Маклай-тамо рус. Миклухо-Маклай

Пять лет спустя

ебольшая шхуна 27 июня 1876 года под английским флагом вошла в залив Астролябии. Это была «Морская птица». Миклухо-Маклай, стоя на палубе, оглядывал знакомые берега. Обратил внимание на изменившийся облик прежнего горного хребта.

Острый глаз натуралиста и художника отметил светлые проплешины на крутых склонах, где полностью исчезла растительность, появившиеся новые расселины. Всё указывало на какую-то крупную природную катастрофу, случившуюся недавно.

Высадившись на берег, в Горенду он встретил толпу старых знакомых. Вся деревня сбежалась приветствовать его. К ним присоединились жители окрестных деревень. Были самые разнообразные проявления радости, даже слёзы.

Отсутствовали некоторые старики. Как выяснилось, они умерли за это время. Некоторые мальчишки стали крепкими юношами, а среди молодых беременных женщин он узнал тех, кого помнил ещё девочками. Опять посыпались предложения поселиться в той или иной деревне, а то и во всех сразу иметь свой дом. Но и на этот раз Маклай решил поселиться в отдалении от деревень (ближе всего — к Бонгу).

Детали небольшого деревянного дома были приобретены в Сингапуре. Сваи, на которых он должен был стоять, и крыша были сделаны здесь, на месте. Строить и расчищать площадку перед домом помогали несколько десятков папуасов. С их помощью были перенесены со шхуны около семидесяти ящиков, корзин и тюков.

Туземцы рассказали, что после его отъезда несколько раз сильно тряслась земля. Когда удары были особенно мощными, падали кокосовые пальмы, разрушая хижины и убивая жителей. А после одного землетрясения с моря ворвалась огромная волна, которая смыла несколько домов в прибрежных деревнях. Предположение Маклая о сильном землетрясении оправдалось. Из расспросов он узнал, что задолго до этого некоторые туземцы пережили ещё одно моретрясение, когда нахлынувшая ночью гигантская волна смыла целое прибрежное селение со всеми жителями.

...Прожив полтора месяца в своём новом и вполне комфортабельном (для местных условий) доме, Маклай решил совершить восхождение на пик Константина (по имени великого князя). В ясную погоду с попутным ветром морем добрался до Богати. Жители деревни отнесли вещи в небольшое поселение, расположенное у подножия горы.

Вышли ещё затемно, при свете луны. С ним пошло тридцать четыре туземца. Когда пришли в деревню Ярю, расположенную на высоте около трёхсот метров над уровнем моря, некоторые из его спутников не захотели идти дальше в горы. Зато к группе Маклая присоединилось несколько местных жителей.

Днём пошёл дождь. Всю гору накрыло облаком. Шли достаточно долго, но поднялись невысоко. Пришлось строить шалаши и устраиваться на ночлег. Всю ночь продолжался ливень. На рассвете, когда он прекратился, было очень сыро. И на этот раз некоторые туземцы не пожелали продолжать путь.

— Тамо билен (хорошие люди) пойдут со мной, — сказал Маклай, — Тамо борле (плохие люди) пусть остаются.

Почти все пошли с ним.

Поднимались вверх по течению речки, по скользким камням, перебираясь через завалы. Затем пришлось лезть в гору. Тропинки не было: продирались сквозь кусты, петляя между деревьями. Ноги, давно промокшие насквозь, наливались тяжестью. Голова кружилась, в висках словно стучали молотки. Шёл, как в полусне. Цепляясь за сучья и корни, двигался вперёд и всё выше.

На очередном обрыве схватился за лиану. Потянул на себя. Вдруг сквозь листву увидел небо и провалился в бездну...

Услышал издали какие-то голоса. Открыл глаза. Узорные пальмовые листья, просветы голубого неба. Почувствовал боль во всём теле. Закрыл глаза. Понял, что лежит в непривычном положении: ноги были значительно выше головы. Кто-то сказал:

— Разве Маклай умер? Я сказал, Маклай спал.

Он понял, что лиана его подвела, и он упал с обрыва. Попытался повернуться — удалось. Вроде бы ничего не сломано, хотя спина и бок болели. Усталость как рукой сняло. Обморок обернулся отдыхом.

Солнце уже было высоко. По-видимому, он пролежал не менее двух часов. Хотел узнать время, однако от падения часы остановились. К счастью, сохранился в целости анерод. Сделал замер, всем своим видом показывая, что встал после сна. Высота над уровнем моря в этом месте была более шестисот метров.

Продолжили путь, то поднимаясь на возвышения, то спускаясь в ложбины. Не останавливаясь, начали подъём на пик и наконец взошли на небольшую площадку, где росли высокие деревья. Высота пика превышала один километр.

Туземцы разожгли костёр, показывая всем в округе, что они добрались до вершины. Два самых ловких взобрались на высоченное дерево и укрепили на вершине белый флаг на длинном древке.

Обратный путь прошёл без происшествий. Переночевав на месте предыдущего ночлега, вернулись в Богата. По пути к ним сходились люди из близлежащих деревень. В конце концов Маклая сопровождала свита из двух сотен человек. При свете множества факелов учёный вошёл в селение.

Результаты экскурсии его разочаровали. Впрочем, и результатов-то, в сущности, почти не было никаких, если не считать несколько замеров высот. Видимость была плохая, потому что приходилось идти преимущественно по лесу. Удалось отметить только свежие трещины и следы обрушения — последствия сильного землетрясения.

Маклай продолжал посещать деревни, побывал на острове Били-Били, делал антропологические измерения, наблюдал за бытом и нравами папуасов. По приезде посадил кукурузу, двадцать две кокосовые пальмы, семена ряда полезных растений. В октябре собрал первый урожай кукурузы и убедился, что все пальмы пошли в рост.

Ему довелось присутствовать на многодневном празднике «мун». К нему готовилось несколько деревень, заранее репетируя танцы и договариваясь о последовательности выступлений.

Пользуясь полным доверием и глубочайшим уважением со стороны туземцев, учёный имел возможность сделать немало интересных этнографических наблюдений. Его беспрепятственно допускали ко многим папуасским церемониям. В дневнике он подробно описывал местные ритуалы, обычаи. Ему только не удавалось обнаружить хотя бы косвенные свидетельства каннибализма.

Вновь и вновь приходилось убеждаться, что у всех людей на свете есть много общего.

Вот идёт свадьба. После вручения подарков старики поочерёдно подходят к невесте и произносят назидательные речи, уча её правилам поведения. Чтобы их слова лучше запоминались, то и дело дёргают невесту за прядь волос. Один из стариков по забывчивости вдруг спрашивает:

— А как зовут жениха?

Общий смех был ему ответом.

Или другой эпизод. На празднике танцоры устраивают пантомиму: показывают, как отец и мать пытаются убаюкать голосистого ребёнка.

Молодой папуас, нацепив юбку из веток, изображает мать. Ребёнком служит небольшой барабан «окам», положенный в мешок.

А вот настоящая пародия на колдовство. Один танцор, изображая больного, сидит на земле. Другой приплясывает вокруг, обмахивая и ударяя первого длинной ветвью. После нескольких кругов он отходит в сторону, шепчет что-то над веткой и вновь продолжает «курс лечения». Наконец, делая вид, что совершенно измучен, «народный целитель» отнёс ветку в сторону, бросил на землю и растоптал.

Общее впечатление от папуасских танцев Маклай выразил так: «Познакомившись с папуасскими танцами, можно заметить: 1) что женщины в них не играют главной роли; 2) и что танцы не имеют безнравственного характера. Мужчины являются хорошими танцорами, довольно грациозны и выделывают довольно хитрые штуки. Женщины, как уже сказано, приводят в движение только зад, поэтому обращаются спиной к зрителям».

Но бывали представления и совершенно иного характера.

В один из дней из Бонгу донеслись громкие поспешные удары в барум, созывающие людей. В это время жители деревни почти все отсутствовали, работая на плантации, занимаясь рыбной ловлей или охотой. Возвращались домой они только перед заходом солнца. А тут — какое-то чрезвычайное происшествие.

Маклай поспешил в деревню и был там одним из первых. Из хижины Лако доносились истошные крики его жены.

— Что случилось? — спросил Николай Николаевич у подошедшего пожилого Буа.

Оказалось, что в этот день Лако вернулся домой рано и в своей хижине застал жену в объятиях молодого неженатого Калеу. Любовник, получив пинок, выскочил из дома, а оскорблённый муж принялся тузить коварную жену. Своё занятие он прервал на несколько минут, чтобы ударить в барум, а затем опять продолжил воспитательный процесс.

Народ стал постепенно собираться. Калеу, потупившись, стоял возле своей хижины. Посчитав, что зрителей собралось достаточно, Лако выскочил из дома, вооружённый луком и стрелами, всем своим видом демонстрируя крайнее возбуждение. Увидев Калеу, он выпустил в его сторону стрелу, которая пролетела далеко от цели. После предупредительного выстрела последовал второй, уже прицельный. Калеу вынужден был увернуться от стрелы, после чего предпочёл покинуть поле брани, хотя кто-то предлагал ему взять лук и стрелы. Дуэль не состоялась.

Теперь Лако обратил свою ярость на хижину любовника, срывая крышу и круша стены. Однако присутствующие не одобрили порчу недвижимого имущества (тем более что строили они свои дома обычно сообща) и поспешили отвести оскорблённого мужа в сторонку.

Каким станет продолжение этой истории? Не дойдёт ли дело до серьёзного столкновения? Чтобы выяснить это, Маклай на следующий день вновь отправился в Бонгу. К его удивлению, Лако и Калеу сидели рядышком на морском берегу и преспокойно курили одну сигарету на двоих. Увидя Маклая, оба радостно захохотали.

— Ты вчера видел? — спросил сквозь смех Лако.

— Видел, — недоумённо ответил Маклай. — Вчера Калеу был плохой человек, а сегодня он хороший?

— О, хороший, хороший, — ответил Лако.

— Лако хороший человек, — со своей стороны отозвался Калеу.

Войдя в Бонгу, Маклай встретил Унделя и указал на двух вчерашних соперников:

— Как они теперь будут жить?

— О, будут жить хорошо. Лако прогнал свою жену. Она перешла жить к Калеу. Он будет её мужем.

Ундель засмеялся. Складывалось впечатление, что подобные сцены ревности воспринимаются участниками и исполнителями как своего рода пантомима, сопровождающая бракоразводный процесс по-папуасски. Почему-то и в этом случае дикари вели себя более разумно, чем многие цивилизованные люди.

Другой вид представления был связан со свадебным обрядом. Днём в Бонгу зазвучал барум, призывающий к оружию. Мальчик, прибежавший в деревню, поднял тревогу: вооружённые люди из горного села Колику-Мана пришли неожиданно на плантацию, где трудились женщины, и увели с собой девушку.

Несколько молодых людей из Бонгу, вооружившись, отправились вслед за похитителями. Они вскоре вернулись. Сообщили, что произошла стычка, в которой никто не пострадал. Девушку отбить не удалось.

После этого все жители Бонгу отправились в Колику-Мана. Там их встретили обильным угощением. Отец и дядя похищенной девушки, участвовавшие в погоне, получили подарки. Без подарков не остались и многие из жителей Бонгу. Похищенная девушка стала женой одного из похитителей.

Человек с Луны

Папуасы давно уже привыкли к Маклаю, постоянно с ним общались. И всё-таки отношение к нему оставалось не только уважительным, но и почтительным с оттенком если не преклонения, то признания способностей сверхчеловеческих.

Однажды учёный сидел на площадке возле дома, любуясь изменчивыми яркими красками заката. Тихо лёгкой походкой, свойственной всем туземцам, подошёл Саул и сел рядом. Оба продолжали молчать, думая каждый о своём. Наконец Саул спросил:

— Маклай, сколько у тебя жён, детей, внуков?

— Где?

— Не знаю... В России, на Луне.

— У Маклая нет жены и детей.

— Маклай не хочет говорить, — заключил Саул.

Подумав, он решил действовать хитрее, обиняком:

— Маклай, ты помнишь, когда это дерево было маленькое? — Он указал на громадное дерево, возрастом два-три столетия. — Ты его посадил?

Внимательно посмотрев на Саула, Маклай заметил, что тот легонько усмехается. Может быть, шутит?

Не желая давать категорический ответ, Маклай спросил:

— Почему ты думаешь, что я так стар?

— Ты не бегаешь и не прыгаешь, не желаешь танцевать, когда все старики у нас пляшут, не хочешь брать жён. У тебя плохие зубы, ты не хочешь есть сахарный тростник; у тебя много седых волос, а ты не желаешь их выдёргивать.

— Я делаю так, как хочу.

— Маклай не хочет говорить, — разочарованно повторил Саул.

Он ушёл, а Николай Николаевич продолжал наблюдать угасающий закат.

А может быть, Саул в чём-то прав? У папуасов нет определённых представлений о далёком прошлом. Они ограничиваются личным опытом прожитой жизни или неопределёнными соображениями; не ведут счёт годам. Натуралист благодаря достижениям науки способен заглянуть в прошлое на сотни, тысячи, миллионы лет. Он становится как бы свидетелем событий, происходивших за эти сроки.

Таково одно из достижений цивилизации: человек обретает возможность широко раздвинуть свой умственный горизонт во времени и пространстве. Казалось бы, такие великолепные возможности должны возвышать человеческий дух, вдохновлять на великие свершения. Для некоторых, избранников цивилизации, так оно и есть. Но плодами их трудов, подвигов, их гения начинают пользоваться недостойные, имеющие цели низменные. Вот и наблюдения над папуасами, которые ведёт он, Миклухо-Маклай могут быть использованы для целей колонизации, порабощения папуасов если не силой оружия, то путём приобщения к джину и огнестрельному оружию, чего с успехом добьются торгаши.

Невесёлые мысли о судьбе папуасов Берега Маклая всё чаще посещали его. Это тоже — привилегия цивилизованного человека: задумываться не только о ближайшем, но и отдалённом будущем.

Папуасы верили, что под его защитой им не страшны любые враги. Они по-прежнему считали его необычайным человеком.

Однажды во время вечерних размышлений, прерываемых гортанными вскриками птиц, ему пришла в голову мысль о том, что для отдохновения недурно бы установить на деревьях вокруг поляны малайские булу-рибут. Эти своеобразные музыкальные инструменты, из которых извлекает звуки не человек, а ветер. Изготавливают их из стволов бамбука различной длины и толщины, с удалёнными перегородками. На этих деревянных трубах делают продольные прорези разной ширины и длины.

Булу-рибут подвешивают возле хижин, на деревьях в деревне, а то и в лесу. Ветер, проникая в щели, заставляет звучать эти инструменты на разные голова, порой рождая оригинальные мелодии.

Маклай спросил у слуги малайца Сале, умеет ли он делать булу-рибут. Ответ был утвердительный. Через пару дней несколько «ветровых» музыкальных инструментов были готовы. Один из них укрепили на веранде, остальные развесили на деревьях, стоящих около дома.

Дневные заботы, сильный шелест листьев под порывами ветра, равномерный шум прибоя заглушали звуки булу-рибут. Укладываясь спать, Маклай прислушался: откуда-то доносились странные меланхолические протяжные звуки. Потом вдруг раздался свист с веранды. Через некоторые промежутки времени свист повторялся. Ему вторили какие-то завывания и отдалённые всхлипывания, стоны. Что это?

В соседнем помещении о чём-то вполголоса спокойно толковали слуги Сале и Мебли. Прозвучало: «Булу-рибут». Тотчас стало ясно, откуда раздаются странные музыкальные пассажи.

Ночью эти непривычные звуки, а особенно свист, не раз будили Маклая. Казалось, что от дерева к дереву негромко перекликаются часовые на непонятном языке.

Следующий день прошёл совершенно спокойно. Не пришёл ни один папуасский гость. Это был редкий случай. Когда и на другой день произошло то же самое, Маклай встревожился: значит, в Бонгу что-то случилось. Но ведь нет никого и из соседних деревень. Почему?

Маклай отправился в Бонгу перед заходом солнца, когда туземцы возвращаются домой и занимаются приготовлением ужина. Группа мужчин расположилась на помосте. Маклай подошёл к ним. Ему освободили место в центре.

— Отчего вчера и сегодня никто не приходил в таль Маклай?

Туземцы смутились, потупились. Кто-то ответил робко:

— Мы боялись.

— Чего боялись? — удивился Маклай.

Ответ озадачил его ещё более:

— Мы боимся тамо рус.

— Каких тамо рус? Где вы их видели?

— Мы их не видели, мы их слышали.

— Где вы их слышали?

— Там, у таль Маклай.

— Когда вы их слышали?

— Мы слышали их ночью вчера и сегодня...

— Мы знаем, их там много...

— Они очень громко говорили...

— Мы очень боимся тамо рус...

Всё стало ясно. Они слышали звуки булу-рибут. Поняв это, Маклай улыбнулся. Туземцы, внимательно следившие за выражением его лица, оживились. Они решили, что гость соглашается с ними, доволен их проницательностью. Посыпались вопросы:

— Когда прибыли тамо рус?

— Как прибыли тамо рус? Корвета не было.

— Тамо рус прилетели с Луны?

— Они останутся у нас? Долго они здесь будут?

— Можно прийти посмотреть на тамо рус?

Маклай не сдержал смеха:

— Приходите в таль Маклай и посмотрите. Никаких тамо рус там нет.

— Мы пойдём вместе с тобой.

В сопровождении папуасов он отправился к своему дому. Они принялись осторожно искать таинственных пришельцев, но не обнаружили и следа их. Раздались голоса: «Здесь их нет». «Они не могут здесь спрятаться», «Они прилетают с Луны ночью», «Это прилетают их голоса», «Нет, я слышал, они были здесь».

Так и не придя к единому мнению, гости сразу же после захода солнца поспешили удалиться. Возможно, они предположили, что Маклай способен вызывать с Луны тамо рус для совещаний по ночам.

С тех пор туземцы остерегались засиживаться у Маклая до наступления ночи.

Вера в необычайные возможности человека с Луны была среди папуасов очень крепка, хотя они видели, что он отличается от них главным образом цветом кожи и чертами лица. Они понимали, что дело не во внешности, а во внутренних качествах.

Не так ли рождается в обществе вера в то, что некоторые люди являются особенными, обладающими сверхобычными способностями? Эту веру можно использовать в своих личных целях, требуя для себя особых привилегий. Занять такое положение верховного жреца-вождя и предлагали папуасы Маклаю. Возможно, сходным образом в далёкой древности зарождали отношения господства-подчинения?

Подобные вопросы приходилось оставлять на будущее. Веру в своё могущество учёный старался не подрывать и не поддерживать, оставляя за туземцами право выбора. В его задачу не входило каким-либо образом вмешиваться в их жизнь и представления об окружающем мире. Ему следовало с предельной тщательностью наблюдать жизнь одного из последних племён первобытной культуры в естественной обстановке.

Однако в одном случае белому пришельцу пришлось активно вмешаться во взаимоотношения папуасов. Причина была более чем уважительная.

Когда внезапно заболел и вскоре умер житель Горенду по имени Вангума — крепкий мужчина лет двадцати пяти, его земляки и их соседи из Бонгу встревожились. Родственники покойного заподозрили, что виной всему колдовство представителей одной из горных деревень. Такое злодейство не должно было оставаться безнаказанным, а потому было решено напасть на врагов.

Осталось только выяснить, в какой именно из горных деревень был изготовлен «оним» — магический предмет, наводящий порчу, от которого умер Вангума. Подозрение падало на две деревни. Надо было решить, на какую из них напасть, а если воевать с обеими, то с какой начать. Мнения разошлись, и спорящие никак не могли прийти к согласию.

Делегации из Горенду и Бонгу пришли к Маклаю, предложив быть их союзником в случае войны. Он ответил категорическим отказом. Они принялись уговаривать его. Он отрезал:

— Маклай баллал кере! (Маклай сказал достаточно).

Маклай отправился в Горенду выяснять обстановку. Там только и было разговоров что о предстоящей войне. В хижине Вангума в углу находился тюк с телом хозяина, невдалеке от него горел костёр, около которого на земле сидела молодая вдова, вымазанная сажей по случаю траура. Кроме неё в помещении никого не было. Под взглядом Маклая вдова улыбнулась вполне приветливо. «Видно, ей уже надоела роль неутешной вдовы», — подумал Маклай.

Возвращаясь домой, учёный увидел, что на берегу отец умершего поджигает совершенно новую пирогу своего сына. Чем объяснить такое отношение к вещам умершего? Некоторые исследователи первобытных религий предполагают, что подобный обряд вызван верой в существование иного мира, куда отправляется душа умершего, вслед которой следует отправлять его вещи. В данном случае никаких признаков подобных воззрений не наблюдалось. А вот приписывают внезапную смерть силам колдовства многие народы. Неведомое — источник суеверий.

Вот и сейчас папуасы готовы начать войну из-за причины мнимой, надуманной. Но эта фантастическая идея грозит привести к совершенно реальным трагическим последствиям. К счастью, на этот раз всё обошлось: разногласия представителей двух деревень оказались сильнее жажды мести.

Однако всего лишь через десять дней внезапно умер младший брат Вангума. Причина была очевидной: его ужалила в палец ядовитая змея. Испуганный отец схватил мальчика, теряющего сознание, и принёс его в Горенду. Узнав об этом, Маклай, захватив свою аптечку, поспешил в деревню. Было уже поздно; ребёнок умер. Послышались удары барума, возвещающие об этом.

В деревне был большой переполох. Голосили женщины. Вооружённые мужчины грозно кричали, потрясая копьями. Ни у кого не оставалось сомнений, что продолжает действовать страшный «оним». Две смерти подряд в одной семье не могут быть случайными! То, что умерли молодые люди, доказывает, что события не естественные, а результат колдовства. Если так пойдёт и дальше, погибнут все жители Горенду, а также их родственники из Бонгу. Надо как можно скорее напасть на те горные деревни, жители которых — убийцы.

Война теперь считалась неизбежной. О ней говорили все, даже дети, старики и женщины. Молодёжь приводила в порядок оружие. На Маклая все поглядывали искоса, насупясь или даже враждебно. Один только Туй оставался дружелюбным и только покачивал головой.

Пользуясь ярким лунным светом, Николай Николаевич отправился в Бонгу. Здесь тоже царило всеобщее возбуждение, хотя и не столь сильное, как в Горенду. Подошёл Саул и стал уверять, что военный поход совершенно необходим: надо прекратить действие «оним». Маклай не стал с ним спорить, повернулся и молча пошёл домой.

На следующий день Маклай опять пришёл в Горенду, постаравшись узнать у Туя, в чём заключается «оним». Туй сказал, что кто-то из горных жителей достал остатки еды кого-то из жителей Горенду и сжёг, проговорив колдовские слова. «Горенду басса» (Горенду конец), мрачно заключил Туй.

Учёный присутствовал на похоронном обряде и отметил, что тело мальчика положили в специальную корзину в красочном праздничном наряде. Почему? Неясно. У туземцев расспрашивать бесполезно: судя по всему, они совершают обычный ритуал без особых размышлений.

Туй подошёл к гостю и стал уговаривать сделать «оним Маклай», который вызовет сильное землетрясение, уничтожающее горные деревни, но не затрагивающее береговых жителей. Пришлось разочаровать его отказом. Пожалуй, этот отказ только укрепил веру туземцев в то, что человек с Луны способен вызвать сильнейшие подземные удары, если только того захочет.

Как предотвратить войну? Начавшись, она может продолжаться многие годы в виде отдельных стычек, нападений. Во враждебные действия будут вовлекаться всё новые деревни. Человеческих жертв будет немного, но вражда между отдельными деревнями или семьями сохранится надолго.

Вечером следующего дня Маклай пришёл в Бонгу. Возбуждение жителей заметно сошло на нет. О войне говорили как о деле решённом. Он зашёл в буамбрамру, где собралась группа мужчин, и сказал, что войны не должно быть. Эти его слова тотчас облетели всю деревню. Собралась большая толпа. В общественную хижину, где сидел гость, вошли наиболее старые и уважаемые жители деревни. Они принялись доказывать Маклаю, что война необходима, иначе зловредный «оним» их всех погубит.

Спорить с ними не имело никакого смысла. Как им растолковать, что идея «онима», в которую они слепо верят, в действительности — только выдумка? Они верят в такое заклятье или колдовство, значит, оно для них является реальностью, чем-то само собой разумеющимся.

Молча выслушав всех выступавших, говоривших горячо, Николай Николаевич встал и приготовился уходить. Все напряжённо смотрели на него. Он произнёс спокойно:

— Маклай сказал — не надо войны. Если вы начнёте войну, с людьми Горенду и Бонгу случится несчастье.

Наступила тишина. Затем раздались вопросы:

— Что будет?

— Что сделает Маклай?

— Почему нельзя начать войну?

— О каком несчастье говорит Маклай?

Он ответил всем сразу после паузы:

— Сами узнаете, если пойдёте в горы.

Медленно прошёл между расступившимися папуасами, сохраняя загадочное молчание. Видно было, что эти слова всех сильно озадачили, и каждый старался сообразить, чего надо ожидать, начав войну.

Не успел Маклай подойти к дому, как его догнал один из пожилых туземцев, запыхавшийся от быстрой ходьбы. Остановив Николая Николаевича и переведя дух, он сказал:

— Маклай, если тамо Бонгу и тамо Горенду пойдут войной в горы, не случится ли тангрин? (землетрясение).

Значит, к такому мнению пришло их собрание. Что ответить? Если подтвердить, это будет ложью. Если опровергнуть — туземцы могут успокоиться и начать войну.

— Маклай, — ответил он, — не говорил о тангрин.

— Маклай сказал, что будет беда, если мы пойдём воевать. Тангрин — большая, большая беда. Это страшная беда для людей Бонгу, Горенду, Гумбу, Богата.

— Да, тангрин — очень большая беда.

— Все его боятся. Скажи, значит, случится тангрин?

— Может быть, — твёрдо сказал Маклай.

Старик был вполне удовлетворён ответом и поспешил домой. Ему навстречу шли ещё два жителя Бонгу. Маклай услышал голос старика:

— Я вам говорил, что будет тангрин. Я вам говорил!

Все трое почти бегом отправились в свою деревню.

Война была предотвращена. Однако это не принесло радости жителям Горенду. Они пребывали в унынии.

Недели через две к Маклаю пришёл его старый приятель Туй.

— Жители Горенду должны уйти из своей деревни, — печально сказал он.

— Почему? — удивился Маклай.

— Мы боимся. Если останемся в Горенду, все умрём. Двое умерли от «оним» горных жителей, и другие умрут. Вот и кокосовые пальмы умирают. Мы хотели побить горных жителей. Маклай не хочет, говорит, что будет беда. Люди Бонгу боятся тангрин. В Горенду мало людей, чтобы одним воевать с горными жителями. Мы должны разойтись в разные стороны, — закончил Туй, едва сдерживая слёзы.

— Когда вы собираетесь уходить?

— После того, как соберём посаженное таро.

Подобный обычай уходить с того места, где произошёл один, а тем более несколько смертных случаев, распространён среди кочевых племён Малаккского полуострова и западного берега Новой Гвинеи. Оказывается, вера в «оним» столь велика, что даже оседлые жители Берега Маклая готовы, избегая мнимого несчастья, покинуть свои поля и деревни.

Более поздняя приписка Миклухо-Маклая: «Покидая Берег Маклая в ноябре 1877 г., я не думал, что жители Горенду приведут в исполнение своё намерение выселиться. Вернувшись туда в мае 1883 г. на корвете «Скобелев», я посетил Бонгу и по старой тропинке отправился оттуда в Горенду. Тропинка сильно заросла: по ней, очевидно, ходили мало. Но, придя на то место, где находилась старая деревня Горенду, я положительно не мог сообразить, где я. Вместо значительной деревни, большого числа хижин, расположенных вокруг трёх площадок, я увидел только две или три хижины в лесу: до такой степени всё заросло. Куда переселились тамо-Горенду, я не успел узнать».

Бессмертный

Поужинав на помосте (барле) у хижины Коды в Богати, Маклай решил пройтись по деревне. Коды схватил его за руку:

— Маклай, не ходи в Гориму.

— Я не собираюсь туда идти.

— Это хорошо.

— А почему мне не надо идти в Гориму?

— Люди Гориму нехорошие.

Поговорив с разными знакомыми, сидевшими у вечерних костров, Маклай вернулся в буамбрамру, у которой Коды хлопотал возле костра. Укладываясь на ночлег, Маклай позвал его и спросил:

— Отчего люди Гориму нехорошие?

Коды не хотел отвечать, только твердил, что Маклаю не надо идти в ту деревню. Наконец, уступая настойчивости гостя, рассказал, что его сын Ур недавно вернулся из Гориму, куда ходил к родителям жены. Там он слышал разговор двух местных жителей, которые говорили, что в доме Маклая много хороших вещей. Надо приехать в этот дом, убить Маклая и взять хорошие вещи.

— Как зовут этих двух людей Гориму?

— Один Абуи, другой Малу.

Когда-то, в своё первое посещение, исследователь слышал уже о том, что есть туземцы, желающие его убить и ограбить. Они не решились сделать это тогда. Значит, кто-то всерьёз рассчитывает, что это злодейство удастся теперь? В доброжелательности жителей ближайших деревень, с которыми он часто общался, Маклай был уверен. Но с людьми Гориму он встречался лишь один раз. Там не было у него друзей.

Самое скверное, что кто-то начал обсуждать его убийство. Такая мысль может найти новых приверженцев, а возможностей для осуществления этого преступления предостаточно.

Утром, чтобы избежать излишних расспросов, учёный вышел из буамбрамры прямо к морю и направился вдоль берега в Гориму. Дорога была неблизкой. Он не торопился, чтобы прийти в деревню к вечеру. И тут вспомнил, что не знает диалекта Гориму. Однако возвращаться было уже поздно.

У деревни его встретила толпа папуасов. Ни один из них не знал диалекта Бонгу. Пришлось прибегнуть к универсальному языку жестов. Показав на живот, а затем на рот, Маклай дал понять, что голоден и желает есть. Один из пожилых туземцев отдал какие-то распоряжения, после чего начались приготовления к ужину.

Положив руку под щёку и наклонив голову, Маклай произнёс «Гориму». Гостю указали на буамбрамру, где он может расположиться на ночлег. Наконец принесли табир с таро, которое пришелец съел с редким аппетитом.

К нему подошёл человек, знавший диалект Бонгу. Маклай предложил созвать главных людей деревни (тамо боро-Гориму). Вскоре у входа в буамбрамру собралась небольшая толпа. Горел костёр, освещая лица собравшихся. Учёный уселся на помосте и раскрыл записную книжку, в которой были занесены имена тех, кто замышлял его убийство. Эти действия обострили внимание туземцев до предела.

— Абуи и Малу здесь или нет? — спросил Маклай.

Пронёсся шумок. После паузы кто-то сказал:

— Абуи здесь.

— Позови Малу!

Побежали выполнять поручение, и через некоторое время Абуи и Малу стояли у костра напротив Маклая. Николай Николаевич стал говорить фразу за фразой переводчику:

— Я узнал от людей Богати, что Абуи и Малу хотят меня убить, и пришёл в Гориму, чтобы увидеть этих людей.

Он пристально посмотрел то на одного, то на другого. Они отворачивались, не выдерживая его взгляда.

— Теперь я их вижу, — продолжал учёный. — Эти люди задумали очень дурное дело. Я не сделал ничего плохого этим людям и всем вам, жителям Гориму. Теперь я устал и хочу спать. Лягу здесь. Если Абуи и Малу хотят убить меня, то пусть сделают это, пока я сплю. Завтра я уйду из Гориму.

Оглядев присутствующих, он ушёл в общественную хижину и стал укладываться спать. Завернувшись в одеяло, перед тем как заснуть, он слышал, что туземцы остались у костра и переговариваются, часто упоминая его имя.

Утром, когда Маклай собирался покинуть Гориму, Абуи принёс ему в подарок свинью. Вместе с Малу они проводили Маклая.

Этот случай произвёл немалое впечатление на жителей Гориму. Они рассказали о происшедшем своим знакомым в других деревнях. Всех удивляло поведение человека с Луны, который не попытался избежать смертельной опасности, а пошёл навстречу ей. Почему? Не потому ли, что он не может умереть? Ведь он ведёт себя не так, как другие люди.

Однажды Маклай по своему обыкновению вечером зашёл в деревню Бонгу. Там гостили несколько человек из Богати и с острова Били-Били.

Он зашёл в большую буамбрамру, где шёл громкий оживлённый разговор. При его появлении беседа резко оборвалась. Очевидно, никто не хотел, чтобы гость узнал, о чём идёт речь.

Заходящее солнце освещало розовым светом лица многочисленных туземцев, обращённых к вошедшему. При всеобщем молчании пришелец сел, также не произнося ни слова.

Наконец Саул, старый приятель Маклая, с которым они особенно часто вели разговоры на разные темы, подошёл к нему и положил руку на плечо в знак дружбы и просьбы не обижаться на заданный вопрос:

— Маклай, скажи, ты можешь умереть? Ты можешь быть мёртвым, как люди Бонгу, Богати, Били-Били?

Нетрудно было догадаться, что именно эту тему туземцы обсуждали до его прихода. Все молча ждали ответа.

Вопрос был прост и понятен. Однако Маклай медлил. Задача была непростая. Надо было сказать правду. У них даже вошло в поговорку: «Баллал Маклай худи» (слово Маклая одно).

Ответить правдиво? Это уронит его репутацию как личности особенной. Они верят: ему не страшна смерть, от слов его произойдёт большая беда, если ослушаться. Правда подорвёт их веру и будет опасной для него.

Исследователь не стал торопиться с ответом. Встал и прошёлся по хижине, глядя вверх. Косые лучи солнца освещали предметы, висевшие под крышей: черепа рыб, челюсти свиней, лук и стрелы, копья разной формы. Его взгляд остановился на тяжёлом копье. Вот и ответ! — осенило его.

Он снял со стены копьё и подошёл к Саулу, стоящему посреди буамбрамры и следившему за его действиями. Маклай дал ему в руки копьё, отошёл на несколько шагов, повернулся к нему лицом и снял шляпу, поля которой оставляли в тени глаза.

— Испытай, — сказал он, — может ли Маклай умереть.

Саул медлил поднять оружие.

Несколько человек подбежали к гостю, словно желая заслонить его от удара.

— Арен, арен (нет, нет)! — сказал Саул, бросив копьё.

После этого случая никто не спрашивал Маклая, может ли он умереть. Он оставался для них таинственным человеком, о могуществе которого можно только догадываться. Он безусловно не дух и не божественный предок. Его не надо бояться. Ему надо доверять. Дружбой с ним надо дорожить.

Было ясно, что Маклай не боится смерти. Почему? Это оставалось загадкой.

Папуасы знали, что такое смерть. Даже определённо различали смерть естественную, которая неизбежна для старого человека, от преждевременной, по непонятной причине. Во втором случае предполагалось влияние колдовства, «оним», воздействие злых сил. Эти силы они связывали не с фантастическими духами, а со злой волей людей.

Смерть пожилого человека сопровождалась определёнными ритуалами, воспринималась горестно, хотя порой формальности могли произвести на наблюдателя комичное впечатление.

Когда у Моте из Бонгу умерла жена, он очень горевал. Женщины подняли положенный в таких случаях вой. Мужчины ходили вооружённые. (Почему? Возможно, по традиции, ведущейся с тех пор, когда всякую смерть считали следствием чьей-то злой воли). Около хижины Моте Маклай увидел хозяина, который то ходил, приседая на каждом шаге, то совершал пробежки, как бы желая догнать и наказать кого-то. В руках у него был каменный топор, которым он замахивался на стены и крыши хижин, на кокосовые пальмы, хотя удары наносил осторожно.

Умершая лежала в хижине на нарах. Вокруг толпились, причитая, женщины. Родственники устроили из вёсел и палок высокое сиденье, на которое усадили тело покойницы; вокруг её головы воткнули ветки колеусов с разноцветными листьями.

Пришли жители Горенду и Гумбу, вооружённые, с воинственными криками. Они произносили скороговоркой какие-то речи. Моте продолжил своё подобие танца, но уже в новой набедренной повязке с громадным «катазаном» на голове (гребнем с веером из перьев, который может носить только «тамо боро», большой человек, отец семейства).

Моте изображал неутешное горе, произнося порой соответствующие монологи. Возбуждённый своими словами, он вдруг вошёл в азарт и принялся по-настоящему рубить топором кокосовую пальму. Тогда одна из плакальщиц, его сестра, сразу же прекратила отчаянные завывания подошла к нему и строго напомнила, что перед ним полезное дерево, которое не следует портить. Моте для порядка нанёс ещё два слабых удара, подбежал к старому забору и стал его крушить.

Пошёл небольшой дождь. Моте прекратил выступление и уселся под большое дерево, чтобы сохранить во всём великолепии причёску.

Когда дождь прекратился, неутешный вдовец продолжил пантомиму, прерываемую песней, точнее, речитативом. Говорил он, насколько можно было понять, приблизительно так: «Уже солнце село, она всё ещё спит; уже темно, а она всё ещё не приходит; я зову её, а она не является; я жду её, а её всё нет...»

Ночью из Бонгу раздавались удары берума. Издали послышались ответные удары. Маклай поинтересовался, откуда они доносятся. Ему сказали, что из горной деревни Бурам, родины умершей.

Утром в Бонгу царило оживление. Люди переговаривались, готовя для многих людей угощение в горшках, стоявших рядами на длинном костре. Ждали гостей из Бурама. Они должны были принести с собой погребальную корзину для покойной.

Днём со всех сторон послышались страшные крики. На площадку перед домом Моте высыпала ватага вооружённых жителей Бурама с воинственными жестами и возгласами. За ними появились женщины той же деревни. Они вошли в хижину покойницы и принялись громко причитать, гости должны были в этот же день вернуться домой, между ними начали распределять угощение.

На следующий день были поминки, говоря по-русски. Туземцы вымазались чёрной сажей, ни у кого не было украшений. Женщины возились у своих хижин, мужчины ели из табиров и пили кеу. Когда Маклай в знак солидарности сделал себе чёрное пятно на лбу, окружающие зашумели в знак одобрения, а Моте стал пожимать руку учёному, приговаривая: «Э аба, э аба» (брат, брат).

Как относятся папуасы к смерти? В данном случае вполне по Шопенгауэру: «Старики не умирают, а только перестают жить». Есть ли у них представления о бессмертной душе? Вряд ли. Хотя они предполагают, что некоторые люди могут жить очень много лет или даже не умереть вовсе.

Их представления о смерти основываются на жизненном опыте. Они твёрдо знают, что старые деревья и животные умирают. Себя они не выделяют из этого ряда. Но они знают также, что дерево можно срубить, а животное убить. Такая смерть вызвана не старостью, а чьей-то волей. Значит, то же должно относиться к внезапной смерти молодого здорового человека.

Папуасы, следовательно, исходят из наблюдений за жизнью природы и людей, из фактов. Их метод познания имеет определённое сходство с научным. А ведь многие учёные уверяют, что у диких племён преобладают фантастические представления о мире, подобные религиозной вере: страх перед неведомыми силами природы и преклонение перед ними, желание их умилостивить.

Нет, эти люди каменного века, освоившие земледелие и скотоводство, не фантазёры, а прежде всего реалисты. И всё-таки они склонны к тому, чтобы создать нечто подобное религиозной системе, основанной на вере в необычайные способности и возможности некоторых людей, в данном случае — его, Маклая. Он мог бы при желании содействовать такому культу. Не исключено, что именно так, из преклонения перед особо выдающимся человеком, о котором начинают слагать легенды, возникает культ обожествляемого предка. А уже потом складываются представления о загадочных и могущественных существах — богах, среди которых постепенно вырисовывается образ наиглавнейшего, подобно и соответственно тому, как в обществе укореняются принципы господства-подчинения при верховном владыке — вожде, князе, фараоне, царе.

Выходит, с развитием человеческого общества в сознании людей всё больше укореняются умозрительные, фантастические представления, возникающие на почве первобытного реализма. Не означает ли это, что люди всё больше и больше живут иллюзиями?

Вот и совершенно реальную, основанную на опыте мысль о неизбежности смерти цивилизованный человек, боясь возвращения в небытие, пытается побороть умозрительной идеей бессмертия души. Религиозные деятели усугубляют этот страх, тем самым укрепляя веру в бессмертную душу и возможность её вечного пребывания в праздности и комфорте выдуманного рая.

Но кто выдумал такой рай? Папуасам, живущим своим трудом и умением, чужда эта идея. Пожалуй, придумали и укореняют её те, кто избегает жить своим трудом, для кого сытая праздность — идеал бытия.

Тот, кто не умеет достойно прожить свою единственную и неповторимую жизнь, утешает себя мыслью о бессмертии души.

А почему он, Маклай, не веря в бессмертие, не дорожит своей жизнью? Ведь жить и познавать мир — так интересно!.. Впрочем, всему приходит конец. Как тут не вспомнить русскую поговорку, особенно распространённую среди моряков и солдат: двум смертям не бывать, а одной не миновать.

В гости к людоедам

В Европе туземцы Новой Гвинеи и близлежащих островов издавна считались каннибалами. Здесь остерегались работать исследователи без надёжной охраны. Как мы знаем, и офицеры корвета «Витязь» покупали у папуасов Берега Маклая человеческие черепа. Подобные приобретения многим казались очевидным свидетельством людоедства местных жителей, которые вроде бы сохраняли черепа съеденных жертв.

Сообщения о свирепых кровожадных и коварных каннибалах призваны были не только интриговать и приводить в трепет читателей, но и подтверждать принципиальное отличие цивилизованных народов от диких племён. Умалчивалось, что случаи людоедства, более или менее достоверно установленные, единичны, тогда как в цивилизованной Европе в сражениях и междоусобицах, во время чудовищной охоты на ведьм и не менее безумных религиозных войн среди христиан погибли сотни тысяч, миллионы людей! Тем не менее европейцы не видели в этих массовых убийствах ничего особенного (исключение — немногие мыслители), тогда как с ужасом и негодованием обсуждали реальные или мнимые сведения о каннибализме.

Для Миклухо-Маклая эти нелепые гримасы европейской цивилизации были очевидны. Случаи людоедства интересовали его с научной точки зрения. Надо было понять причины и характер этого явления. О нём высказывались разные точки зрения. Согласно одной это — показатель низкой расы, занимающей промежуточное положение между зверем и человеком разумным. По другой версии, каннибализм имеет ритуальный характер и связан с представлением о том, что хорошие качества поедаемого переходят к поедающим (своеобразное представление о единстве телесного и духовного). Согласно третьему предположению, всё объясняется недостатком животных белков в питании главным образом жителей островов, а также обитателей тропических лесов.

Этнологи приводили в пример некоторых африканских племён, которые в периоды голода договаривались вести войну до определённого числа убитых. Эти жертвы приносились, можно сказать, во имя сохранения рода (людоедство во имя жизни).

Для Миклухо-Маклая был и ещё один, уже ненаучный аспект этой проблемы. Считалось, что людоеды не заслуживают гуманного к себе отношения. Их можно истреблять или угнетать без зазрения совести: они же — нелюди!

Наконец, была вероятность того, что племена, употребляющие человеческое мясо и считающие при этом особым лакомством мозг, чем-то могут по своему строению, психическим особенностям, внешнему виду отличаться от тех, кто не имеет такого обыкновения. Во всём этом следовало по возможности разобраться.

Он не считал нужным выспрашивать самих папуасов о людоедстве. Полученные таким образом сведения могут иметь самый фантастический характер, а ещё хуже — правдоподобный. Туземцы во многих случаях не прочь слукавить или подтверждать то, о чём их спрашивают. Соглашаются из деликатности, страха сказать правду или из-за незнания верного ответа. Короче говоря, к словам местных жителей надо относиться с осторожностью. Надо добывать факты, а не собирать мнения.

За многие месяцы жизни бок о бок с папуасами Берега Маклая он ни разу не обнаружил никаких свидетельств, пусть даже косвенных, людоедства. Это уже само по себе было неожиданностью, опровержением широко распространённого мнения о каннибализме коренных жителей Новой Гвинеи.

Наиболее определённо это мнение высказывалось по отношению к туземцам Папуа-Ковиай. Не исключено, что оно имело под собой определённые основания. Ведь из-за вторжения сюда более цивилизованных народов местное население стало влачить самое жалкое существование, перешло от оседлого образа жизни к кочевому, утеряло навыки земледелия и скотоводства. При такой деградации культуры вполне возможны проявления каннибализма. Хотя и в данном случае Маклаю не удалось обнаружить доказательств этого.

Правда, от радьи деревни Айдумы он услышал о существовании во внутренней части Папуа-Ковиай людей очень небольшого роста (между прочим, о пигмеях Новой Гвинеи ещё никто из учёных не упоминал), которые любят лакомиться человеческим мясом, считая деликатесом человеческий мозг. Они, мол, даже вырывают мёртвых и едят их. Сомнительность последней детали заставляет усомниться и во всём рассказе. Предприняв небольшую экскурсию в горы (не было возможности организовать дальний многодневный поход), Маклай и там среди местных жителей не обнаружил никаких свидетельств каннибальских пиршеств.

На Берегу Маклая людоедами слыли жители деревни Эремпи. Посетив её, Николай Николаевич и здесь не нашёл признаков, подтверждающих это: среди украшений или утвари не было ни зуба, ни кости человека. По внешнему виду эти люди не отличались от других папуасов.

В своё третье посещение Новой Гвинеи Маклай вновь побывал в деревне людоедов. Его сопровождали житель острова Били-Били Каин и слуга-малаец Ян. В небольшой пироге они вошли в устье реки Аю, добрались до притока Маус и по нему достигли небольшого лесного озера Аю-Тенгай. Увидев тропинку, пристали в этом месте к берегу, вытащили пирогу на песчаную отмель и отправились вперёд. Часа через полтора тропинка вывела их к деревне.

При виде чужаков местные жители пустились наутёк. Каин крикнул несколько слов (он знал местный диалект). Они сразу же успокоились. Тем, кто подошёл первыми, Маклай давал подарки: мужчинам — табак и гвозди, женщинам — бусы и полосы красной материи. Вскоре вокруг пришельцев собралась целая толпа.

Пришло время обеда. Им подали на табирах варёные таро, бананы, а также кокосовые орехи.

— Спроси у них, — сказал Маклай Каину, — человеческое мясо они подают в особых табирах или в обычных?

Без тени смущения пожилой папуас обстоятельно объяснил что-то Каину, и тот перевёл:

— Человеческое мясо они варят в обычных горшках и подают на обычных табирах.

Хорошо, что на этот раз гостей угощали только вегетарианской пищей. А то как знать, не положили бы в знак уважения пришельцам по куску человечинки.

— Пусть они принесут мне черепа. За каждый они получат нож.

Ответ был отрицательный.

— Он говорит, — пояснил Каин, — что голову варят в обломке горшка, потому что в целый горшок она не помещается. Потом её разбивают, чтобы достать мозг, а кости выбрасывают. Целых черепов у них нет.

— А женщины едят человеческое мясо?

— Да, все едят. Оно похоже по вкусу на свинину.

— А кого едят?

— Только тех, кто убит на войне. Тех, кто умирает сам, зарывают в землю.

Что и говорить, у этих людей нет никаких гастрономических предрассудков по поводу употребления в пищу себе подобных. Они не устраивают, по-видимому, никаких каннибальских церемоний и не предполагают, будто сила и доблесть погибшего перейдёт к ним (в противном случае не стали бы разрешать женщинам есть человечину).

Удивляет их прагматизм, рациональный подход к человеческому телу. С точки зрения науки они совершенно правы: телесно человек принадлежит к высшим животным, млекопитающим, являясь всеядным, подобно свиньям или медведям.

А может быть, все папуасы Новой Гвинеи действительно были и отчасти остаются людоедами? Помнится, в Бонгу кто-то мимоходом упомянул, что человеческое мясо по вкусу напоминает свинину. Откуда это известно: с чужих слов или из собственного опыта? Скорее всего — последнее. Выходит, он, Маклай, много месяцев жил среди самых настоящих людоедов? Вполне возможно. Просто за это время не было войны и убитых, а потому не было необходимости прибегать к каннибализму. Или всё-таки подобные пиршества у них были, но проходили втайне от него, человека с Луны?

Но почему у цивилизованных людей пропал обычай употребления в пищу себе подобных? Сама постановка вопроса вызывает внутренний протест, словно речь идёт о чём-то недопустимом, противоречащем здравому смыслу. А ведь совсем наоборот: рассуждения папуасов-людоедов вполне согласуются со здравым смыслом, с принципами прагматизма.

Странным образом туземцы островов Адмиралтейства, уже неплохо знакомые с белыми людьми и их цивилизацией, ничуть не утратили навыков людоедства. Напротив, эти привычки усугубились благодаря участившимся междоусобицам.

На одном из островов Маклай однажды зарисовывал татуировку у одной из женщин. Её позвал муж, подъехавший на пироге. Он привёз подарки от своих друзей и в том числе большое деревянное блюдо с едой. Вид пищи пробудил аппетит и у исследователя. Он подошёл к хижине в тот момент, когда женщина сдирала зубами мясо с кости, определённо принадлежащей человеку.

В тот первый и последний раз он воочию наблюдал людоедство. Женщина, евшая с большим удовольствием, передала почти обглоданную кость соседке, по-видимому, родственнице. Своей очереди дожидалась стоявшая рядом девочка лет трёх. В деревянном блюде между таро лежало несколько кусков тёмного мяса.

В другой раз, ночуя на острове Сорри в деревне Совай, он слышал всю ночь голоса женщин, время от времени принимавшихся завывать как по покойнику. Утром он поинтересовался, в чём причина такого горя. Оказалось, оплакивалась случайная смерть свиньи. И в этих краях женщины нередко выкармливали поросят своим молоком, а потому и относились к ним как к собственным детям. Ничего удивительного нет в том, что эти люди, употребляющие свинину, с таким же успехом лакомятся человечиной.

В том же селении у входа в общественный мужской дом находились два деревянных стилизованных изображения мужчины и женщины почти в натуральную величину. У них были свои имена: Нянро и Нидитан. Около мужской фигуры на небольшой подставке лежал череп с шапкой остриженных волос.

Возникало предположение, что это — идолы, которым поклоняются, или обожествлённые предки. В действительности, как пояснили Маклаю, фигуры изображали представителей враждебного племени, убитых и съеденных при постройке этого общественного дома. Значит ли это, что их стали почитать как духов-покровителей дома? Вряд ли. Просто — сохранили память о них. Возможно, не без благодарности за обильные мясные блюда.

На острове Андра Маклай узнал о том, что жители прибрежной деревни подверглись нападению врагов. При этом несколько человек было убито и съедено. В деревне осталось два или три пленника, которых использовали как рабов. Предполагалось, что этим врагам суждено быть съеденными.

В другой раз знакомый малаец Ахмат, который провёл три года на одном из островов, рассказал о случае, который ему довелось наблюдать, а также о местной практике людоедства. Вот что записал Маклай в дневник:

«ЛЮДОЕДСТВО — явление здесь очень нередкое. Туземцы предпочитают мясо людей свинине. Едят его варёным в пресной воде; тело режется на небольшие куски так, чтобы можно было поместить их в горшки. Внутренности, за исключением мозга, сердца и печени, выбрасывают. Человеческое мясо разрешается есть женщинам и детям. После стычек привозят на пирогах или приносят издалека с целью съесть их.

Ахмат уверял меня, что хотя и был очень много раз свидетелем людоедства, но никогда не принимал в нём участия. Туземцы обыкновенно предлагали ему порцию человеческого мяса, но не сердились на него, когда он отказывался. Черепа, которые нередко бывают выставлены в «ум камалях» (мужских домах), в большинстве случаев принадлежат людям, съеденным в этих камалях. Пленников, забранных во время набегов, нередко убивают и съедают, иногда после того, как последние прожили несколько месяцев в деревнях. Исключение из этого правила составляют те из пленников, которые сумеют найти себе в деревнях победителей между молодыми девушками жену. Ахмат уверял меня, что туземцы здесь не очень разборчивы относительно того, каким образом добывать человеческое мясо...

...Во время отлива, когда все рифы были оголены, из деревни Суоу, находящейся на высоком мысу, была замечена девушка, собиравшая там морских животных. Никто из жителей Суоу, обративших на неё внимание, не признал её за живущую в соседних береговых деревнях, а некоторые подробности её костюма и украшений свидетельствовали, что она принадлежит к одной из горных деревень. Всё же горные деревни на большом острове находятся во враждебных отношениях с береговыми. Это обстоятельство решило судьбу девочки.

С общего согласия один из жителей Суоу отправился за лёгкой добычей; Ахмат, понимавший, в чём дело, остался смотреть что будет. С выступа скалы, покрытого зеленью, можно было видеть всё, что происходит на рифе, и не быть замеченным оттуда. Житель Суоу выехал на пироге один, как бы на рыбную ловлю. Девочка хотя и заметила его, но не испугалась и продолжала собирать раковины. Охотник, обогнув риф, чтобы сделать бегство добычи невозможным, вышел на риф и стал мало-помалу приближаться к неосторожной, не подозревавшей ничего девочке. Подойдя к ней, схватил её поперёк тела и скорыми шагами направился к пироге. Добравшись туда, с силой бросил несчастную на острые кораллы спиной вниз. Пока она была без сознания от падения, ушибов и боли, людоед хладнокровно перерезал ей горло небольшим европейским ножом и здесь же на рифе принялся за распластание своей добычи. Ахмат видел затем, как её принесли в деревню. Все внутренности были вынуты, но тело, помимо длинного разреза... и нескольких ран на спине и ушибов, было цело. Оно принадлежало девочке лет четырнадцати или пятнадцати.

«Я бы взял её себе в жёны, — добавил Ахмат, — а не съел бы её». Не так думали люди Суоу — жена достанется одному, между тем как все жители деревни получили, вероятно, по крайней мере по кусочку от сваренной девочки.

Этот пример людоедства, по словам Ахмата, в Суоу не считается ничем особенным. Неосторожные женщины и неопытные дети горных деревень нередко становятся лёгкою добычей береговых деревень или прибрежных островков».

Если вспомнить, с какой любовью местные женщины относятся к своим свиньям, то нет ничего удивительного в том, что эти туземцы предпочитают есть чужих детей, а не собственную родную свинью.

Учёным можешь ты не быть...

Второе пребывание на Берегу Маклая имело для учёного не только научное значение. Он понимал, что его друзьям папуасам недолго осталось пребывать в неведении относительно нравов цивилизованных белых людей. Можно ли защитить «диких» от нашествия «цивилизаторов»?

У Миклухо-Маклая появилась идея: создать Папуасский союз, объединяющий туземцев на тех территориях и островах, где он побывал. Подготовил декларацию, в которой, в частности говорилось: «Папуасский союз на Берегу Маклая желает остаться независимым и будет по крайней возможности протестовать против европейского вторжения».

По поводу этой идеи в русской прессе высказывались прямо противоположные мнения. Одни полагали, что Миклухо-Маклай вместо научных исследований занялся политическими играми в целях создания собственной заморской вотчины. Были соответствующие карикатуры. Например: Миклухо-Маклай изображён в виде колонизатора, попирающего ногой чёрного туземца.

А вот что писалось в другой газете: «Что касается Новой Гвинеи, то голландцы давно уже заявили свои притязания на западную часть острова, а в 1871 году на южном берегу высадились лондонские «миссионеры» и вслед за ними появились там же искатели золота из Австралии. Наконец, в последнее время к берегам Новой Гвинеи отправилась английская разведочная экспедиция, и не может быть сомнения, что независимость острова подвержена большой опасности.

Если посреди всех разнообразных своекорыстных интересов, которые сталкиваются теперь на Новой Гвинее, нашему соотечественнику Миклухо-Маклаю удастся сплотить в одно целое разбросанное население северо-восточного берега и образовать самостоятельную колонию, это будет, во всяком случае, большая заслуга перед человечеством... Для нас же может быть утешительной мысль, что представителем бескорыстных истинно человеческих стремлений в этих далёких странах является русский гражданин».

Посещая отдалённые папуасские селения, Миклухо-Маклай не только проводил научные исследования, но и стремился оконтурить границы будущего Папуасского союза: в дальних селениях прибивал на видном месте к наиболее крупному дереву медную пластинку со своим именем.

Однако создать в одиночку нечто подобное новому государству невозможно. Европейские страны, которые были не прочь сделать Новую Гвинею своей колонией, знали о намерениях хорошо им известного учёного и путешественника Миклухо-Маклая и полагали, по-видимому, что он представляет в этих краях интересы Российской империи.

В действительности ситуация была иной. Его финансовое положение катастрофическое: сплошные долги. Русское географическое общество не имело права расходовать предоставляемые ему средства на политические мероприятия. А Миклухо-Маклай с излишней прямотой изложил в письме в Россию причины своей экспедиции: «Я держу слово и возвращаюсь в Новую Гвинею не единственно как естествоиспытатель, а также как и «покровитель» моих чёрных друзей Берега Маклая... решился защищать, насколько могу, их правое дело: их независимость в случае европейского вторжения (которого неминуемое следствие — гибель туземцев)».

Некоторые высказывания Миклухо-Маклая были в России расценены как подтверждение того, что он вместо научных занятий перешёл к организационно-политическим. Откровенность учёного, по словам секретаря Географического общества Ф. Р. Остен-Сакена, «так хорошо характеризует всё его существо, пламенную душу и вместе с тем крайнюю непрактичность».

Была и ещё одна веская причина забвения российским обществом имени Миклухо-Маклая: вспыхнувшая русско-турецкая война отвлекла общественное мнение от «посторонних» тем.

Людская молва, как волна, способна вознести высоко, прославить громогласно, а затем низвергнуть недавно ещё знаменитого человека в полное забвение. Так произошло с Миклухо-Маклаем. Вдали от родины, больной, на пределе физических сил, без средств к существованию, в долгах, он был обречён, казалось, на нищету и беззвестность...

Осенью 1879 года газета «Голос» опубликовала взволнованное письмо итальянского ботаника и путешественника О. Беккари. В письме рассказывалось о встрече с Миклухо-Маклаем, находившимся в весьма неудовлетворительном физическом и моральном состоянии. По словам Беккари, коллекции, рисунки, записи, материалы долгих исследований русского учёного, запакованные в ящики, находятся в руках нескольких банкиров и купцов, — как залог неоплаченных долгов.

«Необходимо сделать всё, чтоб сохранить науке такого человека и такие труды, а родине его — честь считать его в числе своих сынов», — писал Беккари.

Редакция «Голоса» обратилась к читателям с призывом незамедлительно принять меры для спасения научных трудов и жизни исследователя. В результате подписки было собрано 4500 рублей. Многие российские газеты вновь стали писать о личности и достижениях Миклухо-Маклая. Русское географическое общество посвятило ему обстоятельную статью. Правда, в ней намекалось на то, что учёный публикует слишком мало научных трудов.

Вряд ли такие упрёки были справедливы. Его путешествия проходили в тяжелейших условиях, он часто болел, не имел помощников, у него едва хватало времени и сил на сбор материалов, обработку которых приходилось откладывать до лучших времён. Часть статей он отправлял в иностранные журналы, так и не успевая переводить их на русский язык. Газета «Голос» писала: «К сожалению, никто из наших русских деятелей не нашёл нужным обработать для русской публики труды Маклая, появлявшиеся в значительном количестве на иностранных языках».

Почему Николай Николаевич предпочитал публиковаться в иностранных изданиях? Да ведь успех его предприятий во многом зависел от благосклонности колониальных властей и доверия зарубежных кредиторов. Экспедиции в отдалённом от родины краю, не связанные с конкретными интересами страны, долгое отсутствие, занятия общечеловеческими проблемами, не имеющими непосредственного практического значения, — всё это не способствовало его популярности на родине.

В этом отношении показательна судьба другого замечательного русского путешественника — Н. М. Пржевальского. В те годы, когда Миклухо-Маклай бедствовал, завязнув в долгах и не имея признания официальных учреждений, Пржевальский совершил вторую Центральноазиатскую экспедицию, уже получив за своё первое Монгольское путешествие (1870—1873 г.) высшую награду Русского географического общества — Большую Константиновскую медаль, золотую медаль Парижского географического общества, орден от французского министерства просвещения, Почётную грамоту от Международного географического конгресса. После второго путешествия его избрали почётным членом Петербургской академии наук и наградили медалями Лондонского и Берлинского географических обществ...

Признание, почёт и награды становились как бы завершающим этапом каждой крупной его экспедиции, которая была хорошо организована и профинансирована, насчитывала немало сотрудников и сопровождающих лиц. Безусловно, он вполне заслуживал чествований. Ну, а Миклухо-Маклай за самоотверженные и плодотворные исследования, совершаемые в тяжелейших условиях, разве не был достоин поддержки, поощрений, наград?

Увы, оценка современниками тех или иных научных достижений нередко очень несправедлива. Почему? Сказывается так называемое общественное мнение, которое во многом определяют и поддерживают влиятельные органы информации, лица и организации.

Например, в XX веке наиболее прославленным учёным стал Альберт Эйнштейн, несмотря на то, что его достижения относились к некоторым разделам теоретической физики и космологии, имеющим весьма ограниченное значение для жизни людей. В то же время учение о биосфере Владимира Ивановича Вернадского, обобщившее данные многих наук, имеющее величайшее теоретическое и практическое значение для существования человечества на Земле, — это замечательное учение стало обретать популярность только во второй половине XX века, причём имя его автора далеко не всегда упоминается. Для иностранцев это оправдано тем, что он был русским советским учёным, достижения которых за рубежом замалчивались или умалялись. Но как относиться к отечественным специалистам, многие из которых восхищаются и умиляются только иностранными учёными?!

В случае с Миклухо-Маклаем большую роль сыграла пустяковая, казалось бы, формальность: в уставе Русского географического общества было оговорено, что оно обязано поощрять только труды, направленные на изучение отечества и сопредельных стран (как будто отдалённые страны имеют и столь же отдалённое отношение к предмету географии!). Это было связано с общей направленностью царского правительства: увеличивать размеры и влияние державы путём приращивания к ней сопредельных стран или налаживания с ними добрососедских отношений.

Приходится упоминать обо всём этом, чтобы показать, как бывает зависима научная деятельность и её оценка от причин, совершенно как будто не относящихся к науке. Даже многим специалистам кажется, будто наука развивается сама по себе, по своим собственным законам. А она — часть общечеловеческой и национальной культуры, да ещё вдобавок формальное и неформальное сообщество учёных. В России, в отличие от ряда капиталистических стран, научная деятельность со времён Петра I поощрялась и поддерживалась почти исключительно государственными органами, правительством и правителями.

Итак, обстоятельства не благоприятствовали Миклухо-Маклаю. Впору было отчаяться, впасть в уныние, разочароваться в своей работе, которая так мало поощряется извне.

Для него, как для всякого сильного и благородного человека, самое главное — внутренняя удовлетворённость, уверенность в правильности избранного пути. Такая уверенность у него была. В этом случае отступать, покоряться обстоятельствам, приспосабливаться он не считал возможным.

В одном из писем сестре Ольге признался: «Думаю, что и в тебе есть кое-что, что есть у меня: решимость и воля достичь, что назначил себе; уныние и малодушие ведут только к самой глупой жизни».

Письмо своему другу Мещёрскому начал с индийского изречения: «Кто хорошо знает, что он должен делать, тот приручит судьбу».

Миклухо-Маклай приручает судьбу. Несмотря на все невзгоды, он вовсе не считает себя «мучеником науки», не склонен упиваться своими страданиями, изображать себя — хотя бы перед самим собой — непризнанным гением. Об этом можно судить, например, по одному из его писем корреспондентке, к которой исследователь испытывал самые дружеские чувства:

«Задача моя так огромна, а отведено мне так несоразмерно мало, что почувствовать себя счастливым я, очевидно, не успею и потому думать в моём положении, что когда-то я стану счастливым, было бы самообманом и тратой мыслительной энергии на дело совершенно напрасное. Одно время этот вопрос занимал меня, как занимает, наверное, всякого другого. Но я скоро понял, что суть счастья для меня как индивида заключается не в бытовой повседневности или достижении почестей и славы, а в получении ответа на такую жизненную задачу, решение которой даёт человеку ощущение и ясное сознание исполненного долга. Может быть, с общепринятой точки зрения это выглядит не совсем нормально и моё суждение об этом предмете покажется Вам мнением одержимого или даже фанатика, но я знаю себя, а Вы просите отвечать Вам со всей откровенностью. Обыкновенно, чтобы избежать лишних кривотолков, я предпочитаю все суждения о собственной персоне держать при себе, но не откликнуться на Вашу просьбу мне, правду сказать, совестно. Я не забыл, сколько бессонных ночей Вы провели у моего изголовья, когда я метался в жару лихорадки в Вашем доме, и какая тревога была в Ваших глазах в день моего отъезда. Я всегда буду признателен Вам и никогда не посмею позволить себе с Вами неискренность.

Вы говорите, что не раз замечали, когда, выздоровев, я вечерами бродил в одиночестве в Вашем саду, вид у меня бывал удручённым. Это верно, но Вы ошибаетесь, считая, будто я страдаю от того, что не чувствую себя счастливым. Чаще всего удручает меня не отсутствие счастья, как его обыкновенно понимают, а неудовлетворённость прожитым днём. У меня давно вошло в правило по вечерам мысленно воз вращаться к делам минувшего дня, и я нередко корю себя, что сделал не столько, сколько мог бы, если бы разумнее распределил своё время.

Когда с молодых лет человек чувствует себя счастливым и всем доволен, он, по моему понятию, достоин не зависти, а сожаления, так как это значит, что у него нет стимулирующей жажды жизни, которая толкает нас к непрерывному деятельному познанию... Счастье же, по моему убеждению, должно венчать жизнь. Тогда стремление к нему наполнит всю жизнь человека смыслом борьбы и завершится торжеством победы. Борьба и победа — вот что, мне кажется, составляет суть жизни, которая на склоне лет даёт основание сказать: «Я жил не заурядным потребителем, не равнодушным обывателем, не эгоистом, погрязшим в низменной корысти, а творцом, устремлённым к идеалу, человеком, осознавшим и исполнившим свой долг». Возможность со спокойной совестью сказать такое заявление и есть счастье, как я его для себя понимаю».

Нет, он был не мучеником, а подвижником, энтузиастом научного познания, исполненным героической целеустремлённости. То, в чём признался он в письме, не упоминалось им во всех других случаях, даже в дневниках (а ведь он резонно предполагал, что они будут, хотя бы частично, опубликованы после его смерти). Таково было его глубокое убеждение, об этом мог сказать только близкому человеку.

Николай Николаевич сознательно отстранял любые выгоды, связанные с научными исследованиями. Когда приходилось просить материальной помощи, обязательно интересовался, кто и из каких побуждений ему помогает. Неохотно принимал пожертвования, предпочитая брать в долг с обязательством последующей выплаты. По его словам, «сознание, что единственная цель моей жизни — польза и успех науки и благо человечества, позволяет мне прямо обращаться за помощью к тем, которые, я думаю, разделяют мои убеждения».

Такие люди в России, конечно, нашлись. В апреле 1878 года он получил первую сумму — 3577 долларов. Это было чрезвычайно кстати, потому что его финансовое положение было безнадёжным и он уже ниоткуда не ожидал помощи. Выражая свою глубокую благодарность, он всё-таки спросил Остен-Сакена: «Мне, однако же, весьма интересно знать, откуда эти деньги». Кстати сказать, только один из его кредиторов — китайский купец — отказался взять долг, когда узнал, что деньги были потрачены на научные цели.

Казалось бы, при самозабвенной преданности науке и глубоком увлечении исследованиями ему не следовало бы отвлекаться на общественную деятельность, на создание Папуасского союза и защиту туземцев от нашествия колонизаторов. Тем более что это существенно затрудняло его научную работу. Но такую деятельность он считал своим гражданским долгом. Перефразируя Некрасова, Маклай мог с полным основанием сказать: учёным можешь ты не быть, а гражданином быть обязан.

Он был подлинным гражданином мира, и не безродным, а именно — русским.

На Южном континенте

Затянувшееся не по его воле второе пребывание на Берегу Маклая едва не стоило учёному жизни. Он тяжело заболел. Врачи посоветовали уехать, хотя бы на время, из тропиков. Николай Николаевич отправился в Австралию.

Трёхнедельное пребывание на корабле при врачебном контроле пошло ему впрок. Когда его на носилках доставили на борт судна, он весил всего 45 кг, а сходя в Сиднее — 58 кг.

Русское посольство выделило ему комнату в Австралийском клубе. Однако проводить анатомические исследования и находиться, при желании, в одиночестве исследователь там не мог. Поэтому с благодарностью принял предложение энтомолога, обладателя крупной зоологической коллекции Вильяма Маклея поселиться в его доме.

«Я с наслаждением воспользовался возможностью работать, — писал Миклухо-Маклай. — Чувство, какое я испытывал, было весьма похоже на чувство голодного, наконец находящего случай попробовать ряд любимых блюд».

Первым «любимым блюдом» стали акулы, на которых учёный продолжил сравнительно-анатомические исследования головного мозга. В то же время его по-прежнему интересовали сравнительные характеристики головного мозга разных видов животных. Он сравнил, например, характер извилин мозга дикой собаки динго и новогвинейской собаки. У динго оказалось значительно больше извилин.

Чем вызван столь странный феномен, если учесть, что, по всей вероятности, предками динго были собаки, завезённые первобытными охотниками в Австралию? Миклухо-Маклай объяснял это активным образом жизни животных на свободе, развивающим умственные способности, и пассивным, не требующим умственного напряжения — в неволе.

Этот факт очень интересен. Оказывается, анатомические особенности могут, по-видимому, объясняться тем или иным образом жизни животного и закрепляться генетически при достаточно большом количестве поколений. Проблема интереснейшая, спорная, требующая дополнительных исследований и теоретических обобщений. Но Миклухо-Маклай по своему обыкновению ограничился добыванием фактов. Небольшое количество собранных материалов не позволяло делать далеко идущие выводы.

То же относится и к другой теме — сравнительной анатомии различных рас. Казалось бы, эта проблема должна была глубоко волновать расистов, доказывающих биологическое, врождённое интеллектуальное превосходство одних рас над другими при абсолютном первенстве арийской, индоевропейской, или, как тогда называли, кавказской, расы.

Но так уж получилось, что подобные исследования стал систематически проводить именно антирасист. Не потому, что он стремился что-то доказать своим идейным противникам. Его интересовала проблема сама по себе, с сугубо научной точки зрения. Можно не сомневаться, что если бы учёный отметил какие-то принципиальные отличия строения мозга европейцев и, скажем, папуасов или малайцев, то сообщил об этом в научной статье, ничуть не изменяя своего отношения к «подзащитным» друзьям-туземцам. Он был убеждён, что сильные должны помогать слабым, а не порабощать их.

«В Брисбейне, — писал Маклай, — мне удалось заняться в высшей степени интересной работой — сравнительной анатомией мозга представителей австралийской, меланезийской, малайской и монгольской рас. Я воспользовался для этого казнью нескольких преступников, получив предварительно от правительства колонии Квинсленд разрешение исследовать мозг повешенных, который я мог вынимать из черепа непосредственно после смерти и делать с него фотографии, как только он достаточно отвердевал в растворе хромистого калия и спирта, дня через два или три после смерти. Оставляя мозг лежать в спирте в черепе, пока он достаточно не отвердел, я сохранял таким образом тщательно его форму и, снимая каждый экземпляр в восьми видах (сверху, снизу, спереди и сзади, с обеих сторон, затем оба вида среднего продольного сечения), получил ряд замечательных фотографий в натуральную величину...

Кроме мозгов повешенных, городской госпиталь города Сиднея доставил мне ряд интересных мозгов меланезийцев...»

Ему удалось подметить некоторые более или менее характерные особенности в строении мозга представителей разных рас, но принципиальных различий, как мы уже говорили, не оказалось. Впрочем, и в этом случае собранных материалов, добытых фактов оказалось ещё недостаточно для основательных, статистически обоснованных выводов. Миклухо-Маклай стал разрабатывать новую отрасль антропологии — сравнительную анатомию человеческих рас, продолжая работы, начатые в Батавии.

Казалось бы, перед ним открылась не только увлекательная, но и практически почти не изученная область исследований. Для учёного это то же самое, что для мореплавателя — открытие новой неведомой земли. Надо поскорей опубликовать полученные данные, собрать новые, сделать теоретические обобщения — и тебя по праву будут считать основоположником новой отрасли знаний, а имя твоё будет занесено в анналы науки.

Миклухо-Маклая не прельщает этот путь. Более всего его в данный момент волнует судьба папуасов восточного берега Новой Гвинеи. До него дошли слухи, что англичане собираются установить своё господство над этим регионом. Зная, что самобытное племя аборигенов Тасмании полностью вымерло с приходом белых людей, учёный справедливо опасается, что такая же судьба может постичь и папуасов Берега Маклая. Рискуя лишиться благосклонности колониальных властей, исследователь направил комиссару Западной Океании сэру Артуру Гордону протест против намерений Великобритании (помнится, несколько лет назад он писал нечто подобное голландскому наместнику в Батавии):

«Я решил возвысить голос во имя прав человека... и привлечь Ваше внимание к опасности, которая угрожает уничтожить навсегда благополучие тысяч людей, не совершивших иного преступления, кроме принадлежности к другой расе, чем наша, и своей слабости».

Миклухо-Маклай уподобляется благородному идальго Дон Кихоту. Стремится в одиночку защищать беззащитных и бесправных от непреодолимого зла. Оговаривается: «Знаю, что мой протест (или, вернее, напоминание о существовании прав слабых) остаётся пока гласом вопиющего в пустыне, но тем не менее надеюсь, что он встретит сочувствие между теми, для которых «справедливость» и «права человека» не единственно пустые слова».

В частном письме признается: «Не скрою также, что, когда я писал сэру Артуру, мне не раз приходила на ум мысль, что мои увещевания пощадить «во имя справедливости и человеколюбия» папуасов походят на просьбу, обращённую к акулам не быть такими прожорливыми».

Действительно, таков основной закон общества потребления, где правит капитал: сильный и богатый господствует, покоряет слабых, вытесняет их на задворки цивилизации, использует их в своих корыстных целях, вынуждая вымирать или влачить жалкое существование. Ради наживы эти господа способны на любые преступления.

Николай Николаевич конечно же, не надеется «перевоспитать» колонизаторов, а старается, насколько это возможно, пробудить в них чувство совести и благородство. В конце концов, это же люди его круга! Среди них его популярность достаточно широка, к его словам прислушиваются. В XIX веке авторитет науки и учёных достаточно велик.

Миклухо-Маклай, сам о том не заботясь, преподаёт им уроки гуманизма. Отправляясь в плавание на «Сади Ф. Келлер», договаривается с капитаном, что будет постоянно на один или несколько дней, в зависимости от длительности стоянки, сходить на берег. Капитан стал отговаривать его, говоря, что не может обеспечить учёному безопасность.

— Мне этого и не надо.

— На этих островах случаются убийства белых.

— Мне это известно.

— Правда, они знают, что наказание будет жестоким.

— По этой причине я оставляю вам расписку. Во-первых, я беру на себя полную ответственность за свою жизнь. Во-вторых, в случае моей смерти вы должны обещать, что не последуют насилия над местным населением.

— Вы отчаянный человек, господин Маклай. Поведение этих людей непредсказуемо. Их сдерживает только страх.

— У меня на этот счёт своё мнение.

Вообще-то у него было не просто мнение, но и опыт. Ему уже доводилось бывать на этих островах.

Маклай стоял на палубе в тени паруса. Ветер шевелил кудри на голове. Вдали белёсая синева моря переходила в небо без видимой границы.

Каким образом преодолевали древние мореходы каменного века эту безбрежную пустыню океана, переходя от острова к острову, словно от оазиса к оазису? Как отваживались они совершать плавания в океане, не имея ни компаса, ни представления о том, что же находится там, за горизонтом?

Он снова и снова обдумывал эти вопросы точно так же, как три года назад в этих же водах, стоя на палубе шхуны «Морская птица».

Среди диких островитян

«Морская птица», расправив крылья парусов, летела с попутным ветром над пологими волнами. Миклухо-Маклай вышел из каюты на палубу. Временами от несильных порывов ветра похлопывал то один, то другой парус. Туманное марево затянуло горизонт, смазывая границу моря и неба.

Несмотря на ясный день и чистый небосвод впереди, милях в десяти-пятнадцати от них поблескивали серебром купола облаков. Возможно, там был остров Андра. Уточнять предположение у шкипера не хотелось: этот наглый хрипкоголосый тип, готовый ради наживы на любое преступление, раздражал его.

Миклухо-Маклай уже не раз отмечал интересную закономерность: над островами в океане обычно клубились небольшие облачка. Почему? Он стал обдумывать возможные варианты ответа. Вдруг раздался голос с мягким итальянским акцентом:

— Господин Маклай, позвольте прервать ваше одиночество.

— Вы это уже сделали.

Возле него стоял тредор Пальди. Опершись одной рукой о борт и щурясь от яркого солнца, он бесцеремонно продолжал:

— Я со своим товаром хочу остаться на острове Андра. Надеюсь разбогатеть за счёт этих дикарей и вернуться домой, где меня ждёт невеста. Откроем лавочку колониальных товаров...

— Вы хотите рассказать мне о своих жизненных планах?

— Нет, не в этом дело. Я бы хотел узнать ваше мнение по поводу моего решения остаться среди дикарей. Только прошу вас быть вполне откровенным.

— Не хотел бы вас разочаровывать. Вы же твёрдо решили остаться на острове.

— Конечно. У меня девять ящиков товара.

— Почему не десять для ровного счёта?

— Девять — моё счастливое число. А счастья мне бы не помешало. Не то что я боюсь этих дикарей. У меня два револьвера и двустволка. А у вас какое было оружие?

— Поверьте, это не имеет значения.

— Тогда скажите, что же имеет значение? Что бы вы мне посоветовали как человек опытный?

— Если вам дорога жизнь, если вы собираетесь вернуться к своей невесте, то мой совет — не оставаться здесь.

— Это почему же?

— Долго вы здесь не проживёте.

— Вы хотите сказать, что меня убьют туземцы?

— Да.

Пальди заговорил горячо, отчаянно жестикулируя:

— Почему меня должны убить? Я отлично владею оружием! Ещё посмотрим, кто кого. Они будут меня бояться, а не я их. Вас же не убили и не съели дикари Новой Гвинеи. Чем я хуже вас? Или там они дружелюбней, чем здесь?

— Не в этом дело.

— Так в чём же? Почему вы не можете объяснить?

— Слишком долго объяснять. Лучше прекратить этот разговор.

С кормы раздался хриплый голос шкипера, вставшего у штурвала:

— Подходим к рейду у деревни Пуби.

— Я буду выгружаться, — сказал Пальди, беря Маклая за руку, словно желая удержать для окончания разговора. — Мы возможно никогда больше не увидимся. Не очень любезно с вашей стороны прерывать беседу, так и не объяснив, что вы имеете в виду, запугивая меня.

— Я не собирался вас запугивать. Вы сами просили отвечать откровенно. Я бы очень хотел ошибиться в своём прогнозе.

— Так в чём же отличие вас от меня? Чем я хуже?

— Просто вы другой человек, горячий южанин. А я русский, можно сказать, северянин. Вы рассчитываете на свой револьвер, я же никогда не считал нужным пользоваться в общении с папуасами этим инструментом. Я добивался их доверия и дружбы, чего невозможно достичь с помощью ружья и револьверов.

— Я буду жить в их деревне и надеюсь стать среди них своим человеком и даже весьма уважаемым.

— Напрасные надежды. Вы не знаете ни их языка, ни обычаев. Вы будете у них как бельмо на глазу, от которого они поспешат избавиться. На Новой Гвинее я поселился в лесу на мысе, в одной миле от одной деревни и в двух — от другой.

— Вы натуралист, а я тредор. Известно, что торговую лавку надо открывать в поселении, а не где-то в глухомани.

— Туземцы будут знать, какие сокровища, с их точки зрения, находятся в вашей хижине. Вы полагаете, что никому из них не придёт мысль завладеть всем этим богатством? Для этого достаточно нанести верный удар копьём. Знаю, знаю, вы человек не робкого десятка и отлично владеете револьвером. Предположим, вы успеете уложить шестерых, а остальные разбегутся. Но тогда к желанию завладеть вашими сокровищами добавится чувство, а вернее сказать, долг кровной мести. Как можно остаться в живых при такой ситуации, я не представляю.

Пальди нахмурился и промолчал. Потом усмехнулся и с нарочитой бодростью сказал:

— Я постараюсь им сразу же объяснить, что, если меня убьют, придёт военный корабль и разнесёт в куски всю их проклятую деревню вместе с жителями.

— Что ж, мысль разумная. Желаю вам вернуться к невесте.

К шхуне стали подплывать пироги туземцев, собирающихся на торжище. Пальди ушёл в свою каюту, готовясь к высадке на берег. Миклухо-Маклай остался на палубе, чувствуя неловкость оттого, что наговорил Пальди много лишнего. Какой смысл поучать его? Он с немалым трудом добрался до этих забытых христианским богом островов южных морей в надежде сколотить капитал за счёт того, что туземцы не знают подлинную цену своим товарам. У тредора одна цель — нажива. Ради неё он готов пожертвовать... нет, не своей, конечно, а чужими жизнями, рискуя собственной...

Чтобы отвлечься от этих мыслей, вновь стал решать загадку, которую сам же загадал себе: почему при ясном небе в открытом море над островами так часто белеют облака?

Загремела якорная цепь. Шхуну стал медленно разворачивать ветер, направленный к берегу. Он же подсказал возможный ответ. Влажный морской воздух, встречая преграду в виде острова, поднимается вверх. Суша днём нагревается сильнее, чем водная поверхность, и здесь образуются восходящие потоки воздуха. Поднявшись на некоторую высоту, они охлаждаются, водяные пары сгущаются, и образуются облачка.

Так может быть, по этому признаку первобытные мореплаватели, не зная компаса, ориентировались в открытом море, заселяя один остров за другим или совершая дальние плавания: им могли служить маяками облака над островами.

Или всё это — его гипотезы, основанные на умозрении, которые не выдержат научной критики? Впрочем, он и не собирается публиковать свои предположения, не подкреплённые фактами...

Всё громче галдели туземцы, окружившие шхуну. Шкипер вывел на палубу своего огромного водолаза, чтобы пресечь все попытки чёрных перелезть через борт. Надо было иметь плацдарм для погрузки личный вещей и товаров Пальди. Миклухо-Маклай ушёл в каюту.

Когда отходили от берега Пуби, он вновь стоял на палубе, вынужденный вести беседу с другим тредором, О’Харой, которого следовало высадить на другом конце этого большого острова. Торговца почему-то интересовало, часто ли доводилось Маклаю наблюдать случаи людоедства. Услышав, что если такие случаи бывают, то они редки, а собеседнику ещё не доводилось их наблюдать, О’Хара обрадовался:

— Я со всяким сбродом привык ладить. И с этими договоримся, лишь бы не сожрали. — И он засмеялся.

— Говорят, они не любят мясо белых людей.

— Вы меня успокоили, господин учёный.

...И вот через три года Миклухо-Маклай вновь направляется к острову Андра, на этот раз на американской трёхмачтовой шхуне «Сади Ф. Келлер». Своё решение вторично посетить острова Меланезии он обосновал в письме профессору Рудольфу Вирхову:

«Начать какую-нибудь работу бывает обыкновенно легче, чем закончить её удовлетворительно. Наполнять пробелы хламом слов — дело возможное и нередко пускаемое в ход — противно настоящему исследованию. Так как после 9-летнего странствия по островам Тихого океана мне более бросаются в глаза (в областях: антропологии и этнологии) вопросы без ответов, чем ответы удовлетворительные, и так как здоровье моё снова достаточно поправилось, то я решил, продолжая избранный мною путь, предпринять 4- или 5-месячную экскурсию на о-ва Меланезии. Мне кажется весьма важным видеть самому как можно большее число разновидностей меланезийского племени; несколько дней, даже несколько часов личного наблюдения туземцев на месте родины и в их ежедневной обстановке имеют в этом случае большее значение, чем повторное чтение всего о них написанного».

На борту шхуны находился тредор, который недавно на небольшом судне, кутере «Рабеа», совершал торговое плавание, посещая острова Адмиралтейства. Они должны были проведать или забрать с острова Андра тредора Пальди.

Когда подошли к рейду острова Андра близ селения Пуби, навстречу им вышло множество пирог. Туземцы окружили шхуну, многие забрались на палубу. Однако Пальди нигде не было видно.

Шкипер послал шлюпку с тремя матросами к ближайшей речке — набрать пресной воды. Пальди не появлялся. Шкипер написал для него записку, которую передал наиболее бойкому и смышлёному на вид туземцу. Тот вроде бы понял поручение и, свернув лист бумаги трубочкой, сунул его в большое отверстие мочки уха. Спрыгнув в пирогу, направил её к берегу, но, отплыв недалеко, остановился и что-то громко сказал землякам.

Сразу же туземцы стали поспешно покидать палубу, спрыгивая в лодки, где лежали их копья.

На кутере оставалось только трое человек экипажа, два тредора и шкипер, который приказал спешно готовиться к обороне. Он был отличным стрелком; остальным надо было заряжать ружья и карабины.

Первым, кто бросил копьё в шкипера, закрытого дверцей каюты, был туземец с запиской в мочке уха. Он же и первым упал, сражённый пулей. На рубку обрушился град копий. Шкипер стрелял не торопясь, и почти каждый выстрел попадал в цель. Одно копьё попало ему в руку, которую наскоро перевязали. Туземцы не прекращали атаки, а он не переставал стрелять.

Вся палуба была завалена копьями, осколками стекла и обломками обсидиана, служившего наконечниками копий. Некоторые туземцы лезли на борт и, сражённые выстрелами, падали в воду. Во время этого нападения, продолжавшегося около получаса, погибло их не менее полусотни человек.

Видя безнадёжность предприятия, туземцы повернули к берегу. В этот момент из-за мыса показалась шлюпка с матросами, отправлявшимися за пресной водой. Две-три пироги повернули в её сторону, но выстрелы заставили их отступить.

Потери оборонявшихся были невелики: трое легко раненных, выбитые окна в каютах, изорванный в клочья парус, которые не успели вовремя убрать. Когда кутер приблизился к берегу, так что отчётливо были видны хижины деревни, О’Хара, находившийся на борту, узнал ту, в которой поселился Пальди. Забора, выстроенного вокруг людьми шхуны «Морская птица», не существовало. По всему было видно, что Пальди уже нет в живых.

Узнав эту историю, Миклухо-Маклай хотел выяснить, чем же завершилась история пребывания торговца на острове людоедов. Её удалось узнать у малайца Ахмата, который находился в деревне Суоу на острове Андра в качестве пленника. Его пришлось выкупить, заплатив большим американским топором, шестью саженями красной бумажной материи, тремя большими ножами, двенадцатью кусками железа, двумя ящиками спичек и половиной кокосовой скорлупы бисера. Туземцы, вкусившие прелести цивилизации, научились торговаться.

Об участи Пальди Ахмат сообщил то, что узнал от местных жителей. Через месяца три после ухода «Морской птицы» его убили, а все вещи разграбили. Защищался ли он перед смертью или был сражён неожиданно — неизвестно. Тело его разрезали на куски и стали готовить кушанье, однако никто не пожелал есть подозрительное мясо белого человека. Его голову оставили как трофей, а куски тела сложили в пирогу, отвезли в море и бросили на съедение рыбам.

Судьба О’Хары была не столь трагична, хотя и плачевна. У него был определённый запас красного вина и бренди. От тоски и одиночества он стал пить, всё чаще впадая в невменяемое состояние. Свои торги вёл безалаберно. Туземцы потеряли к нему уважение.

В одно прекрасное утро, когда он с похмелья пошёл купаться в море, то, выйдя из воды, увидел душераздирающее зрелище: туземцы, как муравьи, сновали вокруг его хижины, вынося всё, что могли и желали схватить. Торговец побежал к ним с возмущёнными криками. Его остановили копья. Такое препятствие не удалось преодолеть, и вскоре О’Хара остался один возле полностью обчищенной хижины.

Оставшемуся без каких-либо средств к существованию и не умеющему добывать пищу, ему оставалось одно: умереть. Несчастный стал бродить по деревне, выпрашивая подаяние. Над ним сжалился пожилой туземец по имени Мана-Салаяу, который жил один: жёны умерли, а дети давно уже обзавелись семьями. Он кормил жалкого белого человека, несмотря на то, что над ним потешались многие жители деревни: мол, этот белый даже в пищу не годится. Тем не менее Мана-Салаяу и его сын Пакау не дали О’Харе погибнуть.

Узнав историю тредора, Маклай отправился с Ахматом в эту деревню и отыскал Мана-Салаяу и Пакау. Пользуясь тем, что Ахмат знал местный язык, Маклай поблагодарил двух сострадательных и гуманных людоедов и дал им подарки. Старик Мана-Салаяу очень расчувствовался, даже всплакнул.

В деревне Суоу Маклаю удалось выкупить пять закопчённых черепов, причём туземцы по каким-то приметам называли имена тех, от кого остались эти черепа, жителей отдалённых деревень. Ахмат пояснил, что эти пять человек уже мёртвыми были принесены в Суоу и съедены в том самом общественном доме.

На острове Андра, раздевшись для купания в море и оставшись в коротких малайских штанах, Маклай привёл в изумление и восторг присутствовавших туземок волосатыми ногами и грудью, а также белизной тела. Они наперебой принялись его обнюхивать.

Он вошёл в море. Местный юноша Качу и несколько детей последовали за ним. Они резвились и плавали как рыбы, Маклаю сделалось обидно, что он так и не научился плавать. Качу тащил его на глубину. Пришлось отбиваться.

Выйдя на берег, учёный постарался объяснить своё поведение. Бросив в воду обломок дерева, он сказал «Качу». Бросив затем камень, который тут же пошёл ко дну, назвал своё имя. Присутствовавшим такое объяснение понравилось. Улыбаясь, они повторяли: «Качу — дерево, Маклай — камень».

В этой же деревне Маклаю довелось наблюдать обычай, связанный со смертью пожилого уважаемого человека. Женщины тянули заунывную песню, некоторые из них рыдали, а одна пожилая, по-видимому жена покойного, упала на землю в истерике, царапаясь в кровь об острые выступы кораллов, а затем обломком коралла стала наносить себе раны. Войдя в хижину, стала с пронзительными криками теребить своего Панги и обнимать, поднимать его голову, трясти за плечи и повторяя его имя, как будто старалась разбудить спящего.

Оставив покойного, вся в поту, крови, песке и грязи, вдова принялась приплясывать, напевая какую-то жалобную песню. Женщина обращалась к покойнику, не сводя с него глаз и порой плясала неистово. Устав, она отошла в сторонку. Её заменила другая плясунья и плакальщица. А первая, подобно актрисе, вышедшей за кулисы, жадно выпила воды и стала деловито обмывать раны, переговариваясь с соседками. У Маклая не оставалось сомнений, что вся эта картина, которую он наблюдал, сидя в уголке хижины, является ритуалом, сохранившимся с древних времён.

Через некоторое время покойника выкрасили красной охрой, нацепили на него украшения из раковин. В хижину постоянно входили женщины, начиная заунывный вой, а то и пускаясь в пляску. После полудня мужчины установили несколько деревянных барабанов и начали выбивать оглушительные звуки. Пляски женщин в хижине и вокруг неё продолжались при свете луны.

Поздней ночью под яростные стуки барабанов в хижине появился немолодой мужчина, весь вымазанный чёрной краской или сажей. Все расступились, освобождая ему путь. Он остановился в двух шагах от покойника. Возле него встали две женщины. Все трое, подняв руки над головами и расставив ноги, стали вопить с ужасающей силой. Столь же громко грянули барабаны. Когда мужчина вышел из хижины, шум разом прекратился и все стали расходиться.

На следующий день у самого входа в хижину состоялось погребение. Родственники разделили небогатое наследство покойного. Мужчины стали собираться в поход на деревню Рембат, жители которой обвинялись в том, что они наколдовали смерть Панги. Всё происходило очень серьёзно. С воинственными криками туземцы погрузились в свои пироги и отправились на врага. Через несколько часов они с победными криками вернулись, не потеряв никого и даже не имея раненых. Оказывается, и это было лишь ритуалом, своеобразной театрализованной постановкой.

Если бы они привезли с собой труп или трупы убитых врагов, то почти наверняка бы устроили тризну в память усопшего.

Во время этого плавания Миклухо-Маклай вёл почти исключительно изучение облика, нравов и обычаев островитян. Было ясно, что с приходом европейцев, торгующих ружьями, порохом и спиртными напитками, жизнь местного населения стала круто меняться.

Он проводил наблюдения и подробно записывал их результаты, не позволяя себе обсуждать увиденное и рассуждать по этому поводу. Хотя многие учёные поступают наоборот: на немногих фактах, подчас весьма сомнительных, выстраивают причудливые воздушные замки теорий.

Первоначально Николай Николаевич предполагал ещё раз посетить Берег Маклая. Однако присмотревшись к нравам моряков «Сади Ф. Келлер», вынужден был отказаться от этого намерения. В письме сестре Ольге пояснил этот отказ, припомнив слова английского писателя XVII века, называвшего всякое судно плавучим ящиком с дурным воздухом, дурной водой и дурным обществом. Последнее обстоятельство в данном случае имело решающее значение.

«От зловония в каютах можно, однако же, избавиться, — писал он, — оставаясь большинство времени на палубе; воду можно фильтровать и варить, но избавиться от болтающих чепуху, пьянствующих, свистящих, поющих (проще говоря, воющих) и т. п. двуногих на всяком судне нелегко и часто невозможно. Я могу и научился выносить многое, но общество т. наз. «людей» мне часто бывает противно, почти нестерпимо...»

Странно слышать такое признание от человека, который так много старался делать в защиту туземцев. Но учтём: ничего подобного он никогда не говорил о представителях примитивных культур.

Карательная экспедиция

Сиднейские газеты напечатали телеграмму из Куктауна: в деревне Кало совершено убийство туземцев-миссионеров. Сообщение подтвердилось. Коммодор австралийской морской станции Уильсон решил сам отправиться на место происшествия — на южное побережье Новой Гвинеи, — выяснить все обстоятельства дела и примерно наказать виновных.

Узнав об этом, Миклухо-Маклай поспешил встретиться с коммодором и попросил поделиться с ним планом предстоящей операции:

— Господин Уильсон, мне приходилось бывать в этой деревне и её окрестностях. Не исключено, что мои советы будут вам полезны.

— Ничего определённого, господин Маклай, я вам сообщить не могу. Конкретного плана операции у нас нет. По опыту прежних экспедиций такого рода могу предположить, что при появлении корвета жители разбегутся. Не будет никакой возможности устроить расследование. Нам не останется ничего другого, как сжечь деревню.

— Но в Кало несколько сот домов!

— Ничего не поделаешь. Учтите, они убили двенадцать ни в чём не повинных людей. Такое преступление заслуживает самого строгого наказания.

— Безусловно, преступление должно быть наказано. Но ведь преступников, по-видимому, не более полусотни, а зачинщиков всего несколько человек, а то и один. В Кало вряд ли менее тысячи жителей. Разве справедливо наказывать всех, разрушить все дома? У них не ветхие хижины, а прочные хорошие постройки на сваях. Чтобы заново выстроить такую деревню, потребуется затратить очень много труда, времени и материалов.

— Готов согласиться с вашими доводами. Однако нам, администраторам, требуется выполнять свой долг. Пусть даже наказание будет излишне жестоким, но это в будущем позволит предотвратить другие преступления.

— Несправедливость не может способствовать правосудию.

— А что бы вы сделали на моём месте, господин Маклай?

— Я бы отыскал настоящих виновников убийства и наказал их, а не всех подряд.

— Это легко сказать, но весьма трудно или даже совсем невозможно сделать.

— Не так трудно, как вы полагаете, коммодор. Нам помогут миссионеры, которые живут на южном берегу Новой Гвинеи и знают местные языки. Около Кало расположены дружественные с ней деревни Карепуна и Ула. При посредстве их жителей нетрудно будет вступить в переговоры с населением провинившейся деревни и потребовать выдачу виновных. Под угрозой общего наказания они должны выполнить эти требования.

— Предложение весьма привлекательное, если говорить в общих чертах. Однако требуется обдумать план конкретных действий... Если вы хорошо знаете ту местность и тех людей, то почему бы вам не отправиться вместе с нами? Вам будет предоставлена одна из моих кают и полное довольствие как члену экспедиции.

— Я готов обсудить с вами детали операции, но это путешествие никак не входит в мои личные планы... Мои работы по сравнительной анатомии рас... — Он замялся, что с ним бывало редко. Не мог же он признаться, что ему хотелось бы остаться здесь подольше не столько из-за научных исследований, сколько по иной, сугубо личной причине.

— Зная вас как известного защитника папуасов, господин Маклай, признаюсь, я весьма удивлён вашим отказом.

— Мне кажется, что значительно более полезным для вас будет миссионер господин Чалмерс. Вам непременно следует отправиться в Ануапату и заручиться его поддержкой.

— Премного благодарен за совет, я им воспользуюсь.

— Поверьте, мне бы очень хотелось участвовать в вашей экспедиции, но...

— Но давать советы легче, чем их выполнять.

— Я отправляюсь с вами.

...На корвете «Вульверин» он имел прекрасную возможность в просторной каюте обрабатывать дневники и просматривать научные книги, целую коробку которых он взял с собой.

После одиннадцати дней пути бросили якорь в порту Моресби, возле посёлка Ануапату. С коммодором они съехали на берег, где их встретили миссионеры Чалмерс и Лоус, уже осведомлённые о карательной экспедиции. В помещении миссии они рассказали прибывшим подробности совершенного злодеяния.

Оказывается, в деревне Кало ещё раньше стали распространяться слухи о том, что местного миссионера-туземца (тичера, то есть учителя) хотят убить. Причины недовольства были связаны с некоторыми его речами, обижавшими местных жителей, которых ещё заставляли бесплатно трудиться на плантации миссионера. Женщины деревни имели свои основания ненавидеть «учителей», категорически запрещавших делать и выставлять напоказ татуировку — одно из главных украшений папуасок. Ко всему этому примешивалась, согласно слухам, личная вражда жены начальника (старосты) Кайо к жене тичера.

Как бы то ни было, а требовалось выявить и наказать всех преступников. Ведь убит был не только сам тичер, но и вся его семья, а также два других миссионера с семьями и их сопровождающие; все они отправлялись в один из посёлков. Староста Кайо по имени Квайпо подговорил группу односельчан расправиться с миссионерами, которых закидали копьями в лодке у причала. Четверо из экипажа спаслись, бросившись вплавь вниз по реке. Квайпо заранее предупредил, чтобы этих людей не убивали, потому что они из дружеской деревни.

Коммодор Уильсон устроил небольшое совещание, уточняя план операции. Чалмерс и Лоус усомнились, что можно будет уговорить жителей Кайо добровольно выдать преступников. При виде военного корабля они разбегутся, а у тех, кого удастся поймать в окрестных лесах, вряд ли что-либо узнаешь, да и договариваться с ними нет никакого смысла.

— Что же делать? — спросил коммодор.

— Застать их врасплох, заранее заблокировав все выходы из деревни, — ответил Чалмерс.

Осталось только обсудить, каким образом и какими отрядами будет окружена деревня. Этим и занялись Уильсон с миссионерами. Миклухо-Маклай отправился побродить по Ануапате.

Здесь уже привыкли к белым людям и на его присутствие не обращали внимания. Несмотря на то что у местных жителей появилось немало железных орудий труда, они по-прежнему продолжали пользоваться преимущественно кремнёвым инструментом: обтёсывали ими палки, заостряли копья, полировали украшения из раковин.

К Маклаю подбежала девушка и радостно, без лишних церемоний подняла набедренную повязку, обнажая бедро и ягодицу:

— Смотри, Маклай. Смотри, как красиво.

Ничего предосудительного в её поведении не было.

Она показала ему недавно сделанную татуировку. В прошлый раз он долго зарисовывал её украшенное разнообразными узорами тело. Теперь она предлагала провести новый сеанс рисования. Рассчитывая за это вновь получить порцию «куку» (табаку). Пришлось угостить её табаком просто так.

На следующий день, как только Миклухо-Маклай сошёл на берег, к нему подошёл мужчина с мальчиком. С таинственным видом мужчина стянул с ребёнка нечто подобное юбке и повернул его спиной к Маклаю.

У мальчика пониже спины находился... хвостик! Как тут не вспомнить легенды, распространённые на островах и на Малуккском полуострове о существовании племени хвостатых людей, живущих в горах. Даже уточняли, что хвосты представителей этого племени состоят из кости и кожи. Прежде чем сесть на землю, они должны сделать копьём достаточно глубокое отверстие в земле для того, чтобы там поместился хвост. (Фантазия человеческая не ограничивается простейшими выдумками).

— Это мой сын, — с гордостью сказал отец. Он заставил мальчика присесть на корточки, чтобы хвостик был виден во всей красе. Внимательно изучив этот курьёзный объект, Маклай убедился, что это накожный полип размером с мизинец ребёнка.

Пока учёный зарисовывал нарост, отец мальчика стоял с таким гордым видом, как будто сам был владельцем хвоста не менее чем полуметровой длины.

Со стороны здания миссии послышались звуки колокола, созывающего местных жителей на молитву за здравие королевы Виктории, после чего от её имени коммодор Уильсон должен был раздавать туземцам многочисленные подарки.

К корвету добавилась шхуна «Бигль», и оба судна направились в сторону деревни Кало. После утреннего кофе Чалмерс не преминул заметить Миклухо-Маклаю:

— Господин Маклай, в одном из интервью вы сказали, что миссионеры подготавливают приход торговцев спиртным и оружием, не так ли?

— Вы совершенно правы.

— А не кажется ли вам, что мы не только несём туземцам слово Божье и учение Христа, но и помогаем им осваивать основы нашей цивилизации?

— Вы имеете в виду данную карательную экспедицию? Она как раз и показывает, что далеко не все миссионеры умеют, подобно вам, ладить с местным населением.

— Людям свойственны ошибки и заблуждения. Мы постараемся уладить конфликт мирно. Как вам известно, в прежние времена за подобное преступление расстреливали из пушек провинившуюся деревню...

— И делали это христиане, представители европейской цивилизации!

— Увы, это так. Мы можем только сожалеть об этом и делать всё, что в наших силах, дабы подобные злодеяния не совершались впредь.

— Не сомневаюсь в ваших добрых намерениях. Но вспоминается, что добрыми намерениями выложена дорога в ад.

— Вы полагаете, что без миссионеров столкновение туземцев с европейской цивилизацией проходило бы менее болезненно?

— Я полагаю, что здесь не нужны ни миссионеры, ни тем более бессовестные торгаши и колонизаторы.

— Странно слышать такое заявление из уст известного учёного. Разве в чьих-либо силах остановить распространение цивилизации по всему земному шару? Это происходит если не по воле Божьей, то благодаря устремлённости людей к открытию и освоению новых земель.

— Мне отвратительно всё то, что делается ради корысти, наживы, из самых низменных побуждений.

— В этом я солидарен с вами. Но что мы можем поделать с грешными людьми? Будем стараться в меру наших сил смягчать нравы, призывать к милосердию и состраданию. Ваша деятельность в таком направлении снискала себе заслуженную славу. А это значит, что и цивилизованные люди способны ценить благородство и самоотверженность. Разве не так?

— Но я не склонен утешать бедных туземцев иллюзиями о посмертном воздаянии и бессмертии души. Полагаю, их надо оставить в покое, предоставить им свободу.

— Люди слишком часто нуждаются в утешении, господин Маклай. Не все обладают такой волей и таким интеллектом, такими душевными качествами, как вы. Даже если вы и атеист, ваша деятельность совершенно согласуется с учением Христа о человеколюбии. И всё-таки вам, учёному, должно быть особенно ясно, что цивилизация распространяется по Земле вне наших желаний. Вы можете скептически или даже отрицательно относиться к роли миссионеров, но должны, мне кажется, согласиться, что они привносят струю гуманизма и человеколюбия в этот стихийный и, как полагают некоторые мыслители, в частности, представители немецкой географической школы или американский учёный Георг Марш, естественный природный процесс. Вы с этим согласны?

— Добавьте к этим учёным и нашего Льва Мечникова... Впрочем, дело не в этом... — Он задумался, вспомнив беседы со Львом Мечниковым. Они тогда сошлись на том, что деятельность человечества, как писал Ратцель, естественное явление. Наивно пытаться противодействовать ему.

— Пожалуй, вы правы, — вынужден был признать он. — Цивилизация мчится вперёд, как локомотив. Надо делать всё, что в наших силах, чтобы она не перекалечила род человеческий.

— Как видите, в чём-то очень важном религия и наука сходятся, — удовлетворённо отметил миссионер.

...Экспедиция тем временем продолжалась своим чередом. В темноте под дождём были высажены десанты — один со шхуны, другой с корвета, чтобы с двух сторон подойти к деревне. Двигаться было чрезвычайно трудно: в тропическом лесу пройти можно только по тропинкам, которые петляли, заводя то в чащу, то в болото. Солдаты и офицеры в полной амуниции выбивались из сил. Наконец с помощью проводника из соседней деревни они подошли к окраине Кало и заняли исходную позицию.

Утром со стороны реки послышался рожок — сигнал к наступлению. Деревня была окружена с трёх сторон: оставался открытым лишь путь к морю. А там уже показались корвет и шхуна.

В селении началась паника. Её усугубили выстрелы в воздух со стороны леса и реки от наступающих отрядов. Кричали женщины и дети, лаяли собаки. Вскоре жители осознали, что самое благоразумное — спрятаться в хижинах. Староста Квайпо со своим сыном, тоже участником преступления, и несколькими верными людьми занял оборону в своём доме. Осада длилась недолго: все оборонявшиеся были убиты, а сооружение разрушено.

Миклухо-Маклай чувствовал себя победителем, хотя он не сделал ни одного выстрела. Ведь это по его инициативе каратели не стали уничтожать деревню.

Что и говорить: если невозможно воспрепятствовать победоносному шествию европейской цивилизации по земному шару, то есть возможность сделать эту железную поступь не столь жестокой и сокрушительной.

Но не только по причине успеха его плана карательной экспедиции возвращался Миклухо-Маклай в Сидней удовлетворённым и даже, пожалуй, счастливым. К этом времени, как он полагал, должно было завершиться обустройство первой в Южном полушарии биологической научной станции, основанной им. Но самое главное — и тайное: его ждала молодая вдова, дочь влиятельнейшего сэра Джона Робертсона Маргарита.

Убеждения

На свете не так уж много людей, слова которых не расходятся с делом. Миклухо-Маклай принадлежал к их числу. В этом отношении он был безупречен.

Другое, ещё более редкое его качество: жить в полном согласии со своими убеждениями и более того — идеалами. А его идеалы были самые высокие, недостижимые для людей заурядных.

Французский учёный и публицист Габриель Моно писал о нём так: «Воображение невольно рисует этого героя под видом Геркулеса, поражающего своей силой. Смелым взглядом и резкими жестами. На самом деле Миклухо-Маклай — маленький, худощавый человечек, блондин, несколько курчавый, с ясным взором, медленной жестикуляцией, задумчивым и несколько пассивным видом. Вся его энергия скрыта в нём самом, вся его сила заключается в его нервной системе. Его храбрость есть прежде всего род хладнокровия и терпения. Это — чисто славянская выносливая натура, индифферентная ко всему, за исключением намеченной цели...

Преданность, скажу — даже вера в науку, была его единственным вдохновением и единственной поддержкой в неслыханных опасностях. Он так мало любил шум и славу, что в течение 12 лет о его существовании знали лишь немногие географы и антропологи... Маклай ненавидит шарлатанство и рекламу. Он служит науке, как иные служат религии: он отрешился, насколько это возможно для человека, от всякого личного интереса...

Какое терпение, какая могучая нравственная сила была у этого человека, жившего одиноко среди враждебных племён, мучимого лихорадкой и стремлением понять и быть понятым!»

Надо уточнить. Живя среди «диких», он вовсе не считал их враждебными, а напротив, оставался с ними в самых дружественных отношениях. Враждебны ему были не столько эти племена, сколько европейские «дикари высшей культуры», тупые обыватели и ненасытные хапуги.

И ещё. Только ли во имя научной истины совершал Маклай свой подвиг исследователя? Нет, он делал это прежде всего во имя людей, ради более осознанной и благородной жизни человека на Земле.

Согласимся с Моно: «Россия может гордиться, что из неё вышел один из величайших путешественников и вместе с тем лучших людей, когда-либо живших...

Идеалист и вместе с тем человек вечно деятельный — разве эти признаки не составляют основных черт истинного героя?»

О взглядах Миклухо-Маклая можно судить, в частности (если иметь в виду, конечно, и весь его жизненный путь), по цитатам из Шопенгауэра, которые он избирал в качестве эпиграфа, упоминал в статье и письме:

— Одна только истина — моё стремление.

— В царстве интеллигенции нет места боли — там всё познавание.

— Преодолевать препятствия — вот истинное наслаждение его существования на земле; какого порядка ни были бы эти препятствия — материального ли, как при занятии торговлею и ремеслом, или умственного, как при изучении или исследовании, — борьба с ними и победа осчастливливают.

Его собственные высказывания лишены патетики. Учёный не старался оставить потомству какие-то мудрые изречения и поучения. Он оставил нам опыт собственной жизни, что несравненно ценнее и полезней.

Обратим внимание на некоторые его замечания, оброненные в письмах:

— Сознание, что единственная цель моей жизни — польза и успех науки и благо человечества, позволяют мне прямо обращаться за помощью к тем, которые, я думаю, разделяют мои убеждения.

— Какая-либо зависимость, даже самая ничтожная, для меня... невыносима.

— Я бы не мог поступить иначе, будучи связан словом.

— Удивительно, до какой степени я привык к ежеминутной опасности. Не знаю, зависит ли моя привычка от фатализма или просто от равнодушия к жизни.

Наконец, имеется запись его брата Михаила, по-видимому, сделанная с утраченного оригинала Николая Николаевича под названием «Несколько правил жизни Н. Н. М.-М.»:

— Помнить, что каждый вечер мы беднее на (один день) (окончание неразборчиво).

— Твои права оканчиваются там, где начинаются права другого.

— Не делать другому того, что не желаешь, чтобы сделали тебе.

— Не обещай — раз обещав, старайся исполнить.

— Никогда не раскаивайся в том, что сделал, но если сознал, что сделал плохо, — не повторяй.

— Не берись за дело, не будучи уверенным, что его выполнишь.

— Раз начав работу, старайся её кончить как можно лучше — не переделывай её несколько раз. На следующей работе исправь всё повторяющееся в первой.

Он руководствовался этими принципами. Не потому, что когда-то их записал заранее (учёный сформулировал их в последние годы жизни).