, что дикари представляют собой промежуточное звено между обезьяной, животным и полноценным интеллектуально и духовно развитым человеком, эталоном которого принято считать европейца. Это будет результат, прямо противоположный тому, на который он, Миклухо-Маклай, рассчитывал, пускаясь в это опасное предприятие...

После трёхчасового отдыха ещё затемно, при свете лампы он стал писать письма в Европу — деловые и личные. Часть вещей с уже собранными материалами следовало тоже приготовить к отправке.

На рассвете его посетил Назимов и поинтересовался, много ли запасено провизии на экстренный случай: сухарей, консервов, сушёных фруктов и овощей. Узнав, что такой запас весьма скуден, капитан удивился и предложил уделить остающимся на берегу кое-что из своей провизии. А Миклухо-Маклай, в свою очередь изумлённый неожиданной заботливостью и любезностью капитана, понял свою оплошность и горячо поблагодарил Назимова.

— Вам потребуется шлюпка? — спросил Назимов.

О таком даре Миклухо-Маклай и не мечтал. Безусловно, ему была совершенно необходима шлюпка для передвижений вдоль берега и для отступления в открытое море в случае нападения папуасов. А ведь Назимов до этого утра казался ему чёрствым и высокомерным солдафоном.

Да и Назимов изменил своё первоначальное мнение об этом, как ему поначалу казалось, самонадеянном и авантюрном молодом учёном. Перед ним был чрезвычайно смелый и упорный, любящий своё дело человек, внушающий глубокое уважение.

На берегу с утра начались завершающие работы.

Присутствовал здесь и Назимов. Ему и трём офицерам Миклухо-Маклай показал место под большим деревом, где в случае непредвиденных обстоятельств будут зарыты дневники и научные заметки, наглухо закрытые в медных цилиндрах. Они могут пролежать здесь несколько лет, великий князь Константин Николаевич перед уходом «Витязя» из Кронштадта пообещал, что через год или два русский военный корабль непременно посетит место пребывания Маклая на Новой Гвинее, и если исследователя не будет в живых, достанут его рукописи и передадут Русскому географическому обществу. Для указания места, где должен будет спрятан этот научный клад, на коре дерева была вырезана крупная стрела.

— В недавние времена, — сказал лейтенант Чириков, — закончивший установку мин, — таким образом пираты скрывали сундуки с сокровищами.

— Научные наблюдения, — отозвался Назимов, — тоже своего рода сокровища.

— Благодарю вас, Павел Николаевич, — взволнованно сказал Миклухо-Маклай.

— Помилуйте, за что? Я рад быть вам полезным, и все мы... все мы искренне желаем вашего триумфального — да, именно так — возвращения на родину.

Работы подходили к концу. Был сооружён флагшток. Устроили даже солнечные часы. Хижина была завалена вещами.

На следующий день, когда на корвете стали поднимать якорь, Маклай приказал Ульсону спустить трёхцветный торговый флаг. Тот решительно направился к флагштоку, но почему-то мешкал. Корвет медленно разворачивался. Флаг по-прежнему развевался высоко, хотя Ульсон стоял у флагштока. Пришлось подойти к нему. Он плакал, как ребёнок, утирая слёзы кулаком и хлюпая носом. Бедный Ульсон! А ведь до сих пор он храбрился.

На соседнем мыске показалась группа туземцев. Они то ли бурно жестикулировали, то ли исполняли какой-то танец. Остановились, повернувшись лицами к хижине, посовещались и скрылись.

Надо было срочно приводить в порядок вещи и готовиться к возможному визиту незваных гостей. Однако от усталости и двух бессонных ночей Маклай едва держался на ногах, голова кружилась.

Вскоре пришёл Туй. Без обычного добродушия, довольно бесцеремонно стал осматривать вещи, оставленные на земле, и попытался даже войти в дом. Пришлось остановить его жестом, твёрдо сказав:

— Табу!

Туй повиновался. Он всё ещё с трудом мог смотреть прямо в глаза Маклаю. Жестами спросил, вернётся ли большой плавучий дом, испускающий дым. Маклай отвечал утвердительно. Чтобы избавиться на некоторое время от его присутствия, Маклай, выучивший уже несколько местных слов, попросил Туя принести кокосовых орехов, подарив ему при этом красный лоскут. Он удалился.

Тут было о чём задуматься. Как переменчивы все люди при смене обстановки и обстоятельств! Куда пропала доброжелательность Туя? Или он прежде притворялся, опасаясь гнева могущественных пришельцев?

Но разве не бывает того же и с цивилизованными людьми? Как преображается иной чиновник, получив повышение по службе! А неожиданно разбогатевший ничтожнейший человечек тотчас возомнит себя хозяином жизни и большим господином. Почему же дикарь должен быть намного благороднее таких столь распространённых человеческих типов?

Впрочем, в этом отношении Туй был действительно достаточно сдержан и почтителен. Не посмел без разрешения войти в дом, не трогал вещей. Однако не следует забывать, что любой человек может существенно измениться, находясь в группе. Что произойдёт в таком случае с Туем? Не вернётся ли он сюда с лихой ватагой и не учинит ли погром? Так или иначе, приходится констатировать: даже простой дикарь вовсе не так прост, как это может показаться с первого взгляда.

Один и без оружия

Было около четырёх часов дня, когда внезапно послышался звонкий протяжный свист. Из-за кустов выступил целый отряд папуасов с копьями, луками, стрелами.

— Принести ружьё? — спросил Ульсон.

— Не надо, — ответил Маклай.

— Через пять минут будет поздно.

— Значит, ещё есть время.

Судя по всему, это были те самые туземцы, которые прыгали и плясали на берегу во время отбытия «Витязя». На этот раз они топтались на месте в нерешительности.

Маклай пошёл им навстречу, знаками приглашая подойти поближе. Момент был решающий: что они предпримут и с какими целями? Какие мысли вызывает у них вид одинокого безоружного белого пришельца? Недоверие, коварство и агрессия — один вариант. Понимание, доверие, дружелюбие — другой. Какой они сделают выбор?

Папуасы сложили оружие. Шестеро остались стоять. Остальные медленно двинулись к Маклаю, держа в руках кокосы и пучки сахарного тростника. Значит, и они с самого начала имели в виду эти два варианта, наблюдая за поведением чужака.

Он принял подарки и стал одаривать их различными безделушками. Однако нервное напряжение и усталость сказывались. Гости начали его раздражать. Исследователь показал им, что хочет спать. Они поняли намёк и удалились.

Наступил вечер. В пятнах и бликах лунного света окружающий лес производил мистическое впечатление. Порой слышались странные звуки, вызывающие образы мифических чудовищ. Этот загадочный и тревожный мир возвращал в прошлое, к детским сказкам и страхам.

Теперь это и его мир. В него надо вживаться, его придётся постигать не только рассудком, но и своей жизнью.

— Смотри, господин, вон там. — Испуганный Бой показывал в чащу, откуда раздался шорох. — Они пришли! — Он говорил шёпотом, голос его дрожал.

— Это ночной зверь, дружок, — успокоил его Маклай. — И свет луны на листьях.

Но и ему было не по себе. Настала первая ночь на этом берегу. Невольно вспоминались высказывания тех путешественников, которые постоянно упоминали о жестокости и коварстве папуасов. Если уж Туй изменился, то о других и говорить нечего. Возможно, Ульсон не зря считает этого туземца шпионом.

Наступила ночь. Никто из троих, несмотря на усталость, не мог заснуть. И дело было не в колдовских чарах луны, а в постоянном беспокойстве. Журчание ручья представлялось отдалёнными гортанными голосами.

Было решено устроить постоянное дежурство, разделив ночное время на три вахты. Происшествий не было.

Следующие два дня прошли в бытовых заботах при полнейшем спокойствии. Казалось, папуасы смирились с их присутствием. Не исключено, что они из деликатности старались не беспокоить пришельцев, от которых не ожидали ничего плохого.

Единственно, что донимало и выводило порой из себя прежде всего спутников Маклая — комары, муравьи и прочая кровососущая и кусачая мелкая братия. Однако несмотря ни на что Николай Николаевич теперь спал спокойно и безмятежно, как никогда за последнее время.

По вечерам горы, освещённые уходящим солнцем, словно светились. В душе наступало успокоение. В голове роились смутные мысли о вечности — возвышенные, как эти вершины. Вспоминались стихи Гейне, как будто одновременно и на немецком, и на русском, в переводе Лермонтова:

Верно сказано было Шопенгауэром: кто избегает одиночества, тот не любит свободы, ибо только в одиночестве можно быть свободным.

Нет, это относится более всего к ощущению свободы, не более. Разум подсказывает: дорогой Шопенгауэр, даже наслаждаясь возвышенным одиночеством в своей квартире во Франкфурте-на-Майне, любуясь такой же луной из окна, вы только в представлении своём оставались свободным. Ведь вам требовались свет, тепло, вода, пища... Множество людей должны обеспечивать ваше одиночество, иначе оно превратится в безнадёжное прозябание.

Но как не любить эту благословенную тишину, когда редко слышишь людской говор и вовсе отсутствуют крики, ссоры, брань. Только порыв ветра да крик какой-нибудь птицы нарушают покой. Совершенно забываешь прошлое, не думаешь о будущем, а только наслаждаешься настоящим.

При свете лампы он записал в дневник:

«Думать и стараться понять окружающее — отныне моя цель.

Чего мне больше? Море с коралловыми рифами, с одной стороны, и лес с тропической растительностью, с другой, — оба полны жизни, разнообразия; вдали горы с причудливыми очертаниями, над горами клубятся облака не менее фантастических форм. Я лежал, думая обо всём этом, на толстом стволе поваленного дерева и был доволен, что добрался до цели, или, вернее, до первой ступени длиннейшей лестницы, которая должна привести к цели...»

Утром пришёл Туй, преподав урок папуасского языка. Смышлёный туземец тоже успел обогатить свой лексикон несколькими русскими словами, из которых наиболее употребимым было — «Маклай».

Записав новые слова и оставшись довольным своим бесштанным учителем, учёный отблагодарил его, вручив ящик от сигар; Ульсон со своей стороны подарил Тую свою старую шляпу. Туй казался несколько ошеломлённым свалившимся на него богатством. Напялив шляпу, он поспешно удалился, нежно прижимая ящик к груди и блестя крепкими ягодицами. .

Примерно через час на тропе появилась вереница туземцев. Двое несли на плечах толстую бамбуковую палку, на которой был привязан визжащий поросёнок. За ними выступали те, кто нёс на голове посуду из дерева и скорлупы кокоса, а замыкающие шествие держали в руках кокосовые орехи. В толпе были Туй и некоторые другие знакомые лица.

Одна часть пришедших расположилась около Маклая, другая последовала за Туем, который, невольно играя роль заправского гида, рассказывал соплеменникам об употреблении той или другой вещи. Подвёл он их и к минам, точнее, к хитроумным приспособлениям из рычагов, подвешенных камней и верёвок, с помощью которых можно было устроить взрыв. Что это такое, он и сам не знал, хотя с умным видом, жестикулируя, давал объяснения.

Маклай наблюдал за ними с замиранием сердца: если вдруг они начнут дёргать за верёвки и рычаги, то могут произвести взрыв! Но — нет, Туй не позволил ни себе, ни другим дотрагиваться до загадочных приспособлений, потому что ещё раньше исследователь его предупредил, что это — табу. Не подошёл Туй и к лестнице, ведущей в дом.

Вообще дикари вели себя на удивление тихо и деликатно.

Вдруг они остолбенели. Это заиграл на губной гармонике Бой. Тотчас вокруг мальчика образовался кружок восторженных слушателей.

Маклай принёс четыре губные гармоники и раздал их папуасам. Они сразу же стали упражняться на новом инструменте. К счастью, этот диковатый концерт продолжался недолго. Побыв в гостях не более часа, туземцы ушли, выдувая в такт шагам аккорды на гармониках. Звуки постепенно угасли за пологом леса. Вновь настала упоительная тишина.

Поведение папуасов вызвало удивление и уважение. Ведь они не обучены правилам приличия. Никто им с детства не читал нравоучения и не ставил в пример святых, ангелов, Бога. Вряд ли существуют у них какие-либо священные заповеди, хотя бы в устной форме. И всё-таки они ведут себя достойно. Почему? Что сдерживает их, как принято считать, необузданный зверский нрав?

Цивилизованный человек уверен, что он приобщён к высокой нравственности прежде всего религией, а также философией, этикой. Удивительное заблуждение! Опыт существования человечества показывает: самые гуманные религиозные заповеди не отвращали людей от бесчеловечных поступков. Даже, пожалуй, с тех пор, как в мире распространились христианство и ислам, кровавых усобиц, жесточайших войн и всяческих преступлений стало больше, чем прежде.

Могучее древо цивилизации взращивает во всё большем количестве плоды добра и зла. У людей есть возможность выбирать. И слишком часто, увы, выбор останавливается на плодах зла.

Почему? Оказывается, дикари в своих отношениях к миру природы или к другим людям, а также между собой проявляют меньше дикости, чем цивилизованные люди. Это приходится признавать уже после первых опытов общения с папуасами, как бы ни обернулось дело в дальнейшем. Почему же в цивилизованном человеке накапливается так много злобы, жестокости, низости?

Появлялись вопросы, на которые не следовало давать слишком поспешных ответов.

А почему, прощаясь, они протягивают левую руку? Считается, что обычай протягивать открытую ладонь правой руки появился, чтобы показать отсутствие в руке оружия. Но может быть, они, эти дикари, протягивают левые руки потому, что в правых находятся подарки? У них первенствует добро, а не зло...

Впрочем, это всего лишь сомнительное предположение. Более внимательное наблюдение наводит на мысль, что у них нет обычая обмениваться подарками. Они просто — дарят. И не ожидают непременной взаимности, выраженной в виде ответного дара. Их вроде бы вполне устраивает демонстрация дружеского расположения. Неужели они духовные ценности предпочитают материальным?

Нет, и этот вопрос не следует обдумывать поспешно и умозрительно. Надо продолжить наблюдения, собрать больше фактов. Одно ясно: им чужд дух торгашества.

Так может быть, именно это в первую очередь отличает их от цивилизованных личностей в лучшую сторону? Наша цивилизация отдаёт предпочтение материальным ценностям. Зловредный и пошлый дух выгоды, прибыли отравляет своим ядом все замечательные достижения цивилизованного человечества.

Безусловно, дикари — вовсе не ангелы и не беспечные, наивные и добродетельные дети природы. У них свои достоинства и недостатки, к которым следует внимательно присмотреться. Но уже одно то, что они не оценивают каждую вещь подобно ростовщикам и торгашам, уже одно это вызывает глубокое уважение. Эти люди наделены чувством собственного достоинства, свободы и благодарности, образующим своеобразное триединство. Лишаясь одного из этих качеств, человек теряет и два других.

Помнится, Жан Жак Руссо полагал, будто у цивилизованных народов души развращались по мере того, как совершенствовались науки и искусства. Мысль интересная, но никак им не доказанная. Возможно, всё дело не в самом по себе развитии наук и искусства, а в том, для каких людей используются достижения научного и технического прогресса, успехи искусств и ремёсел...

Хотелось бы верить в милый добродетельный нрав дикарей. Но как тут не вспомнить: верь — да проверь. А проверять придётся, пожалуй, с немалым риском для жизни. Опасный научный эксперимент... на самом себе, прежде всего.

Его раздумья прервал грохочущий раскат грома, от которого вздрогнула хижина и шелест прошёл по деревьям. Ударили крупные капли дождя, и вскоре хлынул ливень. В кромешной темноте вспышки молний и грохот напоминали артиллерийскую канонаду.

За перегородкой шёпотом переговаривались Ульсон и Бой. Побеспокоить Маклая они не решились. По-видимому, первый страх — спросонок — у них прошёл. Они всё ещё продолжают нести ночные вахты, опасаясь нападения дикарей. А Миклухо спал спокойно, и даже комары и муравьи его мало донимали.

...1 октября. В Санкт-Петербурге, небось, моросят промозглые осенние дожди. Сутулятся прохожие в накидках, плащах, под зонтами. А здесь — ясное летнее утро, тёплый влажный воздух, блестящая, омытая ночным ливнем листва, цветы и птицы. Звуки природы, которые приятнее даже тишины. Почти полное одиночество. Чего ещё желать?

Пора ближе познакомиться с туземцами. Но прежде чем отправиться в деревню, надо обдумать непростую дилемму: брать или не брать револьвер?

Таков жестокий переход от теории к практике. Чего следует ожидать от этих людей? Что предпочесть в данном конкретном случае: доверие, непротивление злу насилием или осмотрительность, недоверие и готовность к активному сопротивлению?

Помимо общих соображений были и более деловые. Хорошо вооружённый человек постоянно имеет искушение воспользоваться своей силой. Как часто нелепые убийства совершаются от потери самообладания, из страха и желания опередить мнимого или реального противника.

Револьвер — грозное оружие. В случае нападения дикарей есть возможность уложить троих или даже пятерых. Так сказать, дорого продать свою жизнь.

Опять принцип торга: око за око, зуб за зуб, жизнь за жизнь. Но допустим ли такой торг? Какую пользу принесут лишние жертвы? Эти люди в ярости всё равно тебя убьют или, затаив ненависть, найдут удобный случай отомстить. Итак, какое принять решение?

Он взял с собой записную книжку и карандаш. Револьвер оставил дома.

На этот раз пошёл по тропинке в сторону, противоположную той деревни, где живёт Туй. Рискованный эксперимент! Но зато — чистый, как принято считать в науке. Ему, одинокому безоружному чужестранцу предстоит встретиться лицом к лицу с незнакомыми папуасами, не имея за спиной ни вооружённой охраны, ни хотя бы грозно дымящего военного корабля, наводящего на местных жителей страх.

Тропинка едва угадывалась в высокой траве, а в лесной чаще порой и вовсе терялась. Проплутав некоторое время, путешественник вышел на опушку около какой-то деревни. Слышались мужские и детские спокойные голоса. Только сейчас Маклай осознал, что ещё не слышал и не видел на этом берегу ни женщин, ни детей...

И тут он лицом к лицу столкнулся с мальчиком лет четырнадцати. Их взгляды встретились. Лицо подростка вытянулось от ужаса, а глаза сделались круглыми и стеклянными. Стряхнув оцепенение, он резко повернулся, шмыгнул в кусты и бросился со всех ног в деревню. Там завопили голоса, взвизгнули женщины или дети, и вскоре наступила полная тишина.

Маклай, помедлив, неторопливо пошёл вперёд. На площадке между хижинами перед ним стояла группа вооружённых мужчин. Другие, тоже вооружённые, находились несколько поодаль. Ни детей, ни женщин не было видно.

Продолжая спокойно идти к папуасам, Маклай с замиранием сердца увидел, что некоторые из них подняли копья с определённой целью метнуть их в пришельца. Позы были решительные и напряжённые.

Маклай подошёл к ним совсем близко. Ни одного знакомого лица. «Чистый эксперимент может завершиться большой кровью». Две стрелы просвистели совсем рядом. Послышались отдельные восклицания. Копья опустились. Стоявшие невдалеке туземцы с большими, почти в рост человека луками показали руками на дерево, давая понять, что стрелы пущены в птицу. Но никакой птицы на дереве не было.

Число туземцев постоянно увеличивалось. Возможно, явились жители соседнего посёлка. Угрюмые встревоженные физиономии, враждебные взгляды. У всех в руках орудие. Зачем явился сюда этот нарушитель спокойствия? Что ему надо? Как избавиться от него?

Вновь угрожающе поднялись копья. Острый наконечник одного из них при молниеносном выпаде едва не вонзился в глаз пришельца. Быстрота и верность руки нападающего были поразительны. Маклай оставался спокойным, только отошёл шага на два в сторону.

Послышалось несколько голосов, которые, по-видимому, неодобрительно отозвались о таком поступке. А учёный был в негодовании. Волна гнева поднялась в нём, готовая выплеснуться наружу. Как хорошо, что револьвер остался дома, а то рука невольно бы потянулась за ним.

Представители двух цивилизаций стояли друг против друга, не имея возможности объясниться на общем языке.

Надо было что-то предпринимать. Хозяева явно давали понять гостю, что ему лучше убираться подобру-поздорову. Можно ли убедить их в своих добрых намерениях? Самое благоразумное — ретироваться. Как они отнесутся к такому отступлению? Не последует ли смертельный удар в спину?

Но разве непротивление — показатель слабости? Напротив! Только сильному по плечу хладнокровие в трудной ситуации. Они должны бы это понять. Или они действительно коварны и беспринципны?

Папуасы напряжённо ожидали, что предпримет белый человек. А он ко всеобщему недоумению ухватил за угол новую циновку, лежащую у его ног, оттащил её под тень пальмы и неторопливо улёгся. Закрыл глаза, словно собираясь спать. Затем привстал, ослабил пояс, расстегнул башмаки и окончательно устроился на циновке, готовясь ко сну.

Хозяева с немалым удивлением разглядывали бесцеремонного, смелого и необычайно доверчивого гостя. Он ясно давал понять, что устал и желает заснуть.

Маклай, закрыв глаза, думал, что лучше умереть во сне, а не в полном сознании, и одному, а не убив нескольких туземцев. Выбор остаётся за ними. Какие чувства возобладают? Это предстоит выяснить... или не узнать никогда...

Невдалеке затянула свою жалобную песню какая-то птица, а резкие вскрики быстро летающих лори несколько раз обрывали дремоту. Наконец под стрекот цикад — словно сверестит сверчок за печкой — он незаметно для себя заснул...

Открыл глаза. Чувствовал себя отдохнувшим и освежённым. Судя по сместившимся теням, проспал не менее двух часов. Несколько мужчин сидели на корточках недалеко от циновки и разговаривали вполголоса, чтобы не тревожить спящего. Они жевали, судя по всему, бетель — толчёную смесь пряных листьев кустарника из семейства перечных, семян арековой пальмы и извести. Туземцы были без оружия.

Он протянулся и начал приводить в порядок костюм, обуваться. Это занятие позабавило хозяев. Возможно, одежда представлялась им какой-то нелепой причудой, очевидным излишеством.

Встав, Маклай церемонно раскланялся со всеми и направился по знакомой тропинке домой. Да, именно домой — олицетворению уюта и безопасности. Особенно остро это почувствовал вечером, когда вновь грянула гроза, потоки ливня хлестали по крыше, а в хижине было сухо. Пришёл Бой, жалуясь на раны после укусов муравьёв. Пришлось обмыть их нашатырным спиртом и перевязать. Всё-таки зверские существа, эти тропические муравьи, особенно когда они, бестии, забираются в бороду...

Вечером пришёл Туй. Он объяснил, что ему требуется топор для того, чтобы рубить дерево. Обещал в скором времени вернуть инструмент. Пришлось уважить просьбу. Кстати, это будет испытанием туземца на честность.

— Хозяин, зачем вы дали ему топор? — угрюмо спросил Ульсон.

— Он обещал скоро его вернуть.

— Как же, вернёт. Видал я таких.

— Проверим, каков он.

— Да чем же он лучше нашего брата? Дикий человек. Кстати, как вы разбираете, что он там лопочет?

— Привык! — Действительно, они с Туем легко понимают друг друга без помощи языка. Что это? Телепатия — сказали бы спириты. А в действительности проявление человеческой симпатии и взаимопонимания на основе общности мыслей и чувств. Или всё-таки есть и какая-то телепатия? Нет, пожалуй: проявляется общечеловеческий язык мимики и жеста.

Утром папуасы притащили несколько длинных бамбуковых палок для веранды. Был тут и Туй, однако без топора.

— Что я говорил? — не без злорадства сказал Ульсон.

— Подождём, — отозвался Маклай.

Он принёс туземцам две иллюстрированные книги. Картинки произвели на них сильное впечатление. Когда Маклай показал им портрет какого-то человека, они взглянули на него как на что-то страшное, встали и сделали вид, что собираются уйти, показывая, что книгу надо унести в дом. Так Маклай и поступил, после чего они успокоились.

Что потрясло их? Возможно, пристальный взгляд нарисованного человека. Поневоле вспомнишь страшный рассказ Гоголя «Портрет». Как много сходного в чувствах и даже суевериях людей разных рас и культур!

Когда папуасы удалились, Ульсон снова подошёл к Маклаю:

— А всё-таки надул вас этот дикарь.

— Пожалуй.

С видом знатока Ульсон пояснил:

— Они ж ещё не понимают, что своё, а что чужое. У них всё — своё, что где стянуть могут.

— И много вещей они у нас стянули?

— Не знаю, не видел... Так это вас они боятся и уважают. Дай им волю...

Вечером Туй вернул топор.

Первобытная жизнь

Для Маклая всё определённее становилась простая мысль: в конце концов общаются между собой не цивилизации, не представители разных культур, а прежде всего человеческие личности, индивидуальности. С Туем, например, они быстро научились понимать друг друга без лишних слов. Но завязать дружеские отношения удавалось далеко не со всеми туземцами.

Возможно, и Ульсон был в некоторой мере прав, когда сомневался в честности и бескорыстности местных жителей. Некоторые из них посматривали на дом и вещи Маклая с угрюмой гримасой зависти.

Встречались и такие, взгляды которых были злобными, враждебными: брови насуплены, а верхняя губа чуть приподнята и вздрагивает. Такова мимика угрозы у собаки, грозящей укусить.

Нет, не так просты и добродушны дикари, как могло показаться сначала. Они очень разные, как люди любой расы. И как же тогда понимать тех учёных, философов и литераторов, которые так любят разглагольствовать о расовых или национальных обобщённых характеристиках?

Не исключено, конечно же, что какие-то усреднённые черты определённых рас, наций, племён действительно существуют. Но уж наверняка не из-за биологических особенностей, а по причине различий в традициях, обычаях, воспитании... Впрочем, и эту гипотезу ещё следует проверить на опыте.

В этом отношении общение с Туем — замечательная возможность для поиска ответов на подобные вопросы. Когда он вернул топор, то получил в подарок (не за возвращённый топор — этот поступок Маклай постарался оставить как бы незамеченным, будто ничего особенного не произошло, так и должно быть) через некоторое время небольшое зеркальце.

Взяв подарок, Туй заулыбался, поцокал языком и немедленно убежал в деревню. Там он, по всей вероятности, похвалился зеркальцем. Несколько туземцев тут же решили нанести визит бледнолицему соседу. Они принесли Маклаю кокосов и сахарный тростник. Он отблагодарил их пустой коробкой и гвоздями средней величины. Немного погодя явилось ещё несколько человек с подношениями. Каждый получил по два гвоздя.

«Надо заметить, — записал в свой дневник Маклай, — что в этом обмене нельзя видеть продажу и куплю, а обмен подарками: дарит тот, у кого много, не ожидая непременно вознаграждения. Я уже несколько раз испытывал туземцев в этом отношении, т. е. не давал ничего в обмен на принесённые кокосы, сахарный тростник и пр. Они уходили, не взяв своих подарков назад».

Тут было над чем подумать. Не с этих ли даров начались торговые операции? Бескорыстный обмен подарками, тем, что у каждого было в избытке, породил у кого-то чувство зависти или обиды, жадности, наконец. Это чувство поначалу было в зачаточном состоянии. Но по мере развития торговли, обмена товарами, а не подарками, оно крепло и усложнялось.

Какой-то хитрец захотел давать поменьше, а получать побольше. С этого и началась цивилизация торговцев, барышников, ростовщиков, капиталистов... Впрочем, не так просто, конечно. Но доля истины в этом безусловно есть. Во всяком случае, папуасы не производят обмена подарками по принципу купли-продажи: ты — мне, я — тебе. К счастью, в этом они остались нецивилизованными.

...В соседней деревне праздник. Оттуда доносятся звуки дудки и барабана. Местные дудки не лишены оригинальности: из просверлённой сбоку и сверху скорлупы маленького кокосового ореха; есть и бамбуковые дуделки. Большой барабан прост: похож на деревянное корыто.

Наряженные туземцы посетили Маклая. В честь праздника их лица расписаны красной охрой, в волосах гребни и перья. Туй прислал с одним из своих сыновей куски свинины, плоды хлебного дерева, бананы и таро — всё хорошо сваренное и аккуратно свёрнутое в пальмовые листья.

Белый человек быстро стал местной достопримечательностью. Чтобы поглядеть на него, приходили жители всё более далёких селений. Молва о необычайном и загадочном пришельце быстро распространялась по окрестностям.

Явились и гости с моря. Они шли под парусом на катамаране с установленным на деревянном настиле плетёном домиком, но не рискнули пристать к берегу, где находился домик Маклая, предпочитая сначала посетить деревню Горенду. Оттуда в сопровождении провожатых подошли к Маклаю. Оказалось, что они — жители близлежащего острова, который на русской карте был назван именем Витязь, а у местных жителей имел другое название: Били-Били.

Было заметно, что приплывшие туземцы принарядились. Избытком одежды соседи не щеголяли, зато имели много украшений из раковин, зубов собак и клыков свиньи. Спины и физиономии были размалёваны, порой не без художественного вкуса, а волосы были выкрашены красной глиной. При полном параде, хотя, как любил повторять Новосильский, без штанов.

Пришельцы с изумлением рассматривали инструменты, а башмаки и полосатые носки привели их в восторг. Островитяне протяжно приговаривали «а-а-а» или «е-е-е» и клали палец, а то и два в рот, примерно так, как это делают в России деревенские мальчишки. В знак дружбы и расположения Маклай одарил их гостинцами — гвоздями, бусами, тряпками, — принятыми с большой радостью.

— Что это мы делаем? — ворчал Ульсон. — От них-то и толку никакого. Другие хоть еду приносят.

— Это просто наши подарки, — пояснял Маклай. — Мы же дарим своим родным и друзьям подарки.

— Это какие они нам родные и друзья?! — возмутился Ульсон. — Чистые дикари.

— Ну, а что лучше: дружить с ними или враждовать?

На этот вопрос Ульсон не стал отвечать, но, уходя, не промолчал:

— Если раздавать им всё задаром, скоро останемся такими же голыми.

Островитяне ушли к морю в отличном расположении духа (чего нельзя было сказать про Ульсона). Однако через полчаса столь же весело вернулись, нагруженные кокосами и бананами. Ульсон даже заулыбался:

— Значит, не совсем уж они дикие.

Окончательно прощаясь, гости знаками пригласили Маклая к себе, показав для убедительности, что его там не убьют и не съедят. Такая любезность с их стороны была утешительна. Они выглядели растроганными, пожимали руку учёному повыше локтя. Некоторые обнимали его левой рукой, прижимая к сердцу и повторяя: «О Маклай! О Маклай!»

...Первые дни пребывания на Новой Гвинее прошли на удивление легко и быстро. Наиболее сильные опасения были сначала связаны с местным населением, принадлежащим, по мнению Ульсона, к племени людоедов, которые не съедают их только потому, что пищи и без того достаточно: «Вот слопают всех своих свиней, и за нас возьмутся. Мы, может, для них ещё вкуснее свинины».

— Ну, в этом отношении я вряд ли могу кого-то привлекать.

— Это верно. Вы, извините уж, чересчур жилистый. А вот я, к примеру, вполне упитанный, и жирок имеется. Бой, понятное дело, хоть и худой, зато мясо нежное.

— А вы, друг мой, рассуждаете как опытный людоед!

Ульсон смутился. Не исключено, что в своей неблагополучной жизни ему доводилось в трудные времена употреблять в пищу человечину или голодные товарищи по несчастью грозились прирезать его к обеду. Подобные случаи бывали.

У диких племён людоедство чаще всего связано с верованиями в возможность приобрести, например, силу и храбрость, отведав часть тела убитого доблестного воина. В этом отношении ему, могущественному — в глазах туземцев — белому человеку, больше других стоило опасаться стать предметом ритуального каннибализма.

Если вдуматься, у этого обычая диких племён есть философский подтекст: предполагается единство души и тела. Разве это не мудрая мысль? Пусть даже они не способны выразить её в словах. Да ведь иной русский крестьянин тоже с трудом подбирает слова, пытаясь высказать какую-нибудь мудрёную мысль. А она у него имеется и выражается в поведении, образе жизни, мельком оброненном слове, присказке или поговорке.

Вот и эти люди, безусловно, вовсе не похожи на иных говорунов, которые умеют выстроить кудрявые фразы и ввернуть цитатку, не внося в этот поток слов нетривиальную мысль, а то и малую толику смысла. Философия диких племён не имеет словесного выражения, тем не менее она существует и заслуживает изучения. Жаль только, что понять её чрезвычайно трудно.

В глазах цивилизованного человека людоедство — не более чем насыщение желудка человечиной. Мировоззрение потребителя! Для дикаря — совершенно иначе. Для него каннибальская трапеза — таинство, нечто вроде причащения не столько к бренной плоти, сколько к нетленной душе. Для них и окружающий мир одинаково и материален, и духовен.

Пристальный взгляд

Работу и размышления приходилось прерывать по самым заурядным причинам: из-за необходимости самому готовить еду и ухаживать за больными слугами, а то и по причине собственной болезни. Их сразила тропическая лихорадка. Бой метался в горячке и бредил. Ульсон с налитыми кровью глазами постоянно стонал, вскрикивал, а то и шептал молитвы, готовясь перейти в мир иной.

Маклай и сам порой валился на кровать в беспамятстве. По телу ползали скользкие гады, перед глазами вставали омерзительные фигуры, протягивающие к нему когтистые лапы. Он сознавал, что бредит. Липкий пот покрывал тело. Хотелось впасть в забытье. Но в отдалении слышались голоса очередных гостей-папуасов, и приходилось вставать, выходить к ним как ни в чём не бывало. Они не должны знать, что Маклай способен быть больным и слабым.

После приступов лихорадки наступали благословенные дни, когда можно было спокойно заниматься работой. Утром при отливе он часто отправлялся за добычей на коралловый риф. Ведь одна из его давних научных тем связана с исследованием губок, разнообразие которых вполне соответствует разнообразию мест их существования.

Интерес к губкам пробудил у него профессор Эрнст Геккель ещё в те годы, когда Николай Николаевич учился в Йенском университете. Лекции Геккеля, посвящённые морским беспозвоночным, были поистине вдохновенными. Молодой профессор рассматривал их не самих по себе, как повелось в зоологии, а в связи с окружающей природной обстановкой. По словам Геккеля, живой организм и его природное окружение составляют единство. Приспосабливаясь к новой среде, организм меняется, а полезные изменения передаются по наследству.

Другой тип изменений связан с тем, каким образом существует организм: индивидуально или в сообществе. Геккель особо подчёркивал, что тогда как одиночные губки невелики, редко превышают два-три сантиметра, объединившись, они образуют нечто подобное единому организму размером с невысокого человека. «Таков эффект сообщества, единения, который можно наблюдать и в здоровом человеческом коллективе», — говорил Геккель, переходя к занимавшей его проблеме сходства человеческого общества с организмом.

Профессор, конечно же, немалый фантазёр. Он убеждён, что люди вступали в сообщества по такой же естественной необходимости и закономерности, что и животные. На первых этапах это были, по его мнению, объединения более или менее сходных между собой индивидуумов, у которых отсутствовало разделение труда. Таковы, например, сообщества губок. А настоящее общество — животных или людей — состоит из независимых особей, ведущих коллективную жизнь на началах кооперации, сотрудничества, взаимопомощи. В результате у них вырабатывается социальный инстинкт. Высшее его проявление — готовность пожертвовать личной жизнью ради благополучия всего общественного организма.

Уважаемый профессор утверждал, что сообщества у диких племён организованы примерно так, как сообщества губок или других примитивных многоклеточных. (Так ли это в действительности, предстоит ещё выяснить). Гипотеза правдоподобная. Геккель продолжал рассуждать в этом направлении, приходя к другой гипотезе: дикие племена в своём нравственном и в интеллектуальном развитии занимают промежуточное положение между высшими обезьянами и культурными расами.

А вот эта мысль, столь милая сердцу самодовольного европейца, всё чаще и чаще противоречит наблюдениям. Остаётся только мечтать, чтобы европейские народы научились жить в мире и согласии, как так называемые дикари. Да и тлетворный дух товарищества, столь характерный для среднего европейца, совершенно чужд первобытным людям, строящим свои отношения на основе приязни, дружеских чувств, взаимной помощи, добрососедства...

Разве не удивительна сметливость Туя? Маклай в его присутствии стал рисовать схему залива Астролябии. Туй сразу же смекнул, что это за рисунок, и начал старательно произносить названия деревень, порой даже уточняя их местоположение. Он вёл себя так, словно занятие картографией было для него привычным делом.

Другой случай. Вдруг явился к Маклаю какой-то незнакомый дикарь необыкновенного вида: со шкиперской бородой, без усов. Папуас широко улыбался, как старый знакомый, и в нём наконец-то Маклай опознал Туя. Оказывается, смышлёный туземец использовал осколок стекла в качестве бритвы да ещё сумел придать осколку соответствующую форму.

Нет, что-что, а интеллект у папуасов вряд ли всерьёз уступает интеллекту среднего европейца. Впрочем, судя по всему дураки встречаются у всех племён и народов.

...Туй не забывал показывать своё дружеское расположение к Маклаю и его людям. Он редко приходил без подарков, а порой присылал их со своими приятелями. Однажды двое жителей Горенду принесли, как они объяснили, от Туя три свёртка (пальмовые листья в этом отношении не хуже обёрточной бумаги). В них оказались варёные бананы, плод хлебного дерева и куски мяса, похожего на свинину. Маклаю оно показалось каким-то странным, и он предпочёл вегетарианскую пищу. Ульсон и Бой жевали мясо с удовольствием.

— Мясо прибавляет сил и желаний, — ухмыльнулся Ульсон.

— Вкусно, — проговорил немногословный Бой.

— А какое это мясо, друзья мои? Как вы думаете?

— Свинина, конечно, — после небольшой паузы сказал Ульсон, впадая в некоторую задумчивость.

— Не совсем свинина, — произнёс Бой.

— Вот и я так предполагаю, что не совсем, — усилил их сомнения Маклай, сохраняя серьёзнейший вид.

Ульсон поперхнулся. Бой перестал жевать, уставясь на Маклая.

— Даже, полагаю, совсем не свинина!

— Не может быть, — выдавил Ульсон, не имея сил проглотить кусок.

— Увы, мой друг, вполне возможно. Разве не вы не раз уверяли меня, что местные жители — людоеды?

— Может быть, я ошибся... А ты, Бой, как думаешь, это свинина?

Бой с набитым мясом ртом только пожал плечами, выпучив глаза.

Маклай рассмеялся:

— Простите, я просто пошутил. Ешьте спокойно.

— Нет, а что это может быть? — спросил с недоверием Ульсон, через силу жуя.

— Думаю, если не свинина, приправленная какой-нибудь травой, то, на худой конец, собачатина.

— Ну, собака — друг человека, — удовлетворённо отметил Ульсон, принимаясь за последний кусок. — Я так и подумал... Между прочим, собака даже чище свиньи.

Мясом им доводилось лакомиться нечасто, хотя Маклая это не смущало. Он с удовольствием удовлетворялся растительной пищей, а также рыбой. Консервы по-прежнему оставались на крайний случай.

Их домик постепенно обретал уютный вид. Для Маклая это было особенно важно: ведь он находился в этой обстановке не для развлечения и препровождения времени, а для работы. Небольшой раскладной письменный стол с микроскопом, препаратами.

Здесь же раскладной стул. Узкий проход между ящиками, поставленными в виде шкафов. Шезлонг — подарок великой княгини. На стене справа от окна и стола висит карабин, планшетка, подзорная труба, фляга, охотничий нож, полевая сумка, топор. На ящиках и в них — книги, тетради с записями и рисунками.

Таков рабочий кабинет. Всё бы хорошо, только вот потоки, которые во время почти еженощных ливней падали с кроны дерева на крышу хижины, стали всё чаще пробивать в ней дыры и щели. С потолка начинали стекать струйки, порой переходящие в ручьи. Приходилось спешно спасать прежде всего бумаги и книги, а также одежду. Подобные беспокойные ночные бдения были утомительны.

Постоянная сырость и обилие кровососущих насекомых давали о себе знать. Бой болел всё чаще и всё тяжелей. Ульсон тоже страдал от пароксизмов лихорадки. Маклаю приходилось ухаживать за ними в то время, когда сам едва держался на ногах.

Раздражало постоянное оханье больных, перемежавшееся со стонами. Однако он был за них в ответе! Перед кем? Никому на свете не было никакого дела до этих двух одиноких людей. Николай Николаевич был не только их господином, но и товарищем, спутником и руководителем в трудном походе, другом и, можно сказать, отцом родным. Правда, Ульсон был старше Маклая, но вёл себя нередко как ребёнок-переросток.

Маклай записывает в дневнике:

«У Боя, только что оправившегося от лихорадки, явилась новая болезнь — сильная опухоль лимфатических желёз в паху, отчего он движется ещё медленнее прежнего. Ульсон тоже плох. Еле-еле шевелит языком, словно умирающий, валяется весь день, ночью вздыхает и охает; вечером же, при заходе солнца, выползает и прохаживается с непокрытой головой, разумеется, украдкой от меня, так как я ему запретил выходить куда-либо без шляпы, особенно при свежем береговом ветре.

Последнюю неделю мне часто приходилось стряпать на нас троих.

Я привязан к этим двум субъектам и не могу никуда уйти из дому на несколько дней. Туземцы их нисколько не слушаются, между тем как я взглядом заставляю моих соседей останавливаться и повиноваться. Замечательно, как они не любят, когда я на них смотрю, а если нахмурюсь и посмотрю пристально — бегут».

Почему внимательный взгляд заставляет их волноваться, смущаться, испытывать страх? Говорят, некоторые люди обладают особым магнетическим взором. Но это, пожалуй, вздор. Сам по себе взгляд не излучает света или какого-то животного магнетизма. Это определённо выяснено наукой. Тогда чем объяснить, что не только дикарь, но и вполне цивилизованный джентльмен начинает под пристальным взглядом ёжиться, слегка волноваться, украдкой осматривать костюм, поправлять причёску...

Ну а как же — лектор в большой аудитории, или артист перед огромным зрительным залом, или трибун перед громадной толпой. Внимательные, напряжённые взгляды сотен, тысяч глаз должны были бы испепелить, привести в полнейшее смятение, на худой конец. Тем не менее лектор, артист или трибун ощущают не более чем волнение, а то и вдохновение.

Значит, всё дело в том, как воспринимают тебя другие люди. Если они с тобой незнакомы, твой пристальный взгляд озадачивает, вызывает тревогу прежде всего потому, что он непонятен. Люди вольно или невольно во всём ищут смысл, в особенности когда речь идёт о поведении себе подобных. Чувство это врождённое, а потому свойственно едва ли не всем представителям рода человеческого.

Когда оно возникло? Пожалуй, ещё тогда, когда далёкие предки человека были весьма похожи на обезьян. Что означает пристальный взгляд в животном мире? Не просто интерес. Чаще всего так смотрит хищник на свою жертву. Так смотрит убийца... или влюблённый, конечно. Но ведь и влюблённый взгляд может вызывать не радость, а раздражение, неловкость, неприязнь — в зависимости от того, кто на тебя смотрит.

Да, пожалуй, объяснение найдено. И тогда возникает другой, не менее интересный вопрос: а почему я задумываюсь над той или другой проблемой, порой столь мимолётной и второстепенной, как эта? Я же не собираюсь заниматься физиологией или психологией человека, а уж тем более сомнительной гипотезой животного магнетизма. Во всём, даже в такой малости мне хочется понять смысл, дойти до сути. И это, очевидно, сугубо человеческое качество. Оно одинаково свойственно и дикарю, и представителю высшей культуры. Неизвестно ещё, кому — больше.

Обычный день

Под утро его разбудил протяжный крик какой-то птицы. Смутный сизый рассвет едва освещает окно. Прохладно.

Сначала — прислушаться. В лесу тишина. За пологом в соседней каморке слегка похрапывает Ульсон и порой тихонько постанывает Бой. Пожалуй, и сегодня придётся прислуживать своим слугам и готовить завтрак.

Осторожно спустился по мокрым от росы ступеням на землю. Обошёл дом вокруг, присматриваясь, не случилось ли чего за ночь, не остались ли следы людей или крупного животного (а водятся ли они в местных лесах, где так много селений?).

Что ж, всё в порядке. Пора совершить утренний туалет. Вниз по натоптанной тропинке — к дружески журчащему ручью. Вода холодная, бодрит. Возможно, питают ручей главным образом подземные источники.

Ну вот, опять забыл захватить с собой мыло, возвращаться нет никакого желания. Не беда, есть уже опробованный способ: зачерпнуть со дна тонкий песок и пыль с частицами глины. Чем не суррогат мыла? Руки становятся чистыми, хотя и краснеют. Лицо протирать таким образом неудобно и потому, что кожа нежней, да и много песка остаётся в бороде и усах.

К шести часам вернулся домой. К счастью, Бой не захворал, встал, развёл в шалаше-кухне огонь и стал кипятить воду для чая. Можно отправляться на веранду и ждать лёгкого завтрака: сухарей и печёных бананов.

В семь часов — замеры температуры воздуха и воды в ручье. Спустившись к морю, где стоит специальная рейка, отметил высоту прилива, замерил температуру морской воды. Теперь надо подняться к флагштоку, где сооружена простейшая метеорологическая площадка. Записал показания барометра, направление и силу ветра, количество испарившейся воды в приборе, а также температуру земли на глубине 1 метра, где установлен термометр.

Выступив в роли метеоролога, пора стать энтомологом и пройтись по лесу с сачком, отлавливая разных насекомых, которым уготована спиртовая ванна. Осталось немножко времени, чтобы снова спуститься к морю, на коралловый риф, где в начавшийся отлив есть возможность выловить беспозвоночных, желательно — губок, в полном соответствии со своей профессией зоолога.

Вернувшись с добычей в свою комнатку-кабинет, рассмотрел небольших шершавых губок под микроскопом, делая зарисовки и пометки в блокноте.

Бой пригласил к завтраку. Подал тарелку отварного риса, приправленного оранжевой душистой пряностью — карри. Окончив завтрак, можно предаться отдохновению в гамаке, подвешенном здесь же, на веранде. Ульсон с Боем отправляются на ловлю рыбы, что они успешно совмещают с бездельем.

Раскачиваясь в гамаке, стараешься размышлять о сути бытия, чтобы не отвлекаться, закрываешь глаза и... просыпаешься через час-полтора, когда наступает пора проводить вновь весь надоедливый цикл метеорологических исследований. Наконец, следует привести в порядок наблюдения, занесённые наспех в карманную книжку...

Нет, до чтения дело так и не доходит. К полудню, как обычно, появляется группа папуасов. На этот раз — во главе с Туем. Он становится прямо-таки профессиональным гидом, часто сопровождая тех, кто прибывает из отдалённых деревень только затем, чтобы увидеть загадочного белого человека, не похожего на нормальных чёрных людей. Туй с удовольствием объясняет гостям предназначение диковинных предметов и что-то шепчет, поглядывая на него. По-видимому, сообщает, что белый человек могущественный колдун и не боится смерти, потому что он сильнее её.

Надо провести с Туем очередное занятие по изучению папуасского языка. Дело это непростое, учение идёт туговато, но Тую нравится интерес, который проявляет к нему и его словам Маклай.

У пришедших вместе с Туем папуасов были копья, луки и стрелы. Маклай показал жестами, что желает посмотреть, насколько далеко летят стрелы. Выпустили несколько стрел — из тонких бамбуковых палок. Улетели они не слишком далеко, шагов на шестьдесят-семьдесят. Было заметно, что даже лёгкий ветерок сбивает их, делая траекторию полёта причудливой. На значительном расстоянии такое оружие не причинит никакого вреда, другое дело — при стрельбе вблизи. Туй показал, что стрелой можно насквозь пронзить руку.

Тут же Туй продемонстрировал, как ведётся бой. Получилось нечто среднее между пантомимой и танцем.

Держа копьё в правой руке, а лук и стрелы на левом плече, он пробежал шагов десять, делая резкие выпады в разные стороны и резко вскрикивая при этом. Быстро натянув тетиву лука, пустил стрелу, тотчас метнулся в сторону, словно избегая встречной стрелы. Копьём несколько раз ударил мнимого неприятеля, нагнулся, спрятался за дерево, выскочил из засады и снова сразил кого-то копьём...

Другой туземец не выдержал и присоединился к представлению, изображая противника. Они подпрыгивали, отступали, вновь сближались, отскакивали то в одну, то в другую сторону, угрожающе размахивая копьями. Затем, словно по команде, остановились и с довольным видом подошли к Маклаю.

Тем временем день стал клониться к вечеру, солнце стало чуть искоса освещать поляну перед домом. Тень на солнечных часах переместилась к цифре 6.

Подарив гостям по гвоздю, учёный проводил их (если не сказать — выпроводил) до конца лужайки, немного прошёлся по лесу и вернулся на веранду, где Бой уже готов подавать обед: тарелку отварных чилийских бобов с небольшим куском «чарки» — вяленой чилийской говядины, а в завершение трапезы — одну или две чашки чаю с сахаром, вот и всё.

Вечером приходится делать домашние работы: чистку ружей, починку одежды, уборку. С наступлением сумерек, переодевшись во фланелевый костюм, подошёл к морю и сел на пень.

Шуршат волны, накатываясь на узкую песчаную отмель. Заканчивается прилив. На востоке над тёмной линией горизонта светлые, чуть лиловые облака образуют башни, дверцы и стены какого-то неведомого небесного города, веет тёплый ветер с моря, запутываясь в кронах деревьев.

Казалось бы, вот счастливые мгновения, когда тебя эта великолепная природа одарит необычайными просветлёнными и всеохватными мыслями. Осталось только отдаться в её чарующую власть, проникнуться её скрытой мощью...

Он продолжал по-прежнему сидеть на пне, и заблудившийся муравей забрался в штанину и пребольно укусил за ногу. Вот и пофилософствовали. Финал не оконченной, а впрочем и не начатой умственной симфонии. Да и стали тревожить речные шорохи да отдалённое бормотание ручья.

Вернувшись на веранду, снова завалился в гамак под многозвонный стрекот цикад и то отдалённые, то близкие крики ночных птиц. Взошла луна, и причудливые голубые пятна и блики превратили лес в какую-то призрачную декорацию. Возникла фраза, почему-то на втором родном — немецком языке, возможно, из-за торжественной звучности некоторых слов. Кажется, это из Гете: в созерцании отрешился от себя полностью среди великолепного таинственно-фантастического оружия...

Ах, проклятье, какая-то мошка-кровопийца пребольно ужалила в шею. Нет, определённо не суждено пофилософствовать вволю. Да и пора делом заняться.

В комнате за столом при свете небольшой керосиновой лампы записал в тетрадь дневные происшествия и наблюдения. Ничего особенного. Пополнил копилку сведений. Ради этой обыденной работы и живу здесь... Только ли ради этого? Или такова бессознательная уловка: воспользоваться возможностью побыть наедине с природой, вдали от бесконечной суеты? Возможно, в глубине души я слишком сильно презираю европейских обывателей, не желающих думать о смысле собственного существования.

Можно понять дикаря. Он живёт одной жизнью с окружающей природой. У него нет возможности противодействовать ей, полностью преобразить и подчинить своей воле. Да он и не чувствует никакой необходимости в этом. Здесь слишком роскошна и благообильна естественная среда. Фактически нет смены времён года: постоянно тепло и не бывает засух. Живя в согласии со своим окружением, человек не испытывает никакой острой необходимости напрягать свои силы для противодействия природе.

Неудивительно, что в этих краях человек задерживается в развитии. У него отсутствуют серьёзные стимулы к занятию изобретательством, ремёслами. Он довольствуется тем, что есть. А европейцы отличаются ненасытной жадностью, им требуется всё больше всяческих благ, роскоши, технических приспособлений, облегчающих труд. Их обуревает жажда власти и богатства.

Выходит, власть и алчность — главнейшие двигатели европейской цивилизации? Не означает ли это, что она порочна уже в самом своём основании?

Впрочем, не следует забывать, что не за выяснением подобных проблем он прибыл сюда. Ему требуется внимательно и разносторонне изучить жизнь местного населения и, насколько будет возможно, особенности местного климата, флоры и фауны.

Да, кстати, уже девять часов, пора отправляться на метерологическую площадку и сделать необходимые замеры. Надоедливая процедура. Однако ничего не поделаешь — таково настоятельное требование науки: факты, факты и ещё раз факты. Рассуждения оставим философам.

На сон грядущий положена более приятная процедура: очистить небольшой зелёный и довольно увесистый кокосовый орех, выпив прохладительное молочко под звон цикад, на веранде. В комнате — последний осмотр двух заряженных ружей, залог спокойного сна. Теперь можно улечься на жёсткую постель: две плоские квадратные бельевые корзины, покрытые за неимением тюфяка одеялом. Какое блаженство — вытянуться на лежанке и закрыть глаза в предвкушении сна...

За перегородкой громко застонал Бой. Его одолевают, помимо всего прочего, боли в жёлуде. Надо встать и дать ему воды. Не помогает: он продолжает громко стонать. Придётся успокоить его небольшой дозой морфия. Странный препарат: в одних случаях помогает больному избавиться от страданий, а в других способен превратить здорового человека в маньяка, наркомана и ввергнуть его в мучительное существование морфиниста.

Ну вот, Бой успокоился и заснул. Правда, застонал во сне Ульсон. Но это уже не может прервать дремоту, переходящую в сон... Что это? Сна как не бывало. Странный отдалённый вой раздался со стороны леса, то нарастая, то стихая. Разбудила не сила звука, а его неожиданность и непривычность. Ничего подобного ещё не доводилось слышать.

Оделся, вышел на веранду, прислушиваясь. Догадался: это какие-то песнопения папуасов. Из комнатки раздался испуганный голос Ульсона:

— Хозяин, хозяин!

— Я здесь.

— Это они.

— Я догадался.

— Они воют, как голодные волки. У вас ружья заряжены?

— Я оставлю их тебе. Пойду прогуляюсь.

— Да вы что! Надо будет обороняться! Вы решили оставить нас одних? Мы больны, и они непременно убьют нас. И ещё съедят.

— Для вас это уже не будет иметь значения.

— Зачем вы так издеваетесь? Мне же страшно. Не уходите. Я понял, почему приходил этот шпион Туй. Он у них за лазутчика. Теперь они собираются напасть на нас.

— Успокойся. Они не глупы и если уж нападут, то внезапно и тихо. А сейчас у них праздник.

Доводы Ульсона убедили, и он успокоился. Пробурчал только:

— Хорош праздник. От такого пения сдохнуть можно.

Маклай усмехнулся. Ему вдруг припомнился куплет, слышанный в недолгое студенческое время в Петербурге. Немудрёная частушечная шутка запомнилась крепче, чем иные глубокомысленные изречения:

Об этом папуасском пении — в самый раз.

Он принёс из своей каморки и поставил возле лежанки Ульсона двустволку:

— При первом же выстреле я вернусь. А теперь — спи.

Луна просвечивала сквозь неплотную кисею облаков. Возможно, туземцы отмечают ночь полнолуния. Жаль, нельзя увидеть их празднество, танцы, обряды.

По тропинке, влажной от недавно прошедшего небольшого дождя, направился в Горенду, откуда доносился многоголосый вой. Тропинка мерцала, подобно лунной дорожке на море. Пение слышалось всё громче.

Дальше идти не было никакого смысла. Да и навалилась усталость. Отыскал подходящий пень, сел на него и стал прислушиваться. Пение накатывалось волнами, подобно набегающим на берег волнам, примитивный мотив то поднимался, то опускался, а временами неожиданно обрывался, чтобы возобновиться через полминуты. Медные глухие удары барума звучали как бы сами по себе.

Прислушиваясь и стараясь понять смысл этой песни, он вдруг увидел, как из кустов, словно вырастая, появляются дикари с масками вместо лиц или с лицами, расписанными плотно, наподобие масок. Но не их копья наводили ужас, а чудовищные пасти, оскаленные, на хищных волкоподобных мордах, с горящими глазами, выглядывающие из-за кустов. Выдвинулся и оказался совсем рядом Туй, держа в руках большой каменный топор. Его намерения были ясны: раскроить череп своему бледнолицему другу и полакомиться мозгом — таким скользким и мягким, наделяющим жизненной силой и разумом. От страшного удара в левый висок Маклай весь содрогнулся, дёрнулся и... проснулся.

Он едва не упал с пня. Сам не заметил, как заснул. Падая влево, задел нижнюю толстую ветвь дерева. Удар был несильный и бодрящий.

Снова прислушался к пению. Оно начиналось медленно, тихо, протяжно, постепенно росло, усиливалось. Всё более ускорялся темп, и голоса звучали всё выше, переходя в какой-то нечеловеческий вопль, который быстро замирал и обрывался.

Оказавшись на краю обрыва, Маклай почувствовал, что его завораживает бездна, и он медленно наклоняется всё ниже и ниже, предчувствуя предсмертное падение...

Вздрогнув, он вовремя проснулся, а то бы мог, заснув, упасть лицом вниз.

Нет, пора уходить. В полусонном состоянии вернулся в дом и, не раздеваясь, свалился на постель и тотчас уснул. Успел только отметить, что папуасский концерт продолжался.

На рассвете, в утренней свежей тишине вспоминая пение папуасов, он вдруг усомнился: а если это был сон? Но вот Ульсон, приглашая к чаю, принёс двустволку, сказав:

— От ихних песен мне страшные сны снились.

Как знать, не пробуждает ли такое дикое пение какие-то глубины сознания, где хранится память былых поколений? Или просыпаются первобытные инстинкты, от которых несвободен и любой цивилизованный человек?

Вопросы, вопросы... Быть может, способность их задавать отличает в первую очередь именно человеческий пытливый разум? И те, кто благополучно отучается задавать себе вопросы, стараясь разобраться в окружающем мире и в себе самом, тем самым опускают своё сознание до уровня животного...

А вот и ещё одна неожиданная проблема. Спускаясь по ступенькам на утренний туалет, вдруг ощутил под рукой, держащейся за перила, что-то мягкое, живое. Отдёрнул руку и увидел небольшой гриб, выросший не более чем за четыре-пять часов. Оказалось, что повсюду — на лужайке, на стволах деревьев, даже на камнях — за ночь появилось великое множество грибов различной формы, некоторые величиной с кулак.

Почему это произошло? Связанно ли и это событие с полнолунием? Вряд ли. Каким образом возник вдруг этот бурный всплеск жизни? И не по такому ли принципу временами происходят эпидемии? Внезапные вспышки активности болезнетворных микробов. Чем они вызваны? Вопросы, вопросы, вопросы...

Увы, жизнь в первобытных условиях вдали от цивилизации, одаривая духовной свободой, в немалой степени порабощает физически. Ночью грянула гроза, и крыша опять стала протекать. Пришлось спросонок срочно убирать бумаги, лежавшие на столе, одежду. Только улёгся — холодная струйка воды хлестнула по лицу. Надо срочно перемещать постель. Но как же переносят такие неудобства папуасы? У них на крышах домов точно такие же циновки, сплетённые из пальмовых листьев. В чём секрет их кровли? О, наконец-то догадался: она у них более высокая и крутая. Нечто готическое. А у нас — более плоская. Полезно поучиться у дикарей.

Утром со стонущим Ульсоном подняли крышу, заново настелили покрытие. Выяснилось, что кончились дрова; отправились с Ульсоном в лес и до изнеможения работали топорами и пилой, а затем переносили дрова в кухню-шалаш.

«Это полное напряжение способностей и сил, — записывает он в дневнике, — во всех отношениях возможно при нашей цивилизации только в исключительном положении, и то редко... Усовершенствования при нашей цивилизации клонятся всё более и более к развитию только некоторых наших способностей, к развитию одностороннему».

Много ли даёт развитая цивилизация человеку? Избыток суеты, недостаток духовной свободы, зависть, самодовольство, корыстолюбие. Мало ли людей погибает в густонаселённых городах от жестокого равнодушия окружающих? Мало ли там несправедливости, горестей, отчаяния, преступлений?

Конечно, не следует возводить дикого человека на пьедестал как образ для подражания. И всё-таки есть все основания отметить: «Туземцы пока ещё ничего не трогали. В цивилизованном крае такое удобство немыслимо: там замки и полиция часто оказываются недостаточными».

Тревожные будни

Как пояснил Туй, мыс, на котором расположена хижина Маклая, называется Гарагаси (туземцы дают имена всем мало-мальски приметным местам). Теперь Гарагаси превратился в достопримечательность не только для местных жителей, но и для обитателей горных деревень и для островитян. Эти постоянные экскурсии исследователя немало раздражали. Выходило так, будто он явился сюда на потеху этим людям, чтобы они изучали его.

Однажды пришло несколько жителей Бонгу, среди которых Маклай приметил незнакомого невысокого мужчину с диковатым выражением лица. Он явно боялся приблизиться к чужаку, который решил сам подойти к нему. Папуас задрожал и попытался убежать, но его остановили другие.

По мере приближения Маклая незнакомец словно заворожённый смотрел на него, всё шире раскрывая глаза. И вдруг расхохотался самым диким образом, подпрыгивая от восторга. Что нашёл он смешного в одетом белом человеке? Или так выражалась его радость познания?

Люди из Бонгу были несколько озадачены и даже, пожалуй, смущены таким поведением соплеменника. Они постарались объяснить, что этот человек пришёл издалека, спустился из горной деревни Марагум только для того, чтобы увидеть удивительного пришельца.

В общем, несмотря на то, что прошло два месяца, полного взаимопонимания между Маклаем и папуасами всё ещё не было. В то время когда команда «Витязя» обустраивала Гарагаси, расчищая площадку и устраивая высокую изгородь из колючих веток, туземцы приходили сюда, как заметил учёный, без оружия. Но с тех пор как Николай Николаевич и его спутники остались одни, гости обычно приходили вооружёнными или в крайнем случае оставляли оружие — луки и стрелы, копья, каменные топоры — неподалёку под охраной двух-трёх человек.

В этой связи Ульсон не преминул заметить:

— Хозяин, не позволяйте им подходить к вам с оружием в руках. Или держите при себе на всякий случай револьвер.

— Я их не боюсь.

— У меня в одном порту, кажется, в Кейптауне, такой случай был. Вышел из таверны, иду себе спокойно. Хорошо, что на всякий случай был с палкой. Так, на всякий случай. Прохожу, значит, а тут собака. Морда подлая, ну, думаю, сейчас цапнет. Замахнулся палкой, чтобы прогнать. А она как вцепится зубищами в палку. А тут другая — хвать меня сзади за ногу. Вот, смотрите, отметина осталась...

— Ульсон, я уже говорил, что ваши истории меня не интересуют.

— Так вы, значит, не поняли ничего?

— Кое-что понял. Не следует замахиваться на собак палкой.

— Эх, не поняли, — махнул рукой Ульсон.

Он боится папуасов, и они это чувствуют, а потому обращаются с ним небрежно. Маклай представляется им человеком особенным уже потому, что он никогда не выказывает страха, без оружия спокойно подходит к ним, вооружённым. Так не принято! Вооружённый человек спокоен: он может постоять за себя. Но почему спокоен чужак, когда к нему подходит сразу несколько вооружённых людей? Разве он не боится умереть?

До сих пор они так и не узнали, что такое ружейный или револьверный выстрел. Маклай скрывал от них действие огнестрельного оружия. Охотясь, следил за тем, чтобы поблизости не было папуасов. А они, слыша порой выстрелы, могли думать, что это гремит отдалённый гром и с треском рушится дерево.

Для папуасов Маклай представал человеком необыкновенным не из-за цвета кожи или странной манеры одеваться. Ведь Ульсон в этом отношении был таким же. Всё получалось по русской поговорке: «По одежде встречают, по уму привечают». Туземцев исследователь интересовал, в сущности, не как представитель неведомого племени, а как личность.

Это может показаться поначалу странным. Как это так? Необразованные дикие люди обращают такое внимание на внутренний мир человека, на особенности его личности? Разве не они готовы обменивать никчёмные лоскутки или бусы на собранные ими фрукты, пойманную рыбу? Разве не прельщают их блестящие осколки стекла?

Впрочем, и в этом отношении дикари проявляют немалый рационализм и понимание сути вещей. Безделушки охотно принимают в качестве подарков, но выпрашивают — а это стало происходить всё чаще! — гвозди, ножи, топоры, то есть полезные вещи. Даже стекляшкам они нашли применение, используя их вместо бритвы или острого лезвия.

Итак, можно сделать предварительный вывод: дикарю не чуждо стремление понять суть человека или предмета. А ведь европейцы, даже из числа людей науки, смотрят на туземцев по преимуществу как на существо другого, низкого, сорта и не стараются понять движения их души и образ мысли. Считается, что такую примитивную стадию давным-давно прошли далёкие предки европейцев, а затем последовали многие века прогресса, духовного и умственного усовершенствования человека.

Даже самый замшелый европейский обыватель мнит себя стоящим на высшей ступени разумных существ. А ведь он — пасынок природы и дитя механической цивилизации — представляет собой, быть может, вырождающуюся ветвь человека разумного! В чём-то он действительно продвинулся вперёд, но только не в самом главном: любознательности, сообразительности, добросердечности, чувстве собственного достоинства.

Подобные мысли приходили к Маклаю, но он их не записывал. Дневник служил для научных наблюдений, а не для вольных размышлений. Да и предназначались записи (тем более если учёного постигнет преждевременная смерть) отнюдь не папуасам, а именно европейцам, которые при всех своих недостатках обучены грамоте и имеют понятие о науке...

Несмотря на частое общение с папуасами, Николай Николаевич не раз убеждался, что они продолжают его боятся и не понимают его намерений.

Однажды пришли к нему знакомые туземцы из соседней деревни, а с ними — впервые — один мальчик. Учёному предоставлялась прекрасная возможность обследовать ребёнка, выяснить степень его развития, поведение. Он показал папуасам два больших кухонных ножа и постарался объяснить, что отдаст их в подарок, если они оставят жить здесь, в Герагаси, этого мальчика.

Туземцы переглянулись, встревоженно обменялись несколькими фразами, а затем что-то сказали мальчику. Он тотчас бросился бегом в лес.

Странное поведение. Неужели они испугались, что Маклай заберёт ребёнка силой? Но их тут десяток вооружённых крепких мужчин. Или они решили, что такими огромными ножами белый человек собирается зарезать несчастного мальчика, как самый настоящий людоед?

Загадочный пришелец по-прежнему привлекает внимание местных жителей. Тем более что от него можно получить подарки — знак дружбы и внимания. Возможно, он им кажется каким-то колдуном, производящим совершенно непонятные манипуляции с некоторыми странными предметами. Когда исследователь первый раз стал измерять и зарисовывать голову Туя, тот был очень напуган. Но, убедившись, что никакого вреда ему такие процедуры не причиняют, а то ещё и завершаются подарками, и он, и другие туземцы охотно позволяли Маклаю осматривать, измерять и зарисовывать их.

Тем временем Маклай обзавёлся обширной гостиной для приёма гостей, не менее большим кабинетом и «комнатой» отдыха с видом на море. Одно неудобство: все эти апартаменты располагались под открытым небом на просторной лужайке в окружении тропического леса. Мебелью служили пни и обрубки деревьев. Главное украшение «кабинета» — шезлонг. Полулёжа можно вести записи. Например:

«17 ноября. Нового ничего нет. Всё по-старому. Утром я зоолог-естествоиспытатель, затем, если люди больны, повар, врач, аптекарь, маляр, портной и даже прачка и т.д. и т.д. Одним словом, на все руки, и всем рукам дела много. Хотя очень терпеливо учусь туземному языку, но всё ещё понимаю очень мало; более догадываюсь, что туземцы хотят сказать, а говорю ещё меньше.

Папуасы соседних деревень начинают, кажется, меньше чуждаться меня... Дело идёт на лад; моя политика терпения и ненавязчивости оказалась совсем верной. Не я к ним хожу, а они ко мне; не я их прошу о чём-нибудь, а они меня, и даже начинают ухаживать за мною. Они делаются всё более и более ручными: приходят, сидят долго, а не стараются, как прежде, выпросить что-нибудь и затем улизнуть поскорее со своей добычей».

И всё-таки полного доверия добиться не удавалось. Даже Туй при виде ножниц, которыми Маклай попытался срезать клок его волос, вскочил и отбежал в сторону. Пока учёный держал ножницы в руках, Туй предпочитал оставаться от него на почтительном расстоянии, постоянно готовясь броситься наутёк.

Как объяснить папуасу, что образцы волос местных жителей — очень важный антропологический документ? Существует в научных кругах убеждение, что волосы представителей диких племён существенно отличаются от волос европейцев, более приближаясь к звериной шерсти. Да и растут волосы у дикарей, согласно распространённому мнению, пучками, не образуя ровный покров. До сих пор осмотр волос папуасов не подтвердил такое мнение.

Возможно, Туй опасается не столько ножниц, сколько потери волос. Ведь у диких племён существует убеждение, что, заполучив клок волос или обрезки ногтей какого-либо человека, колдун приобретает магическую власть над ним.

И тут исследователя осенило: есть выход! Надо совершить обмен локонами. Он отхватил клок своих волос и протянул Тую. Тот не без опаски принял дар. Теперь настала его очередь. Судя по всему, он решил, что у белых людей существует такой обычай: скреплять дружбу, обмениваясь волосами. Маклай срезал у него локон, завернул в бумажный пакет и написал пол, приблизительный возраст и место на голове, откуда был взят образец. Глядя на него, Туй столь же аккуратно завернул волосы Маклая в лист, который сорвал неподалёку.

Таким способом учёный смог путём обмена за короткий срок собрать коллекцию волос папуасов. А в один прекрасный день Ульсон, взглянув на хозяина, дико расхохотался.

— Чем это я вас так обрадовал? — сухо спросил Маклай.

— У вас голова скособочилась!

Маклай покрутил головой, убедившись, что с ней всё в порядке:

— Не говорите глупости.

— А вы в зеркало взгляните!

Взглянув в зеркало, он убедился, что Ульсон прав: с левой стороны густая шевелюра была коротко острижена, тогда как справа оставались длинные локоны. Голова и вправду выглядела кособокой! С этого времени Маклай стал срезать свои волосы с правой стороны, время от времени поглядывая на себя в зеркало. Нельзя же сделаться посмешищем у папуасов.

Однако для них он был, пожалуй, прежде всего страшилищем. Ведь глядя на его странную однобокую стрижку, никто из них не засмеялся. Всё, что предпринимал Маклай, они воспринимали всерьёз.

А он стал чувствовать, что становится излишне раздражительным. Причина простая: постоянная болезнь Боя и периодическая — Ульсона. От их стонов — то соло, то дуэтом — у него начинались головные боли. Тем более что и ему самому время от времени приходилось несладко. Приступы лихорадки то заставляли дрожать от озноба — даже в тридцатиградусную жару, то бросали в жар, когда начинался бред и казалось, что всё тело распухает до неимоверных размеров и по нему скользят липкие ядовитые гады.

Но в такие моменты он не мог позволить себе стонать или каким-либо видом показать туземцам своё бессилие. Когда они приходили и звали его: «О Маклай, о Маклай!» — он, превозмогая страшную слабость, стараясь ступать твёрдо, выходил на веранду и, нахмурив брови, показывал, что занят важной работой, приказывая им жестами удалиться.

Взаимное изучение

С некоторых пор он предпочитал бродить по лесу и охотиться или собирать образцы растений, насекомых, а не оставаться дома, где голова начинает гудеть от стонов Боя.

Тропический лес поражал великолепием и разнообразием растительных форм, но продвигаться по нему приходилось только по тропкам, которые порой вовсе терялись среди кустов, трав, цветов и бурелома. Однажды проплутав полдня и продираясь сквозь чащу, Николай Николаевич вышел наконец на тропу, ведущую к морю. Добравшись до береговой полосы, сориентировался. Невдалеке была деревня Мале, но заходить туда под вечер не хотелось: знакомых папуасов там было немного, и приход чужака мог произвести большой переполох: до сих пор с его приходом туземцы предпочитают прятать жён и детей.

Обойдя по берегу Мале, направился по направлению к дому. По пути находилась деревня Горенду, где жил Туй.

Стемнело, когда путник добрался до Горенду. Даже в лунную ночь под плотным пологом тропического леса была кромешная темнота, так что пришлось бы передвигаться черепашьим шагом, наощупь.

В деревне Маклай направился прямиком на центральную площадь посёлка, где стояла большая просторная хижина с полатями — буамбрамра, предназначенная исключительно для мужчин. Она принадлежала Тую.

Приход Маклая, как обычно, произвёл переполох. Послышались возгласы женщин, плач детей и лай собак. Мужчины поглядывали на незваного гостя с недоверием и опаской, хотя со всеми он был знаком.

Маклай расположился в буамбрамре на полатях (барлу), где вместо подушек лежали толстые бамбуковые палки. Пришёл встревоженный Туй. Он что-то начал говорить, поясняя слова жестами. По-видимому, предлагал проводить гостя в Гарагаси при свете факела, ссылаясь на женщин и детей. Но Маклай отрицательно мотал головой, повторяя: «Няварь, няварь» (спать, спать). Долгая прогулка его утомила. Исследователь лёг, закрыл глаза и задремал, а затем и заснул.

Была уже ночь, когда он проснулся. Свежий ветерок продувал помещение насквозь: в подобных хижинах не предусмотрены стены спереди и сзади; получается подобие высокого просторного шалаша. Усталость прошла, зато появился большой аппетит. И не мудрено: почти весь день ничего не ел.

Рядом с буамбрамрой горел костёр, вокруг которого сидело несколько туземцев. Среди них был Туй. Подойдя к нему, Маклай стал показывать на свой рот, повторяя: «Уяр, уяр» (есть, есть). Туй тотчас принёс неглубокое овальное блюдо из дерева (табир) с холодным таро и варёными бананами. Пища была пресной, но голод утолила.

Туй смотрел на Маклая вопрошающе. По-видимому, ему очень хотелось предложить гостю покинуть посёлок, но он промолчал. Учёный постарался растолковать, что готов отправиться в Гарагаси, если два-три туземца с факелами будут его провожать. Его предложение было сразу же понято и принято с видимым удовлетворением.

Трое папуасов быстро скрутили из сухих пальмовых листьев несколько факелов, взяли каждый по копью, зажгли два факела и двинулись по тропе в лес: два впереди Маклая, а один сзади. Пятна и полосы света выхватывали то гроздья лиан, усаженных эпифитами и многоцветными орхидеями, то перистые, словно хвост павлина, ветви низкорослых пальм нипа, то куст с глянцевыми листьями, осыпанный розовыми цветами, то гладкий огромный ствол, подобный лапе какого-то гигантского животного.

Туземцы двигались в лесу легко, грациозно. Держа в одной руке факел над головой, они копьём ловко отстраняли нависшие ветви лиан или пальмовые листья. А что делает тот, кто идёт сзади, за Маклаем? Остриё его копья, должно быть, то и дело маячит то у шеи, то у лопаток Маклая. Что мешает тому, кто идёт сзади, вонзить копьё в спину белого человека?

От этой мысли похолодела спина. Главное — не выдать своего беспокойства. Не оглядываться, идти как ни в чём не бывало. Ещё один невольный эксперимент с возможным смертельным исходом.

Когда подошли к Гарагаси, папуасы свистом предупредили о своём прибытии. На веранде появился Ульсон, держа в дрожащих руках двустволку. Увидев Маклая, он не мог сдержать почти истеричной радости:

— Хозяин, вы живы!

— Ну, если это не моя тень.

— Я был в отчаянии. Я подумал... Они же и меня тогда тоже... Какие симпатичные парни. Пусть бегут поскорее домой, дождь начинается... Да что я, голым дождь не страшен.

Во время приступов болезни Бой всё чаще стал громко вскрикивать. Папуасы внимательно прислушивались к его стонам. Они давали понять Маклаю, что мальчик скоро умрёт. Николай Николаевич всё меньше надеялся на благополучный исход. Из-за стонов Боя приходилось отдаляться от дома даже тогда, когда и сам едва держался на ногах.

Однажды, сидя на пне у флагштока и наблюдая отлив, Маклай стал свидетелем оригинального лова рыбы. Стая акул, плывущая вдоль берега, загнала на мелководье рыбу, которая металась в разные стороны, выпрыгивая из воды. На берег из-за деревьев выступил Туй, внимательно наблюдая за движениями рыб. Улучив момент, он в несколько прыжков оказался среди них (вода здесь не доходила ему до колен). Притопнув ногой, согнул колено. Между большим и вторым пальцем ноги была зажата у хвоста рыба. Она трепетала, поднимая брызги. Туй ловко подхватил её рукой и сунул в мешок, болтающийся на плече. Другую рыбину оглушил, энергично бросив в неё камень. Затем вновь поймал рыбу ногой — весьма грациозно и не теряя равновесия, хотя приходилось то и дело стоять на одной ноге, совершая сложные движения другой.

Тем временем на площадке перед домом появилась очередная группа туземцев. К ним вышел Ульсон с губной гармоникой. При первых резких звуках инструмента гости разом вскочили и отошли в сторону. Ульсон продолжал наигрывать какую-то матросскую песню, разрывающую не столько душу, сколько слух. Однако папуасы были очарованы нестройными аккордами и стали нерешительно приближаться к музыканту, единственным достижением которого была отменная громкость звука. Они выражали своё изумление и одобрение лёгким свистом, покачиваясь из стороны в сторону.

Чтобы прекратить концерт, а заодно избавиться от гостей, Маклай, чувствовавший слабость и лёгкое головокружение, вынужден был подойти к группе и раздать папуасам полоски красной материи. Повязав их на головы, они деликатно удалились, по своему обыкновению, не прощаясь, как говорят в России, на английский манер.

Утром, встав ещё затемно и выпив холодного чаю, исследователь отправился на шлюпке в море и проплыл вдоль берега, совершая рекогносцировку. Управляться одному с тяжёлой шлюпкой было нелегко. За невысокой береговой террасой, покрытой лесом, виднелись холмы, высотой метров сто, на склонах которых светлели проплешины, покрытые травой. В предгорьях в нескольких местах поднимались к небу голубые дымки костров: там были деревни, которые следовало бы посетить.

Возвращаясь на Гарагаси, занялся ловлей морских животных: небольших медуз, различных ракообразных, сифонофор. После завтрака провёл несколько часов за микроскопом, рассматривая внимательно свою добычу и делая зарисовки.

Вечером отдыхал, покачиваясь в гамаке. Стало быстро темнеть: надвигались сизые грозовые тучи, порой причудливо озарявшиеся беззвучными молниями.

Вдруг веранду, дом и гамак сильно тряхануло. Покачнулись столбы и стены, вздрогнул гамак. Из кухонного шалаша выскочил Ульсон:

— Хозяин, землетрясение!

— Безусловно, — ответил Маклай, не покидая гамака.

— Если сильней тряханёт, дом рухнет!

— Не исключено.

— Что же делать? Что дальше будет?

— Надо не волноваться и делать своё дело.

Спокойствие Маклая передалось Ульсону. Он замурлыкал какую-то песенку и вернулся к очагу.

Часа через два последовали новые подземные удары. На этот раз Ульсон выдержал характер и не выказал испуга. Когда ночью вновь задрожала вся постройка, Маклай и Ульсон проснулись, но не покинули постелей. Бой на землетрясения не реагировал вовсе.

Днём пришло человек двадцать вооружённых туземцев. Они поинтересовались, если ли в доме Маклая копья, луки и стрелы. Маклай ответил отрицательно. Тогда они стали предлагать ему своё оружие. В ответ он рассмеялся и презрительно отодвинул протянутые ему копья и луки, давая понять, что ничего подобного ему не требуется.

Папуасы были озадачены. Они смотрели на своё оружие, на дом, на него самого и долго переговаривались. Безоружный пришелец, казалось, внушал им больше опасений, чем вооружённый. Неизвестность пугает людей. Не потому ли они придумывают духов и богов, стараясь их задобрить?

Пришлось заняться починкой шлюпки, которая дала течь. Вдвоём с Ульсоном они не могли целиком вытащить её на сушу. Пришлось использовать железный лом как рычаг и систему блоков, оставленную предусмотрительным Новосильским. Устали неимоверно, до полного изнеможения: ведь оба ещё не оправились от очередных приступов лихорадки.

Вечером, отдыхая, Маклай вырезал из тонкой жести коробки из-под консервов серьги для Туя, подражая форме черепаховых серёг, носимых туземцами. Туй был в восторге от подарка. На следующий день зашедшие в гости папуасы горячо просили подарить им такие же металлические серьги. Так рождается мода и возникает спрос!

Запись в дневнике:

«Вчера вечером Туй хотел выказать мне своё доверие и попросил позволения ночевать у меня. Я согласился. Уходя, он сказал, что придёт позднее. Предполагая, что он не вернётся, я уже лёг на койку, когда услыхал голос его, зовущий меня. Я вышел — действительно, это был Туй. Вид его при лунном свете был очень характерен и даже эффектен; тёмное, но хорошо сложенное тело красиво рисовалось на ещё более тёмном фоне зелени. Он одной рукой опирался на копьё, в другой, опущенной, держал догорающее полено, которое освещало его с одной стороны красноватым отблеском. Плащ или накидка из грубой тапы спускалась с плеча до земли. Стоя таким образом, он спрашивал, где ему лечь. Я указал на веранду, где гость может провести ночь, дал циновку и одеяло, которыми тот остался очень доволен. Туй улёгся. Это было часов около десяти. В половине двенадцатого я встал, чтобы посмотреть на термометр. Луна ещё ярко светила; я взглянул на веранду, но Туя там не было, а на его месте лежали только свёрнутая циновка и одеяло. Видно, голые нары родной хижины ему более по вкусу, чем моя веранда с циновкой и одеялом».

Выходит, Туй тоже проводит свои опыты над Маклаем. Он решился на эксперимент, который ему мог казаться смертельно опасным. Но любознательность победила страх. Представители двух цивилизаций изучают друг друга.

Смерть Боя

В это утро Ульсон не встал:

— Я больше не могу никогда, — прохрипел он. — Глаза не открываются, язык распух... Умираю...

У него действительно отекло лицо, припухли веки и едва ворочался язык.

— От страха умирают чаще, чем от болезней, — сурово сказал Маклай. — Крепитесь, мой друг. Я вас вылечу.

Два раза приняв по грамму отвратительной на вкус хины, Ульсон почувствовал себя лучше. Однако Бой был совсем плох. Он тихо стонал, а то и подвывал, когда у него схватывало желудок или печень. Вставая, он шатался, едва держась на ногах. Утром, возвращаясь с метеорологической площадки, Маклай увидел Боя, валявшегося без сознания под лестницей. Ульсон стонал в комнатке. Пришлось взять Боя на руки и внести в дом. Мальчик бредил.

Пришёл Туй. Сидя на веранде, прислушивался к стонам Ульсона и вскрикам Боя. Качая головой, гость сообщил Маклаю то, о чём тот и без этого догадывался: Бой скоро умрёт, Виль (Ульсон) очень-очень болен. Маклай останется один (Туй указал на Маклая и поднял один палец).

Потом Туй стал указывать в сторону деревень, называя их: «Бонгу, Гумбу, Горенду, Мале...», одновременно демонстрируя пальцы рук, а затем ног, желая тем самым сказать, что из деревень сюда придёт много людей. Туй показал, как пришедшие будут наносить чужаку удары копьями в шею, грудь и живот, нараспев печально приговаривая: «О Маклай, о Маклай!»

Его слова и жесты были выразительны и понятны. Однако исследователь не испугался, а рассмеялся. Он дал понять, что воспринял предупреждение Туя как шутку. Пояснил, что ни Бой, ни Виль, ни Маклай не умрут. Туй отнёсся к этому утверждению с недоверием, не переставая жалостно тянуть: «О, Маклай, о, Маклай!»

Днём опять пришёл Туй, а с ним человек восемь жителей Горенду и Мале. Они ничего не принесли, тем не менее Николай Николаевич сделал им подарки. Возможно, папуасы уже обсуждали ситуацию с Маклаем и его слугами. Неожиданно они задали вопрос: «Придёт ли русский корабль?» Не зная местных названий больших чисел, Маклай взял несколько листков бумаги и разрезал их поперёк на много полосок. Сказал, что каждая полоска означает два дня, и вручил пучок папуасам. Один папуас начал считать отрезки с помощью пальцев, но скоро запутался. Другие, обступившие его, передали обрезки другому, по-видимому отличавшемуся незаурядным познаниями в математике.

Специалист уселся с важным видом, пригласив к себе ещё двух. Он брал каждый обрезок, говоря: «Наре!» (один). Другой повторял: «Наре!», загибая при этом палец. Загнув все пальцы одной руки, он взялся за другую. Сосчитав до десяти, он опустил оба кулака на колени и сказал на своём языке: «Две руки». После этого третий папуас загнул один палец руки.

Так они продолжили счёт, не завершив четвёртого десятка. Все были очень довольны решением столь трудной задачи.

Маклай усложнил её, взяв один обрезок и произнеся: «Бум, бум» (день, день). Папуасы пустились в переговоры, но, так и не найдя нового решения, завернули обрезки в лист хлебного дерева, тщательно его перевязав. Очевидно, они не оставили надежды справиться с задачей, вернувшись в деревню.

На следующий день вновь явился Туй, ведя себя весьма подозрительно. Обошёл дом, внимательно осматривая всё кругом, прислушивался, посмотрел на комнату Ульсона, несколько раз повторив: «О Бой!» Затем, подойдя к Маклаю, неожиданно попросил отпустить с ним Боя. Получив решительный отказ, удалился.

Вскоре пришли трое жителей Горенду. Один из них заглянул в комнату Ульсона. Не слыша стонов Боя, спросил, жив ли он. Маклай ответил утвердительно. Тогда туземцы предложили отдать его им. Зачем? Непонятно. Туземцы явно что-то замыслили. Вряд ли у них добрые намерения.

Маклай стал укладывать в металлический ящик свои дневники, метеорологический журнал, заметки, рисунки. Решил спрятать и чистую бумагу на тот случай, если хижина будет разграблена или сожжена, а сам он уцелеет. Закопал ящики в условленном месте под деревом, отослав Ульсона к шлюпке, возле которой прибило течением большой ствол дерева.

Услышал жалобные тихие стоны Боя, заглянул в его комнатушку. Несчастный катался по полу, скорчившись от боли. Маклай поднял его. Мальчик, почти ничего не евший в последнюю неделю, был непривычно лёгок. Его холодные, потные, костлявые руки охватили шею Маклая, прерывистое неглубокое дыхание было прохладным, как дуновение смерти. Ввалившиеся глаза, заострённый нос и побелевшие губы свидетельствовали о том, что жизнь его покидает.

Не успел Маклай вернуться в свою комнату, как из каморки Боя послышался шум. Мальчик опять упал на пол. Его холодные руки удерживали Маклая. Пульс был слаб и прерывист. Вскоре Бой вздрогнул последний раз и замер.

— Что нам теперь делать? — глухо спросил Ульсон.

— Прежде всего надо избавиться от тела. Гниение в этом климате идёт чрезвычайно быстро. Папуасы не должны ничего знать о его смерти.

— Всемогущий Боже, исполнилась воля твоя, — забормотал Ульсон, — прими к себе безгрешное дитя, пусть будет земля ему пухом...

— О земле речи быть не может. Мы бросим тело в море, пригрузив камнями.

— Не по-христиански это, надо пожалеть малыша, — плачущим голосом сказал Ульсон, который при жизни Боя недолюбливал его и не был добр с ребёнком.

Они говорили очень тихо, словно боясь разбудить умершего. Нет ли в этом проявления инстинкта, сохранившегося с тех времён, когда люди плохо улавливали разницу между смертью и глубоким сном? Впрочем, не до подобных вопросов. Странно ведут себя многие христиане: живут во лжи и во зле, приносят сознательно беды и неприятности окружающим людям и в то же время проявляют трогательную заботу об умерших, старательно совершая всяческие ритуалы.

Да и какие они, по сути, христиане? Разве исполняют они заповеди Христа? Разве поступают они в согласии с его учением, памятуя слова: живые, позаботьтесь о живых! Вот и Ульсон только по недоразумению мог бы считаться последователем Христа. Он даже вроде бы запамятовал, что у моряков принято опускать умерших в море, а не сохранять до прибытия на берег, дабы предать тело земле. Да и какая разница — земля или океан? Трупу она неведома.

— Ульсон, — произнёс твёрдо и достаточно громко Маклай, — приготовьте клеёнку и состригите волосы с головы Боя.

— Зачем? — упавшим голосом спросил Ульсон.

— Я намерен распилить ему череп.

— Зачем?! — ужаснулся Ульсон.

— Затем, чтобы достать мозг и сохранить для дальнейших исследований.

Ульсон замотал головой и повалился на колени, сложив руки как для молитвы:

— Хозяин, ради Бога, — не надо!

— Оставьте эти глупости. Ему теперь не больно. Его, собственно, теперь нет.

— Душа его безгрешная витает...

— Не вам заботиться о его душе. Если она и есть, то уже растворилась в этой природе. И встаньте, пожалуйста, на ноги. Мы не в храме.

Припомнилось вдруг высказывание Базарова из романа Тургенева: «Природа не храм, а мастерская, и человек в ней работник». Ещё на первом курсе университета, в Петербурге прочёл он «Отцы и дети», после чего стал ловить себя на том, что порой невольно подражает Базарову. Вот и стал работником в великой мастерской природы.

— Ну, всё, — твёрдо сказал Маклай. — Приготовьте тело.

Он вышел из каморки Боя, соображая, куда можно будет поместить целый мозг. Пройдясь по веранде, понял, что необходимой стеклянной посудины у него нет. И это, пожалуй, к счастью. Ульсон и без того напуган до полусмерти. Да и от тела необходимо избавиться как можно скорее, до наступления рассвета.

Тем не менее одну операцию надо сделать. Профессор Гегенбаур просил прислать ему гортань темнокожего со всей её мускулатурой. Достав анатомические инструменты, Маклай вернулся в комнатку Боя. Велел Ульсону держать одной рукой голову покойника, а другой свечку. Руки Ульсона дрожали. Маклай выверенными движениями вырезал гортань с языком и мускулатурой. Для своей коллекции срезал кожу со лба и темени с волосами. Пришлось расчленять тело, чтобы сложить останки в мешок. Ульсону померещилось, что рука Боя самовольно дёрнулась. Он охнул, вздрогнул и выронил свечку.

Когда переносили мешок в шлюпку, Ульсон оступился в темноте и упал, а на него — покойник, после чего и Маклай. На этот раз Ульсон только выругался шёпотом и стал загружать мешок камнями. Как назло был отлив, и шлюпку после неимоверных усилий удалось стащить по камням в воду. Только взялись за вёсла, как за мыском на море показался огонёк, за ним другой, третий... десятый... Папуасы вышли на ночную рыбалку!

— Хозяин, надо вернуться и закопать Боя в лесу.

— Там собаки — разроют. Будем грести сильнее. Они нас не нагонят.

Стали грести изо всех сил — ни с места. Словно тело Боя удерживает их. Ульсон заволновался. Маклай понял: они застряли на рифе. Хотел было прыгнуть в воду и толкать шлюпку, несмотря на присутствие акул. Огоньки приближались. И тут под рукой Маклая оказался натянутый канат: в темноте они отдали конец, но не выбрали в шлюпку, и канат застрял у берега, то ли между камнями, то ли запутавшись за корягу. Выхватив нож, Маклай перерезал канат. Путь свободен!

Взялись за вёсла, стараясь как можно тише опускать их в воду, чтобы не услышали папуасы, голоса которых раздавались уже близко.

— Хозяин, если они... увидят Боя... с перерезанным горлом... они так же... сделают с нами.

— Возможно... Греби спокойней.

Ночь была тихой и тёмной. От огней на пирогах по воде струились длинные тени. При каждом взмахе вёсел рассыпались искры и появлялся холодный огненный след, быстро пропадая. Казалось бы, по этим вспышкам туземцы должны были заметить шлюпку. Но они были ослеплены светом факелов, внимательно наблюдая за рыбой на освещённых участках.

Взмахи вёсел — словно маленькие фейерверки. За шлюпкой тянется, угасая, светлая полоса. Мириады невидимых одноклеточных витают в верхних слоях моря, вспыхивая от любого прикосновения. В чём природа их свечения? Быть может, среди этих существ присутствуют неизвестные науке формы. Следовало бы отобрать образцы этой воды...

— Хозяин, они нас не заметили. Мы уже на полмили удалились от берега. — Голос Ульсона был бодрый и радостный.

Как скоро в людях одни чувства сменяются другими! Смерть начинает восприниматься, как неизбежная спутница жизни.

Покойся с миром, Бой, в пучине океана!.. Впрочем, акулы вряд ли упустят благоприятную возможность растерзав мешок, приняться за добычу.

Смерть забирает остатки жизни и снова возвращает их туда, где царит жизнь.

Но что же такое жизнь? В чём суть и смысл её? Не только человеческого бытия. Ведь оно — не более чем одно из бесчисленных проявлений жизни. Какой был смысл жизни и смерти Боя? Если понять это, станет ясен ответ на тот же вопрос по отношению к любому человеку.

Почему тогда не задуматься о смысле жизни и смерти животных или растений? Смерть растворяет жизнь одного организма в окружающем мире, воплощая её в мириадах других существ... А может быть, есть доля истины в веровании буддистов о вечном круговороте воплощений жизни и смерть есть лишь иллюзия прекращения бытия?

Чудотворец

Ночь, дождь. При свете лампы он делает запись:

«Полчаса тому назад, когда мне пришлось отправиться к ручью за водой, я был в самом мерзком настроении духа, утомлённый 10-минутным раздуванием костра, дым которого разъедал мне до слёз глаза. Когда огонь был сделан, оказалось, что воды не было достаточно в чайнике.

Отправляюсь к ручью. Совершенно темно, мокро, ноги скользят, то и дело оступаешься; дождь, уже проникший через две фланелевые рубашки, течёт по спине, делается холодно; снова оступаешься, хватаешься за куст, колешься. Вдруг сверкает яркая молния, освещает голубоватым блеском и далёкий горизонт, и белый прибой берега, капли дождя, весь лес, каждый листок, даже шип, который сейчас уколол руку. Только одна секунда — и опять всё черно, и мокро, и неудобно; но этой секунды достаточно, чтобы красотой окружающего возвратить мне моё обыкновенно хорошее расположение духа, которое меня редко покидает, если я нахожусь среди красивой местности и если около меня нет надоедающих мне людей.

Однако уже 9 часов. Лампа догорает. Чай допит, от капающей везде воды становится очень сыро в моей келье, надо завернуться скорей в одеяло и продолжать своё дальнейшее существование во сне».

Вспышка молнии — как яркая мысль, озарение. В такие минуты чувствуешь радость познания, глубже проникаешься красотой и совершенством природы. Ради таких светлых минут приходиться терпеть неудобства и опасности. Быть может, радость познания — это высшее наслаждение, дарованное человеку как существу разумному, а не просто — мыслящему животному.

Нет ничего удивительного в том, что ради познания люди штудируют множество книг, слушают лекции, порой довольно скучные, тренируют свой ум, а затем начинают самостоятельные исследования, несмотря на все трудности, с которыми они сопряжены...

Однако начинает казаться, что изучение представителей рода человеческого — одно из самых утомительных и неблагодарных занятий. Постоянное общение с людьми, пусть даже и не испорченными цивилизацией, со временем начинает всё более раздражать. Плохое знание языка чрезвычайно затрудняет обмен мыслями. До сих пор Маклаю не удалось выяснить, как сказать на местном наречии «хорошо», «плохо», «добрый», «злой» и даже — «отец», «мать». А взаимное непонимание чревато опасными конфликтами.

В полночь Маклая разбудили громкие голоса туземцев, раздававшиеся со стороны моря. В окно было видно, как люди с факелами и копьями спрыгивают с пирог, направляясь к дому Маклая. Ульсон завопил:

— Они идут, идут!

Маклай вышел на веранду. За ним крался Ульсон, держа в одной руке карабин, а в другой двустволку, которую он совал Маклаю.

Туземцы собрались на площадке перед верандой, выкрикивая имя Маклая. Одни из них держали ярко горящие факелы, другие потрясали оружием.

— Не пускайте их дальше, — шептал Ульсон. — Дадим залп, и они разбегутся.

Папуасы, ещё не знакомые с действием огнестрельного оружия, после первых выстрелов должны были бы обратиться в бегство. Они кричат: «Ники, ники!» Что это означает? Почему у них в руках копья? И что за столь поздний визит?

Неизвестность внушает опасения. Однако в интонациях папуасов не чувствуется угрозы или гнева. Среди них можно рассмотреть знакомые лица. Маклай предложил им подойти, сказав: «Гена!» (иди сюда). Они подошли вплотную к веранде, и тут всё выяснилось. Держа в левой руке оружие или факел, каждый из гостей протягивал Маклаю правую руку с одной или двумя рыбами. Так вот что означает «ники»!

У Маклая отлегло от сердца.

При виде подарков Ульсон положил винтовку и выступил из-за спины Маклая, чтобы собрать подношения. Он заулыбался, благодарно кивая туземцам головой. Ещё бы, совсем недавно слуга жаловался на недостаток рыбной пищи.

В красноватом свете факелов мускулистые тела туземцев отливали бронзой. Вся группа была живописна. Они улыбались и повторяли имя Маклая. Затем стали спускаться к морю, к пирогам, крича на прощание: «Еме-ме-еме-ме!» По воде запрыгали пятна света и пропали за мыском. Снова стало темно и тихо.

— Неплохие парни, хотя и дикие, — говорил Ульсон, складывая рыбу в большую кастрюлю. — А вот наши китобои, бывало, увидят на берегу деревню этих, диких, пограбят, что там есть, да ещё и дома спалят Чтобы, значит, следов не осталось.

А на что могут решиться папуасы, когда узнают про смерть Боя? Этот вопрос всерьёз тревожил Маклая. Судя по всему, они убедились, что ни Маклай, ни его слуги не боятся смерти, иначе пришельцы не отваживались бы выходить без оружия к незнакомым вооружённым людям. Значит, белый человек не может умереть. Он сильнее смерти. Но если умрёт Бой, значит, Маклай невсесилен. В таком случае с ним можно обходиться по-другому и не ожидать от него подарков, а захватить силой все его богатства.

Примерно так могли бы рассуждать папуасы. А потому они не должны знать о смерти мальчика. Маклай велел Ульсону оставить все вещи так, как было при Бое, и не заикаться о нём в случае прихода папуасов.

Не замедлил явиться Туй с двумя незнакомыми туземцами. Один из них без лишних церемоний стал подниматься по лестнице. Маклай строго остановил его, показав, что следует расположиться на площадке перед домом. Туземец тотчас всё понял, соскочил с лестницы и уселся на площадке.

Туй заговорил о Бое. Из его слов и жестов было понятно, что Боя следует отправить в Гумбу, где человек, который пришёл с Туем, непременно вылечит мальчика. Маклай ответил отрицательно. Пришедшие переглянусь, перебросились несколькими словами. Туй стал горячо доказывать, что Боя надо вывести из дома и отправить в Гумбу.

Тем временем Маклай на веранде неспешно допивал чашку чаю (увы, без сахара и сухарей, которые уже давно кончились). Надо было придумать, как выйти из затруднительного положения. Вполне возможно, туземцы догадываются о том, что Бой либо умер, либо находится при смерти. Они начали сомневаться в могуществе Маклая.

И вдруг молнией осенила мысль: надо их ошеломить, изумить до такой степени, чтобы они выбросили из головы всякие подозрения. И такой способ определённо имеется!

Взяв чайное блюдце, он зашёл в свою комнатку. Достав бутылку со спиртом, предназначенным для лабораторных работ, налил немного спирта в блюдце. Вернувшись на веранду, взял стакан воды и подозвал к себе туземцев. Отпив немного из стакана, дал глотнуть гостям.

Всё это Маклай проделывал серьёзно, многозначительно, как фокусник в цирке. Обнажённые зрители с величайшим интересом следили за всеми действиями. Добавив в блюдечко со спиртом немного воды из стакана, учёный достал спички, зажёг одну и поднёс к блюдцу. Вспыхнуло голубоватое пламя.

Туземцы отступили от стола, округлив глаза, подняв брови и вытянув вперёд губы, через которые со свистом втягивали воздух. Это было выражением величайшего удивления.

Маклай выплеснул содержимое блюдца на лестницу и на землю, где спирт продолжал некоторое время гореть. Папуасы отскочили в сторону, дождались, пока огонь погас, и бросились со всех ног вон, скрывшись в лесу.

Через некоторое время они вернулись, а за ними шествовала вереница жителей Бонгу, а также островов Били-Били и Кар-Кар, которые, по-видимому, гостили в деревне. Различать жителей леса и островов было очень просто: у первых в качестве украшений были цветы, зубы собак и перья лесных птиц, а у вторых — преимущественно раковины, кости рыб, изделия из панцирей черепах. У островитян Кар-Кар, помимо всего прочего, были вымазаны чёрной глиной головы, а то и всё тело, тогда как обитатели Бонгу предпочитали краситься красной охрой.

Толпа, заполнившая площадку перед домом, была пёстрой. Несмотря на почти полное отсутствие одежды, каждый туземец позаботился о том, чтобы отличаться от других: причёской, цветом волос, размером и формой гребней; перьями попугаев, казуаров, голубей или петухов; крупными и небольшими серьгами, палочками или кольцами в носовых перегородках, подвесными кармашками и мешками, браслетами.

Все были воодушевлены одним желанием: увидеть, как пришелец поджигает воду. Вряд ли многие верили в такую возможность, но Туй убеждал сомневающихся и, обратившись к Маклаю, спокойно стоящему на веранде, попросил его снова поджечь воду.

Маклай не торопился. К просьбе Туя присоединились другие туземцы. Все ожидали чуда, хотя и не все были готовы уверовать в него.

Исследователь жестом просил подождать, вновь зашёл в свою комнатку, взял тарелку и налил в неё спирт. На веранде он отпил воду из стакана, а остатки вылил в тарелку. На поляне царила тишина. Казалось, и лес притих в ожидании (впрочем, в эту пору до наступления сумерек в лесу обычно тихо).

Попросив туземцев освободить место перед верандой, Маклай зажёг спирт. Вздох ужаса пронёсся над толпой. Николай Николаевич выплеснул «горящую воду» на освободившуюся площадку, и голубые искры и язычки запрыгали по траве.

Часть толпы остолбенела, другая пустилась наутёк с возгласами ужаса, третьи стали кричать, умоляя Маклая не зажигать моря!

Пришлось торжественно пообещать, что этого не произойдёт. Зная, что белый человек держит своё слово, папуасы успокоились. Уходя, они наперебой приглашали его в свои деревни. Остались только те, кто просили полечить их раны и язвы. Оказав им посильную помощь, Маклай с особой тщательностью промыл и перевязал раны на ноге ребёнка лет пяти, которого принёс отец. Последний так расчувствовался, что снял с себя ожерелье из раковин и надел его на учёного.

На следующий день пришло ещё больше больных. По-видимому, слава о чудотворце распространялась всё шире. Однако принимать лекарства внутрь папуасы остерегались, боясь от этого умереть. Но мазями и примочками пользовались с удовольствием и, пожалуй, с немалой пользой.

Один туземец из Били-Били жаловался на боль в спине и плечах. От Боя осталась бутылочка с кокосовым маслом, настоянным на каких-то травах. Маклай дал лекарство больному, объяснив, что надо натирать маслом суставы. Туземец тут же принялся за процедуру с видимым удовольствием. Вдруг остановился, соображая что-то. Вероятно подумал, что таинственный «оним» (лекарство) могущественного чужака способен нанести ему немалый вред или, если не убить, то превратить в какое-нибудь животное.

Туземец пришёл в сильное волнение, бросился к своему соседу и принялся усердно натирать маслом ему спину. Вскочив на ноги, он стал как сумасшедший метаться между другими товарищами по несчастью, стараясь помазать их тоже. Кто-то увёртывался от него, кто-то возмущался, а кто-то едва сдерживал смех.

Глядя на эту сцену, нетрудно было поверить, что люди, пусть даже из числа цивилизованных, могут порой заболеть или даже умереть от мнительности, а то и выздороветь, уверовав в магическую силу лекарства или целителя.

...Людям очень хочется верить в чудо. Их утомляет ход обыденной жизни. Они чувствуют, что в мире существуют великие тайны, бездна неведомого, но они не в силах понять, в чём эта тайна проявляется. Ведь для этого требуются тренированный ум и немалые знания. Вот и приходится утолять свою жажду мнимыми чудесами.

Помнится, в Библии есть рассказ о том, как священник Неемия к изумлению и ужасу присутствовавших возжёг жертвенный огонь с помощью воды. То место, откуда была взята горючая вода, стали называть Нафтар, что значит «очищение». Ясно, что Неемия зажёг не воду и не спирт, а светлую нефть. Но эффект был тот же, что и с демонстрацией папуасам горящей воды. То же происходит, когда в цирке фокусник приводит в изумление почтеннейшую публику. А сколько всяческих колдунов шаманов, месмеристов, спиритов оболванивают вполне грамотных и образованных людей!

Нет, род человеческий един и в этом отношении: в разные эпохи представители различных рас вели и ведут себя удивительно похоже. Если и бывают пророки, то их голос теряется в крикливом хоре лжепророков, лжечудотворцев, за которыми охотно устремляется толпа. Как панургово стадо, они готовы броситься в пучину, повинуясь своим примитивным инстинктам и дремучим предрассудкам.