Маклай-тамо рус. Миклухо-Маклай

Острова южных морей

, таинственные и благословенные острова южных морей! Издавна европейские мореплаватели стремились сюда. Здесь обитают антиподы — жители «обратной» стороны земного шара. Здесь всё было не так, как в привычных водах Северного полушария.

Другие созвездия сверкали в небе. Чудовищные морские змеи высовывали из воды глянцевые шеи. Гигантские кашалоты вдребезги разбивали деревянные корабли; щупальца колоссальных спрутов тянулись на палубы в поисках жертвы. Стаи серебристых рыб вспархивали над волнами, как птицы. Морские девы с рыбьими хвостами удивлённо взглядывали на моряков, выныривая из пучины.

Страшные штормы здесь с корнем вырывали могучие пальмы и сметали всё живое с поверхности атоллов. А то в зыбком тумане в полный штиль возникал странный корабль и шёл по неведомой трассе под чёрным пиратским флагом и с командой мертвецов...

Много необычного рассказывали о южных морях, где островитяне живут по законам дремучих джунглей и сами порой более похожи на обезьян, чем на людей. Как попали они на эти острова, затерянные в пустыне океана? Кто они и откуда? Можно в этих краях жить белому человеку?

В начале XX века певец романтики и приключений Джек Лондон писал: «Там до сих пор свирепствует тропическая лихорадка, и дизентерия, и всякие кожные болезни; воздух там насквозь пропитан ядом, который, просачиваясь в каждую царапину и ссадину, превращает их в гноящиеся язвы, так что редко кому удаётся выбраться оттуда живым, и даже самые крепкие и здоровые люди зачастую возвращаются на родину жалкими развалинами».

Тот из белых людей, кто способен был преодолеть все эти и многие другие беды, трудности и опасности, начинал чувствовать себя существом особенным, высшим, которому покоряются и жестокие штормы, и коварные джунгли, и свирепые дикари. Он становился победителем и покорителем, упоенным своей силой, зримым олицетворением которой было огнестрельное оружие.

Далеки тропические острова притягивали к себе не только охотников за наживой, но и романтиков, искателей приключений, желающих жить раскованно и рискованно, испытывать острые необычные ощущения. Среди подобных романтиков бывали не только неопытные юнцы, но и определённая категория путешественников — исследователей. Однако очень немногие, лишь самые отчаянные решались отправляться туда без надёжной охраны.

Был ли романтиком Миклухо-Маклай? Пожалуй. Но не таким, о которых сочиняли приключенческие повести и рассказы. Его никоим образом не привлекали приключения, и уж вовсе не прельщала его жажда наживы или власти над дикими туземцами. Он был романтиком познания.

Но на какие открытия мог рассчитывать человек, не имеющий возможности надолго покидать свой затерянный в джунглях домик — не только по состоянию здоровья, но и при отсутствии помощников, оборудования, подходящих средств передвижения? Казалось бы, предприятие Миклухо-Маклая изначально обречено на неудачу. Для большинства бывалых исследователей он представлялся авантюристом, легкомысленным искателем славы первооткрывателя.

Лишь немногие знали или догадывались, что он методично штудировал научную литературу, относящуюся к темам его предстоящих работ. А темы эти были самые разнообразные: изучение морских беспозвоночных, прежде всего губок; поиски новых видов животных и растений; сравнительная характеристика строения головного мозга позвоночных; метеорологические наблюдения; антропологические особенности местного населения, а также их быт и нравы, верования, знания, общественное устройство, социальная организация и экономика...

Общий его замысел был грандиозным: за семь или восемь лет от берегов тропических морей продвигаться на север, до берегов Охотского моря и северной части Тихого океана. При этом один человек предполагал проводить комплексные географические, биологические, экологические, антропологические и этнографические исследования, да ещё политэкономические!

На общем собрании Географического общества 7 октября 1870 года Николай Николаевич сделал обстоятельное сообщение, зачитав «Программу предполагаемых исследований во время путешествия на острова и прибрежья Тихого океана». Она была составлена по рекомендациям целого ряда отечественных и зарубежных учёных и содержала более сотни пунктов, некоторые из которых требуют долгих регулярных наблюдений.

Миклухо-Маклай понимал, конечно же, что такова задача-максимум:

«В заключение я должен оговорить, что вышеизложенная программа не рассматривается мною критически. Собирая эти научные рекомендации, я хотел только выслушать всё то, что могут от меня требовать специалисты по разным научным отраслям. Насколько и каким образом могут быть исполнены эти задачи — окажется на месте. Со своей стороны я сделаю всё, что будет в моих силах, чтобы моё предприятие не осталось без пользы для науки».

Казалось бы, ему было вполне достаточно по мере возможности выполнять те или иные рекомендации. Но он не ограничивался ими. Например, большое внимание уделял описаниям и зарисовкам узоров татуировки. Это никто из учёных ему не предлагал делать. На подобные исследования в те времена обращали мало внимания, хотя узоры на теле — очень важный элемент первобытного искусства, древнейших представлений о прекрасном.

И в этом случае Миклухо-Маклай не ограничивался сугубо научными наблюдениям и зарисовками. Он описал особый вид татуировки — прижиганием. Для этого на тело клали раскалённые уголья и раздували их, делая довольно сильные ожоги. Эту процедуру выдерживали не только мужчины, но также женщины (у них узоры ожогов наносились вдоль груди) и юноши.

Учёный решил сам испытать эту процедуру. С этой целью он протянул руку, чтобы и ему сделали прижигание. «Когда раскалённый уголь, — писал он, — приложили к обнажённой части тела и стали раздувать его, я почувствовал такую сильную боль, что принуждён был прикусить губы и внутренне готов был раскаяться, что решился на такую пробу».

Находясь на корвете «Витязь», который совершал кругосветное плавание, Миклухо-Маклай добросовестно вёл утомительные измерения и наблюдения как профессиональный океанолог. Из Рио де-Жанейро в феврале 1871 года он пишет письмо секретарю императорского Русского географического общества: «Об исследовании температуры глубин океана». Это настолько интересный документ, что о нём хочется сказать особо.

Учёный сообщает всего лишь об одном факте, который ему удалось добыть: замере в приэкваториальной зоне температуры воды в океане на глубине 1000 сажен (2,1 км). По нашим временам, когда подобных фактов накоплены сотни тысяч, если не миллионы, такое событие кажется ничтожным. А отчёт Миклухо-Маклай составил более десятка страниц сугубо научного текста. О чём же он писал?

Важная, хотя и меньшая, часть статьи посвящена методике проведения опыта и его результата. Упоминается и о том, что на военном корабле, не предназначенном для научных исследований и имеющим конкретное задание, выполнять подобный эксперимент, продолжавшийся более трёх часов и потребовавший полной остановки судна, — занятие сложное и допустимое лишь в редчайших случаях.

Но не это, конечно же, главное. Миклухо-Маклай приводит целый ряд ссылок на труды других исследователей океанских глубин и обстоятельно анализирует некоторые преждевременно выдвинутые теории об отсутствии течений в глубинах океана, существовании нижних слоёв воды, имеющих постоянную температуру +3,8° С, о линии раздела вод экваториального и полярного бассейна.

Результаты проведённого опыта позволили учёному выдвинуть важное положение (которое он называет гипотезой): вода в океанических глубинах находится в постоянном движении; существует постоянный обмен вод экваториальных и полярных, подобно тому, как сходные процессы приходят в атмосфере. «Эта идея, — подчёркивает Миклухо-Маклай, — противоречит вполне теории, принятой почти всеми географами...»

Молодой исследователь, который по образованию не был ни географом, а тем более гидрологом или океанологом, сумел провести очень важный эксперимент и осмыслил его обстоятельно, не боясь опровергнуть общепринятое среди специалистов мнение. Разве это не сопоставимо с открытием новых земель? Разве для выполнения такой работы не требуется упорство, целеустремлённость и мужество первооткрывателя?

На Филиппинских островах Миклухо-Маклай постарался выполнить одно из поручений академика К. М. Бэра: отыскать остатки первобытного населения, обследовать их, обращая особое внимание на строение черепа. По некоторым данным, филиппинские негритосы — широкоголовые (брахицефалы) в отличие от длинноголовых (долихоцефалов) папуасов. По этому признаку делался вывод, что эти племена принадлежат к разным расам.

Когда 21 марта 1873 года клипер «Изумруд» встал на Манильском рейде, Миклухо-Маклай, не теряя времени даром, на другой день в туземной рыбацкой лодке пересёк обширный Манильский залив, переночевал в прибрежной деревне и рано утром отправился с проводником в горы. Интересующие его негритосы вели полукочевой образ жизни. После двухчасовой ходьбы по залесённым горным склонам они вышли к поляне, где находилось несколько небольших примитивных шалашей.

Население этой стоянки насчитывало всего около полусотни мужчин, женщин и детей, которые радушно приветствовали гостей, за четверть часа соорудив для Маклая шалаш. Проведя среди приветливых негритосов три дня, учёный провёл необходимые антропологические измерения, обращая главное внимание на строение черепов этого племени. У него не было сомнений, что местные жители по облику, манерам, обычаям, быту очень похожи на папуасов. Это представители единой расы.

А вот по конструкции черепа филиппинские негритосы круглоголовы, тогда как папуасы Новой Гвинеи длинноголовые.

Приверженцы популярной в первой половине XIX века френологии были убеждены, что основные особенности психики и интеллекта людей зависят от особенностей строения черепа, вместилища головного мозга. Форма черепа предполагалась важнейшим расовым признаком.

В письме К. М. Бэру Миклухо-Маклай на основе проведённых наблюдений сделал вывод: «Между многими разновидностями папуасского племени находятся и такие, которые, подобно негритосам Люсона, брахикефальны или у которых размеры черепа приближаются к брахикефальной форме».

Вроде бы частный вывод, касающийся особенностей папуасов. Однако на его основе напрашиваются более широкие обобщения, опровергающие один из предрассудков расистов, придающим чрезмерно большое значение форме черепа. Оказывается, внутри каждого племени или каждой расы разнообразие индивидуальных признаков очень велико; оно более значительно, чем различия между осреднёнными показателями племён или рас. Иначе говоря, для людей принципиальное значение имеет индивидуальность, личные качества, а не принадлежность к тому или иному народу, племени, роду.

...Большинство европейцев отправлялись на острова южных морей в поисках пряностей, драгоценных камней и металлов, рабов, а также приключений и острых ощущений. На этих островах находили пристанище и пираты, безжалостные морские хищники.

Для Миклухо-Маклая и людей его типа путешествия были не самоцелью, развлечением или средством разбогатеть. Их влекла и вдохновляла романтика познания, вторжения в Неведомое.

Испытание благополучием

Сообщения о трагической гибели отважного русского исследователя были опубликованы во многих газетах, преимущественно английских. Тем больше шума наделало известие о его «воскрешении» из мёртвых. Сам того не желая и не ведая, он стал знаменитым.

«Все стараются знакомиться со мной, — записывает он, — что доставляет мне иногда изрядную скуку».

Вот ведь человек! Иные мечтают прославиться, быть в центре общественного внимания, принимать поздравления и чествования. А его всё это утомляет и ничуть не радует. Или он немножко, хотя бы чуточку кокетничает? Люди не прочь признаваться самим себе в собственных достоинствах.

Нет, вряд ли он кокетничал или лицемерил. У него, как свидетельствует его жизнь, было высокое чувство собственного достоинства. Он не нуждался в восхищении со стороны почтеннейшей публики, которая преклоняется перед знаменитостями, в числе которых слишком часто оказываются ничтожные люди. Для Миклухо-Маклая имело значение не мнение толпы, а собственная оценка и признание со стороны специалистов. Хотя и к ним он относился без подобострастия, по-деловому, на равных.

Быть знаменитым для умного человека — в тягость, но для путешественника в малоизученных краях, исследователя, не имеющего средств для существования своих грандиозных планов, известность очень даже полезна. Он получает возможность воспользоваться помощью влиятельных людей.

Только вот Миклухо-Маклай не мог себе позволить обратиться за «подаянием» к состоятельным людям и власть имущим. Он не умел и не желал пользоваться своей популярностью. Другое дело — принять предложение генерал-губернатора Нидерландской Индии господина Джемса Лаудона посетить Яву и погостить в его дворце Бейтензорге. Это был шанс продолжить исследования.

«Изумруд» шёл намеченным маршрутом, направляясь на Дальний Восток. Учёному была предоставлена отличная каюта, где он мог заниматься обработкой дневников и составлением отчёта о своём пребывании на том участке Новой Гвинеи, который назван им Берегом Маклая. Однако с каждым днём всё настоятельней требовалось принять решение: что делать дальше? Возвращаться в Россию, где ожидает триумф, скорее всего недолгий, а затем хождения по высокопоставленным лицам с просьбой предоставить возможность продолжать начатые исследования? Или остаться здесь в расчёте на благоволение и покровительство местных правителей, а также на получение денежных средств из России, о чём постоянно хлопочет его верный друг князь Мещёрский?

Странное, однако, название резиденции генерал-губернатора Явы: Бейтензорге, что означает «Беззаботный». Что-что, а уж забот на родине будет предостаточно. А здесь? В этих краях он человек весьма уважаемый, и называют его не иначе как де Маклай. Тот факт, что сам русский император распорядился отправить на поиски этого человека военное судно, свидетельствовал в глазах местной публики, что Миклухо-Маклай не только знаменитый натуралист, но и значительная персона. Во время стоянки клипера в Гонконге к Николаю Николаевичу пожаловал с визитом сам вице-король Кантона.

На Тидоре местный султан пригласил в свой дворец «султан Мак лая из Новой Гвинеи». И хотя в этой стране сохранялось рабовладение, пренебречь приглашением было бы недипломатично.

Торжественный приём во дворце тидорского султана завершился неожиданно: кормилица принесла малыша. Это был новорождённый принц Тидорский.

— В честь нашего знаменитого гостя из России, — провозгласил султан, — бесстрашного натуралиста де Маклая мы называем своего наследного принца его именем, да принесёт оно ему славу и успех во всех начинаниях.

На этот раз Маклай, побывавший в сложнейших передрягах, был обескуражен. Он вспомнил, как папуасы нередко предлагали ему дать своё имя их младенцам, а он всегда отказывался. Но тут был местный владыка, цивилизованная личность, и действовать следовало соответствующим образом.

— Я польщён этой высокой честью, — отвечал Маклай, — и желаю тидорскому принцу Маклаю долгих лет жизни, а народу Тидора процветания... — Он едва не сказал: «И свободы».

Целую неделю пробыл учёный в гостях у султана. Возможно, правитель Тидора на всякий случай решил завязать добрососедские отношения с тем, кого считал султаном Новой Гвинеи, который признан папуасами и послан, по-видимому, русским правительством для колонизации части острова.

Дабы скрепить дружеские отношения с Маклаем, султан подарил ему маленького папуаса-раба по имени Ахмат.

«Я получил Ахмата, — писал позже Маклай, — 11- или 12-летнего папуаса от султана Тидорского... Пробыв около 4 месяцев на клипере «Изумруд», он выучился говорить по-русски, и на этом языке мы объясняемся. Ахмат сметливый, непослушный, но добрый мальчик, который делает усердно и старательно то, что ему нравится делать, но убегает и скрывается, как только работа ему не по вкусу».

Пришла пора сделать выбор. И Маклай в Гонконге простился с капитаном и командой «Изумруда». На пассажирском пароходе он направился в Батавию (Джакарту), где на голландском фрегате за ним по приказу Джемса Лаудона была закреплена каюта. Экспедиция вокруг Новой Гвинеи, в которой получил возможность участвовать Миклухо-Маклай, намечалась на конец 1873 года, а сейчас ещё был май.

Низменное болотистое побережье, лачуги между каналами, грязная гавань, скопище разнокалиберных лодок, шум и суета. Полная противоположность резиденции генерал-губернатора, которую с полным основанием можно было бы называть райским садом. Но Миклухо-Маклай не стал сообщать Лаудону о своём прибытии и тем более навязываться к нему в гости. Он поселился со своим слугой в небольшом домике.

Да и не ожидал он ничего хорошего от встречи с генерал-губернатором, который слыл человеком весьма сухим и суровым.

Джемс Лаудон, осведомлённый о прибытии русского путешественника, не замедлил прислать ему приглашение поселиться в его резиденции. Это был обширный дворец с многочисленными пристройками, расположенный в роскошном ботаническом саду. Гость выбрал небольшой павильон, чуть в стороне от главного здания. Здесь, в предгорье главного хребта Явы, было не так душно и влажно, как на побережье.

В домик, где поселился Маклай, перевезли его вещи — ящики с коллекциями, приборами, книгами и рукописями. Он был полон решимости обрабатывать огромный накопленный материал, писать научные статьи и, конечно же, укрепить здоровье перед очередным путешествием.

Джемс Лаудон, почтенный господин средних лет, с высоким лысоватым лбом и бакенбардами, был очень любезен и препоручил гостя своей семье, прежде всего молодой жене Лючии и старшей дочери (от первого брака) Андриенне.

Знакомясь с Лючией Лаудон, Маклай вдруг почувствовал, что у него похолодело сердце: тонкими чертами лица и грациозными движениями она привела его в смятение. Месяцами он наблюдал и зарисовывал многих женщин и девушек, почти совершенно обнажённых, и среди них некоторых вполне и привлекательных. Но он изначально осматривал их как предмет изучения, стараясь не думать о них как объектах вожделения. Это вошло в привычку. Он ясно сознавал, что стоит хоть раз не совладать с похотью, стремлением удовлетворить половую потребность без любви, как затем уже не удастся побороть искушение наслаждаться снова и снова, пользуясь особым положением среди туземцев. Да и положение это будет уязвимым: он станет одним из них, пусть даже повелителем, вождём, именно султаном...

Теперь перед ним красивая женщина в европейском наряде, и он смотрит на неё вовсе не как исследователь. Он — молодой мужчина, который долго был лишён женского общества. Ошеломлённый встречей, смотрит пристальным взглядом светло-карих глаз. Гость представился, насупясь, как юноша, стараясь не выдать своего волнения.

Первая встреча — лишь предчувствие, которое может и обмануть. Но ему приходилось встречаться с Лючией (конечно, в присутствии детей и няни), бродить с ней по парку, рассказывая о своих приключениях среди так называемых диких. Почему-то всех интересовало, попадались ли ему людоеды, охотники за черепами. Смеясь, он говорил, что наиболее активным и неутомимым охотником за черепами на берегу Маклая был он, а дикари предпочитают разводить культурные растения, кур и свиней, так что вполне могут считаться культурными, хотя и не в европейском смысле.

Маклай часто уезжал в город, где проводил несколько часов в морге, препарируя черепа представителей разных племён и проводя сравнительно изучение их мозга. Он всё более убеждался в том, что вес, объем и строение мозга у жёлтых или чёрных ничем не отличаются от таких же показателей белой расы. Если бы это удалось убедительно доказать, то были бы окончательно подорваны позиции многих учёных, которые, включая уважаемого Рудольфа Вирхова, поощрявшего его исследования, убеждены в биологических преимуществах белой расы. Однако до сих пор не было накоплено достаточно много фактов для статистически достоверных обобщений.

Его работу прервала тяжёлая болезнь — лихорадка деньгу, которая недавно появилась на Яве. Три недели исследователь был прикован к постели. Его постоянно навещали Лючия и Андриенна — две прекрасные добрые феи. Он стал замечать, что ждёт их прихода, а когда Лючия появляется в дверях, одаривая улыбкой, прекращаются боли в суставах и ломота в костях.

Выздоравливая, Николай Николаевич попытался продолжить работу, брался за перо, но пальцы не слушались, распухшие суставы отзывались острой болью. Буквы получались дрожащие, корявые, строки смещались. Писать было невозможно. Пришлось нанимать писаря и диктовать ему.

Со временем работа стала утомлять и раздражать. Он перестал ездить в городской морг, через силу диктовал, подолгу задумываясь и подбирая слова. Не потому, конечно же, что плоховато знал немецкий язык, который был вторым родным после русского. Его всё чаще отвлекал образ Лючии, её улыбка, движения, ясная звучная речь (прежде она была артисткой), безупречные манеры. А тут приходится отстранять её милый образ и обращаться с деловым, и, пожалуй, безнадёжным предложением к председателю Берлинского общества антропологии, этнографии и первобытной истории Рудольфу Вирхову:

«Я был бы очень рад, если бы Вы оказали помощь делу изучения анатомии рас. Чтобы расшевелить инертные колониальные власти, необходим толчок из Европы. Со своей стороны, имея поддержку Вашего признанного авторитета, я берусь провести это дело на практике.

Я обращаюсь к Вам, многоуважаемый профессор, с этим предложением, так как уверен, что для Вас необходимость создания науки — анатомии человеческих рас как основы антропологии — является очевидной. Я не сомневаюсь, что более узкие интересы и занятия не воспрепятствуют Вам сделать что-нибудь в отношении этого более далёкого для Вас, но тем не менее очень важного для науки вопроса».

Увы, вряд ли человек с мировым именем будет содействовать малоизвестному учёному стать основателем новой научной дисциплины. А сам Вирхов, не покидающий Европы, ею заниматься не станет. Да и лукавил Миклухо-Маклай. Новую науку можно было бы учредить, но только она, как становится ясно, безусловно докажет анатомическое сходство рас и тем самым утратит предмет своего исследования, предварительно опровергнув некоторые основополагающие идеи Вирхова и других сторонников принципиальных расовых различий отдельных ветвей рода человеческого.

Свои взгляды Миклухо-Маклай не скрывал. К нему, ставшему местной знаменитостью, приходили журналисты. Отвечая на их вопрос, он не считал нужным прибегать к дипломатическим уловкам и оговоркам. Находясь в гостях у самого настоящего колониалиста, он всё-таки высказывал «крамольные» мысли:

«Бытует мнение, что папуасы по своему природному развитию ниже малайцев, а малайцы — ниже европейцев. К сожалению, анатомировать папуасов у меня не было возможности, но за пятнадцать месяцев жизни на Берегу Маклая я достаточно изучил их внешнюю антропологию и с уверенностью могу сказать, что их отсталость объясняется лишь историческими обстоятельствами. То же самое касается и малайцев. Достаточно дать им образование и создать нормальные условия жизни, чтобы они поднялись до современного уровня цивилизации».

Подобные взгляды русского путешественника вызывали пересуды в местном высшем обществе. Об этом он догадался во время прогулки в саду.

Ещё не окрепнув после болезни, Николай Николаевич то и дело садился на скамейку, стараясь унять дрожь в ногах. Андриенна спросила:

— Господин де Маклай, вы действительно считаете, что из дикаря можно сделать цивилизованного человека?

— Что за вопрос, дорогая, — улыбнулась сидящая рядом Лючия, — мы же не в научном собрании. Не следует казаться умнее, чем ты есть.

Внимание, которое уделял знаменитый учёный падчерице, начинало раздражать Лючию, особенно после того, как Джемс Лаусон отметил, что между их гостем и Андриенной завязываются более чем дружеские отношения: он с упоением слушает её игру на фортепьяно, а девушка постоянно расспрашивает его о приключениях среди папуасов.

— Мне кажется, вопрос очень интересен, — ответил Маклай. — Хотя он до сих пор вызывает острые споры. Многие исследователи считают, что между ними и дикими племенами существуют биологические различия, что мы принадлежим к разным видам людей. С этим трудно согласиться.

— По-видимому, вы, наш дорогой гость, являетесь приверженцем Жан Жака Руссо. Уж не предпочитаете ли вы обществу цивилизованных людей общество свирепых дикарей и прелестных дикарок?

Следовало ответить комплиментом, но он сказал:

— Дикари и дикарки заслуживают уважения. Они достойно живут в тех непростых условиях, в которых находятся.

— Но господин де Маклай, — сказала умненькая Андриенна, — разве не сами люди создают для себя жизненные условия?

— Вы слишком скромны, наш дорогой гость. Даже среди белых людей имеются выдающиеся, знаменитые учёные, художники, писатели, а есть и заурядные ничтожества. Разве не так?

— Совершенно с вами согласен, госпожа Лючия.

— В таком случае не станете же вы возражать, что мозг человека гениального устроен не так, как у заурядного?

— Не знаю. Этот вопрос совершенно не изучен. Замечательно уже то, что вы его задали.

— Однако вы так и не ответили на мой вопрос, — напомнила Андриенна.

— Да, простите... О чём это... Да, люди сами создают для себя культурную среду. Этим человек отличается от животного. Но многое зависит не только от него, но и от окружающей природы. Когда она слишком сурова или чрезмерно роскошна, могуча, как в тропиках, она подавляет людей. Так я предполагаю.

— Но друг мой, — серьёзно отозвалась Лючия, — вы не принимаете во внимание высшую силу, волю Божью.

— Бог есть любовь! — неожиданно для себя сказал Маклай, разом смутив обеих своих собеседниц. Покраснев и замявшись, добавил зачем-то: — Это из Евангелия от Иоанна.

— Я так и поняла, — улыбнулась Лючия.

— А дикие знают, что такое любовь? Господин де Маклай, они же не знают Библии.

— Дорогая Андриенна, они такие же люди, как мы. Хотя отношения между ними, конечно же, своеобразны.

— Ты задаёшь не вполне приличные вопросы. Тебя оправдывает только твоё неведение. Господин де Маклай ещё не окреп после болезни. Нам пора... Дорогой гость, ждём вас, как обычно, на чай.

Вечерние встречи с семьёй Лаудона проходили в просторной гостиной. Андриенна недурно играла на фортепьяно, а Лючия несильным нежным голосом исполняла романсы и арии. Гость предпочитал устраиваться в сторонке, в глубоком кресле, наблюдая за происходящим. Чаще всего и, конечно же, украдкой его взгляд останавливался на Лючии, которая не подавала вида, что замечает это.

Прежде он не мог понять Тургенева, ставшего поистине заложником, пленником своего чувства к Полине Виардо. Замечательный писатель, знаток души человеческой, не смог побороть собственной слабости... А может быть, это не слабость? Христос учил: царство Божие внутри вас. И солнце в этом царстве — любовь. Разве не так? Только при чём здесь Бог? Природа свидетельствует о том же. Это же естественное дело — на два пола, и столь же естественна сила притяжения между мужским и женским началом, поистине закон всемирного тяготения полов.

Но это лишь только глубинное, животное чувство. Цивилизованный человек привнёс в него нечто новое, представление о прекрасном. И тогда женщина превращается в удивительное, неведомое природе и примитивной культуре создание. Помнится, папуаскам было чуждо стремление к искусству, они оставались приземлёнными, придавленными бытом созданиями. А Лючия? Она — само совершенство...

Николай Николаевич гнал от себя подобные мысли, сознавая, что уже не может противостоять её очарованию и силе, которая всё более властно притягивала к ней, возбуждала не только светлое чувство прекрасного, но и тёмный инстинкт, вынуждающий думать о её нежной светлой плоти...

Ему было совершенно ясно: пора покидать этот райский уголок. Маклай уже заставлял себя работать через силу, и всё равно всяческие мудрёные научные слова разбегались, как тараканы, прячась в каких-то извилинах серого вещества. Возникал в сознании образ Лючии, слышался её голос, звучали её слова, казалось бы, забытые и вовремя не понятые, не прочувствованные строки:

Они словно придумались ему, хотя исследователь никогда не писал стихов. Из них до сих пор признавал только философические.

Вдруг пришла мысль, которая прежде показалась бы нелепейшей и постыдной: а может быть, подлинное счастье — в любви и таком беззаботном существовании вместе с любимой женщиной? Что даёт ему занятие наукой? Славу? Она его не прельщает. Почтеннейшая публика с одинаковым сладострастием разглядывает или особенных уродов, или знаменитых артистов, писателей, политиков. Учёные в этой кунсткамере находятся на одном из последних мест. Наука не гарантирует ему безбедного существования или даже признания специалистов.

До сих пор самое замечательное, чем одарили его научные труды, — возможность жить здесь в счастливой беззаботности.

Долг

Запись в дневнике от 15 декабря 1874 года:

«Около 12 часов ночи выехал я из Бейтензорга. Я предпочёл пятичасовую езду в карете двухчасовой езде на железной дороге потому, что мог провести ещё несколько часов в семействе Л., и потому, что предпочитаю отправляться в путь вечером или ночью. Сон благотворно действует, и разлука с близкими людьми переносится как будто в мир грёз. Мне жаль было расставаться с Бейтензоргом, где я так беззаботно провёл с лишком 6 месяцев между хорошими людьми; при выезде из парка мне хотелось вернуться...»

Нет, далеко не все эти месяцы были проведены беззаботно. Два последних прошли в какой-то духовной лихорадке. Его привязанность к хозяйке дворца постепенно становилась маниакальной. Он уже стал обдумывать какие-то бредовые варианты: остаться в Бейтензорге, поселиться здесь, чтобы возвращаться к Лючии после экспедиций. Или предложить ей отправиться с ним... куда? В Россию? В шалаш на Берегу Маклая? Как могли подобные мысли возникнуть в его голове? Очевидный признак безумия и — более печально — катастрофического поглупения.

Он не мог расстаться с ней до самого последнего мгновения. Ему хотелось то наговорить ей грубостей, то броситься к её ногам. Вот чем обернулось беззаботное существование. Маклай даже подумал, что не страшился смерти так, как разлуки с любимой... да, с любимой женщиной. Прощаясь, наговорил ей каких-то глупостей, клялся, что никогда её не забудет, просил подарить её портрет, что было и вовсе глупо в присутствии служанки, няни, Андриенны, нервно теребившей длинную косу.

Лючия пыталась отшучиваться, смеялась, но глаза её были печальны... или так ему казалось?

Нет, она вполне довольна своим положением, семьёй и мужем, который старше её лет на двадцать. Он человек образованный и безусловно неглупый. Во время одного из разговоров, когда они сидели на веранде одни, Джемс Лаудон произнёс небольшую речь:

— Смею вас уверить, что я никоим образом не ставлю под сомнение огромное значение для науки ваших исследований. Однако некоторые научные проблемы выходят далеко за рамки теорий и вторгаются в область политики. Я готов согласиться с вами, что все разновидности людей вышли из одного корня, как об этом, кстати сказать, сообщает Библия. Готов принять и другую версию о том, что существуют высшие и низшие расы. Она не означает, что высшие должны относиться к низшим жестоко. В том и состоит достоинство высших, что они относятся гуманно к тем, кто по каким-то причинам или умственным возможностям находится на более низкой ступени. Мы даже к животным должны относиться гуманно, не говоря уж о разновидностях рода человеческого. Вы же не станете это оспаривать? Следовательно, с позиций гуманизма обе научные версии, можно сказать, равны. Но есть ещё и политический аспект. Он чрезвычайно важен, потому что затрагивает жизнь реальных людей и государств. А вот тут у версии, которой придерживаетесь вы, и не только придерживаетесь, но и считаете своим долгом широко пропагандировать, у этой версии есть серьёзный недостаток. Она революционна. Я бы даже сказал, разрушительна, а потому чрезвычайно опасна для общества. Вы же не станете спорить, что мы, европейцы, несём факел прогресса, говоря проще, распространяем высшую культуру по всему земному шару. Быть может, в чём я, право же, сомневаюсь, мы физически ничем не отличаемся от остальных народов. Но мы несравненно превосходим их в культурном отношении, и это бесспорно. Следовательно, как представители высшей культуры мы имеем перед ними очевидное превосходство. Пока они считают нас высшей расой, они проникаются к нам уважением и страхом, покоряются. Тем самым, получают возможность приобщиться к благам цивилизации. Но как только они поверят, что они такие же, как мы с вами, они постараются уничтожить нас и присвоить себе те богатства, которые мы приобрели благодаря своей более высокой культуре. Вы согласны со мной?

Согласиться с уважаемым генерал-губернатором он не мог, но нельзя было резко возразить ему. Пришлось отвечать уклончиво:

— Как опытный и крупный политический деятель вы, конечно, правы. Но я не политик. Я учёный, а потому обязан служить истине. Это мой долг. По этой причине я имею все основания, более того, я обязан высказывать свои научные выводы или предположения.

— Я никоим образом не сомневаюсь в этом вашем праве. Однако хотел бы сослаться на ваше собственное признание. Если я вас правильно понял, папуасы оставили вас в живых только потому, что считали существом особенным, человеком с Луны. Если бы они знали, что вы такой же, как они, то наверняка бы вас убили. Разве не так?

— В этом я не уверен. Больше всего их смущало моё спокойствие и доброжелательное к ним отношение.

— А не кажется ли вам, что они расценивали ваше спокойствие как сознание своей силы? К тому же, если они такие смышлёные, как вы утверждаете, то должны были понимать, что вы не просто с Луны свалились, простите за вульгаризм, а прибыли на военном корабле с многочисленной командой.

— Тем не менее они сначала встретили меня как врага: пускали стрелы, замахивались копьями, совали мне в рот каменные наконечники копий. А провожали меня как друга. Они не хотели, чтоб я уезжал.

— Всё это делает честь вам и вашим дикарям. Но мне известно немало случаев, когда общение с дикими заканчивалось весьма плачевно. Возможно, значительную роль играет личность исследователя, миссионера или торговца. Они если не разумом, то инстинктом почувствовали в вас личность незаурядную. Вы, по-видимому, заметили, что и моя семья, хотя она уже вышла как будто из стадии дикости, проявляет к вам большой интерес. Андриенна, например, считает вас настоящим романтическим героем, столь не характерным для нашего прагматичного, рационалистического века. Кстати, у вас с ней и музыкальные вкусы совпадают: Брамс, Бетховен, Шуман, Шопен и другие романтики.

— Я не романтик. Я просто учёный и стараюсь выполнять свой долг.

— Нет, вы не простой, а подлинный учёный, который, как мне представляется, непременно должен быть романтиком, открывателем новых земель. Разве вы пожелаете променять ваши полные смертельного риска исследования на беззаботное прозябание, ну, скажем, в таком дворце, как этот?

Ещё пару месяцев назад Миклухо-Маклай не задумываясь отвечал утвердительно. Но теперь он помедлил с ответом...

— Не знаю.

...Ночью в карете, заставленной вещами, со спящим Ахматом на противоположном сиденье, облокотись на мягкие подушки, он старался унять тоску, не вспоминать Лючию, думать о предстоящей экспедиции, о недостатке денежных средств, которые для него так упорно и благородно изыскивает князь Мещёрский. Но тоска наваливалась, как приступ малярийной горячки. Горело и ныло не тело, а душа. Чем заглушить эту боль?

Вот и пришло спасительное воспоминание о недавней беседе с Джемсом Лаудоном. Вице-губернатор человек рассудительный и доброжелательный. Он полагает, что у его гостя складываются с Андриенной романтические отношения. А она действительно девушка милая, замечательная, напоминающая тургеневских русских барышень.

А может быть, пора позаботиться о своём будущем? Посвятить год или два исследованиям. Если посчастливится остаться в живых или не подорвать окончательно здоровье, то вернуться в Бейтензорг и посвататься к Андриенне. И тогда он будет рядом с Лючией...

Да что за подленькие мыслишки рождаются в голове подлинного учёного? Сам не ожидал от себя подобной низости.

Выходит, ошибался Джемс Лаудой, называя его романтическим героем, рыцарем истины? Или любовь способна превратить человека в жалкое, слабое, зависимое существо: она взбаламучивает душу, поднимая со дна всяческую мерзость. А ещё говорят, будто она возвышает, облагораживает человека. Как бы не так!

Для религиозного фанатика такое чувство считается искушением. А для учёного? Разве не подстерегают и его разного рода искушения? Разве не приходится и ему делать выбор: служить ли истине, трудиться во имя неё, или удовлетворять свои потребности не в познании, а в благополучной жизни, беззаботном существовании, любовных утехах...

Но что означает долг учёного? Какой долг? Перед кем? Или это всего лишь пустозвонкие слова о служении истине? Да и что есть истина? — как тут не вспомнить вечный вопрос Пилата, обращённый к Христу.

...Он снова и снова возвращался к этим мыслям, временами начиная впадать в дрёму под покачивание мягких рессор кареты. Размышлять уже не было желания. Последнее, что подумал: если и есть долг, то перед самим собой, перед тем неопределённым, но безусловно существующим, что называется совестью.

Преодоление

Пятичасовой поезд из Бейтензорга в Батавию — словно в другой мир. Тем более когда вдоль канала переехали из европейских кварталов в туземные. В канале, куда стекали нечистоты, купались малайцы и китайцы, тут же мылись и набирали воду для хозяйственных нужд. Сопровождавший Маклая градоначальник мрачно сообщил, что здесь уже полтора месяца свирепствует холера, унёсшая две тысячи жизней, десятую часть которых составляют европейцы.

— Как это ни покажется странным, — добавил он, — среди заболевших сравнительно мало китайцев, несмотря на то, что их кварталы наиболее грязны и многолюдны.

— Возможно, это объясняется их устойчивостью к данному заболеванию? — предположил Маклай. Для антропологии такие сведения могли бы иметь немалое значение.

— Не думаю, — был ответ. — По моему мнению причина гигиеническая. Китайцы не употребляют сырую воду, а непременно её кипятят и заваривают чай. Малайцы, в отличие от них, пьют сырую воду и к тому же часто купаются в ими же инфицированном канале.

Что ж, и в этом случае нет никаких оснований подозревать проявление расовых особенностей.

Перебравшись на пароход «Король Вильгельм III» и приведя в надлежащий порядок каюту, забитую вещами, Маклай записал в дневнике: «В 9-м часу мы снялись с якоря, и я отправился спать, так как устал от многодневной укладки вещей и так как часто возвращающаяся мысль о Бейтензорге мешала мне думать или заниматься чем-нибудь».

Последнее обстоятельство делало пребывание на судне тягостным. И не поймёшь, то ли телесные, то ли душевные хвори одолевают. На четвёртый день плавания остановились на два дня на рейде Сурабайи. Сойдя на берег, устроился в гостинице. Весь следующий день провёл в комнате. Под вечер к нему заглянул доктор Джемс, с которым познакомился ещё в Батавии:

— Извините, коллега, но не видя вас ни на прогулке, ни в ресторане, я решил справиться о вашем самочувствии.

— Спасибо за беспокойство. Мне действительно немножко нездоровится.

— Позвольте, я осмотрю вас.

Результат осмотра и опроса опечалил врача:

— Поверьте, коллега, ваше состояние очень неудовлетворительное. Местный гнилой климат губителен для вас. Настоятельно рекомендую с ближайшей оказией вернуться в Европу или отправиться в Австралию с её благодатной природой. Вы не выдержите путешествия в Новую Гвинею, а уж тем более пребывание там.

— Моё решение твёрдо.

И словно в награду за упорство судьба преподнесла ему подарок. Запись в дневнике от 21 декабря: «Придя утром на пароход, я получил пришедший ночью пакет из Бейтензорга, который, к моему удивлению, заключал дождевое пальто и, к моей радости, портрет Л.! Спасибо ей! Послал телеграмму в Бейтензорг. Хорошая погода. Устроился удобно в двух комнатах».

В Макассаре получил приглашение от губернатора пожить у него в доме два дня стоянки. Губернатор Бакерс провёл на острове Целебес почти всю свою жизнь. У них зашла речь о странном местном заболевании, называемого «амок». Человек в этом состоянии впадает в безумие: он бегает по улицам и нападает на встречных, а обладая оружием, ранит и убивает людей.

— Чем, по вашему мнению, может быть вызвано это?

— Я вовсе не уверен, что это болезнь.

— Возможно, причина в том, что человек укушен каким-то ядовитым животным? Или он принимает какое-то опьяняющее средство? Или это род психического расстройства, характерного для данной местности или расы?

— Я не могу дать ответ на эти вопросы. Да я и не силён в медицине. Но смею вас уверить, что встречается амок только там, где замешаны женщины или азартные игры.

— Вы хотите сказать, что из-за любви к женщине или под влиянием азартной игры человек может терять рассудок?

— А разве вы сами этого не замечали?

Господин Бекари взглянул на него с иронической усмешкой, словно намекая на сердечные страдания собеседника. Маклай перевёл разговор на действие папуасского напитка кеу. А ночью, лёжа в кровати, подумывал и анализировал своё состояние, духовную лихорадку, вывезенную из Бейтензорга. Она превращает его в другого человека, пробуждает непривычные, а то и неприятным мысли и чувства, заставляет сознавать рабскую зависимость от другого человека. Быть может, это тоже амок, но человека цивилизованного, привыкшего сдерживать свои желания. Ну а у того, кто ещё не подвержен воздействию цивилизации, любовная или игорная страсть способна помутить рассудок, вызвать временное безумие, жажду разрушать и убивать. Не случайно же дуэли из-за женщин происходят и среди европейцев, и среди папуасов. И это тоже, пожалуй, проявление амока...

На этот раз заснул быстро и спокойно. Его не тревожил, не волновал, не притягивал к себе образ Лючии. Он решил, что понял характер своего душевного недуга, взглянул на себя как на объект исследования, как на пациента, и был удовлетворён поставленным диагнозом.

Свет разума, проникая в тёмные закоулки души, изгоняет затаившихся там демонов, освобождает из-под их власти. Познание приносит освобождение... или иллюзию освобождения?

Запись в дневнике от 30 декабря: «Ночью пароксизм. Женщина, больная холериною, умерла в 4 часа ночи. Бросили за борт. Голова болит. Лень, хандра. Думаю часто о Бейтензорге». Теперь эти воспоминания не мучают, не нагоняют тоску, а помогают переносить тяготы качки, духоту каюты, ломоту в суставах, острые боли в печени.

Рекомендации генерал-губернатора Нидерландской Индии помогли ему быстро завершить подготовительный период и получить необходимых для экспедиции людей, некоторое снаряжение и довольно вместительное малайское судно — урумбай.

В конце февраля 1874 года при попутном западном ветре он направился рано утром на урумбае от острова Ватубелла к западному побережью Новой Гвинеи.

Горизонт был мрачен, предвещая ненастье. Но Маклай не был склонен откладывать начало исследований. Ветер крепчал. К полудню надвинулась чёрная туча и хлынул ливень. Ненадолго проглянуло солнце, и наступил полный штиль при сильном волнении. Лодку швыряло с волны на волну. Команда взялась за вёсла, но течение сносило судно на север.

К вечеру вновь налетел ветер, быстро усиливаясь, волны становились всё круче. Налетевший шквал разорвал в клочья один парус, ударившая волна сорвала и унесла в море маленькую шлюпку. Некоторые валы прокатывались по палубе, заливая каюты. Можно было ожидать, что судно не выдержит ударов бешеных волн, перевернётся и затонет.

В кромешной тьме приходилось то и дело зажигать фонарь, чтобы определить направление по компасу. И тут при очередной вспышке света Маклай увидел, что рулевой стоит на коленях и, закрыв лицо руками, молится.

Ярость охватила путешественника. Так порой бывало с ним в решающие минуты. В момент опасности он всегда ощущал не упадок, а прилив сил. Схватив револьвер и держась за высокий борт, в брызгах волн, на мокрой палубе, которая то вздымалась, то падала в какой-то дикой пляске, Николай Николаевич добрался до рулевого и приставил дуло к его виску.

— Молиться будешь завтра! — крикнул Маклай. — Делай своё дело, или я всажу тебе пулю в лоб!

Для убедительности он выстрелил над ухом рулевого. Довод был веским.

— Не сердись, господин, — воскликнул моряк, становясь к рулю, словно услышал не выстрел, а глас Аллаха.

После полуночи грянул новый шквал, а волны всё чаще стали заливать урумбай. Команда не успевала вычерпывать воду. К рассвету шторм стал стихать. Выяснилось, что они не сбились с курса. Продвигаясь от острова к острову, наконец-то добрались до берега Папуа-Ковиай.

Увы, в эти края уже пришла цивилизация: местные папуасы пристрастились к джину и рому, а отдельные деревни и племена враждовали между собой, совершая разбойные нападения и не гнушаясь убийством.

На постройку дома — на живописном крутом утёсе мыса Айва — ушло четыре дня. Людям Маклая усердно помогали местные туземцы. Плату они попросили в жидком виде: две бутылки джина. И хотя весь джин предназначался для консервирования животных, пришлось выполнить просьбу работников. Одну бутылку они опустошили тут же, после чего впали в состояние бурного веселья с несвязными криками, дикими песнями и нелепыми телодвижениями, которые обозначали танцы.

Всю эту развесёлую компанию пришлось выпроваживать. Они пошатываясь ушли к своим хижинам, откуда вскоре раздались выстрелы, которые должны были разнести по всей округе весть о том, что туземцы пребывают в превосходном расположении духа.

Маклай вспомнил, как «дикие», не приобщённые к цивилизации туземцы употребляли напиток кеу — в определённые праздники и для того, чтобы перейти на некоторое время в состояние, подобное нирване. Действие алкоголя напротив, вызывало временное буйство, помешательство.

И на этот раз Маклай поселился в некотором отдалении от посёлка папуасов. От своей базы он совершал пешие и морские маршруты. Обстановка была тревожной, оружие приходилось держать наготове.

Однажды, когда они на урумбае продвигались вдоль берега, навстречу им вышли пять больших пирог, в которых находилось не менее полусотни туземцев. Люди Маклая взялись за оружие. Пироги замедлили ход. Что делать?

— Не стрелять без моей команды! — приказал Маклай. — Грести прямо на них!

Шестеро сели за вёсла, самому меткому стрелку учёный дал двуствольное ружьё и двуствольную винтовку, остальные взяли кремнёвые ружья. Сам расположился на крыше палубной постройки с карабином, револьвером и ружьём.

Папуасы в пирогах совещались, озадаченные тем, что урумбай, где находится всего тринадцать человек, уверенно и быстро приближается. Четыре пироги быстро отплыли в сторону. Значит, папуасы предлагают переговоры. Маклай предложил, чтобы начальники каждой пироги пришли к нему на урумбай. Пироги приблизились. В них было много оружия, но не огнестрельного: луков, стрел и копий. По словам туземцев, они захотели видеть «белого господина».

Приняв у себя пятерых туземцев, исследователь стал расспрашивать их об особенностях местности, а также записывать некоторые слова их диалекта, предварительно подарив всем табак. Его собеседники постоянно озирались и поспешили покинуть урумбай.

Маршрут продолжался. Однако в одной из приморских деревень им сообщили, что на их базу в Айве было совершено нападение, и она разграблена. Обстоятельства были таковы. Папуасы в поселении, расположенном невдалеке, решили, что такое соседство избавит их от нападения врагов, и утратили бдительность. Этим воспользовались их враги. Они выбрали время, когда Маклай был в отъезде, а местный начальник радья Айдума с большинством мужчин отсутствовали.

Нападающих было много. Они устроили в папуасском селении настоящую резню. Жена Айдумы с дочерью попытались спрятаться в доме белого человека, но враги — горные туземцы — настигли их там, убив женщину и разрубив на куски её шестилетнюю дочь. Слуги Маклая не решились обороняться.

Горные папуасы уходили, нагруженные награбленными вещами, уводя с собой в плен двух девушек и мальчика, а впереди неся насаженную на копьё головку дочери Айдумы. В этом нападении участвовали и некоторые жители острова Мавары во главе со своим капитаном. С этим человеком Маклай уже встречался: рослый, с крупным приплюснутым носом и массивной нижней челюстью, в жёлтом арабском жилете и белым платком на голове, он совершенно определённо походил на свирепого пирата.

Направив свой урумбай к острову Мавары, Маклай постарался застать здесь одного из предводителей нападения. Гнев учёного был так велик, что он один, с револьвером и карабином, ворвался в дом капитана. Но того и след простыл.

Вернувшись к разграбленному жилищу на мысе Айва, Маклай вновь испытал прилив ярости и решил, что надо перебираться в другое место. Погрузив на урумбай то, что осталось, они спалили дом и отправились к посёлку Умбурмету. Ему построили новую хижину, в которой поселился он с больным Ахматом и двумя слугами; остальные его люди предпочли оставаться на судне, боясь нового нападения враждебных туземцев.

Маклай продолжил исследования, проводя антропологические измерения, преимущественно черепов, и делая зарисовки наиболее типичных или оригинальных лиц. Он записывает в дневник: «Надо сказать, что вообще разнообразие физиономий вследствие разнородной примеси здесь гораздо значительней, чем, напр., на Берегу Маклая, даже у здешних горных жителей... Во всяком случае, форма носа не может считаться характерной чертою, как того хотят антропологи, не выезжавшие из Европы и делящие род человеческий на расы, сидя в удобных креслах и своих кабинетах. У здешних папуасов (я разумею тех, которые не обнаруживают заметных признаков смешанной расы) можно встретить и плоские, приплюснутые носы, и прямые, и крючковатые, и, наконец, такие, кончик которых свешивается низко над верхней губой».

Вновь всё та же закономерность: разнообразие индивидуальных признаков очень велико. Хотя, конечно же, вряд ли среди папуасов встретишь нос Аполлона. Но ведь то же можно сказать и о многих представителях белой расы. Да и определяет ли форма носа, разрез глаз или строение черепа интеллектуальные и психические свойства человека? Разве мало среди европейцев жестоких и коварных разбойников, пиратов типа капитана Мавары?

Вспоминая об этом человеке, Маклай приходил в ярость. И вдруг — удача! Рано утром, когда он пил кофе на веранде, любуясь горными вершинами, ему сообщили, что ночью прибыла пирога с острова Мавары, в которой, по-видимому, находится так называемый капитан. Учёный приказал слугам зарядить все ружья. С веранды было видно, что на пироге из Мавары находилось раза в три больше людей, чем его слуг.

Что будет, если они вздумают защищать своего капитана? Впрочем, нечего рассуждать, надо действовать быстро и решительно, не давая им опомниться.

Вручив одному из помощников винтовку и вооружившись револьвером, Маклай спросил исполнительного папуаса Мойбирита:

— Ты боишься идти со мной или нет?

— Нет, если ты пойдёшь первый.

— Тогда возьми верёвку для капитана Мавары.

— А если он будет стрелять?

— Тогда я его убью.

Он вспомнил следы крови в своём доме на мысе Айва, изрубленную на куски девочку и не сомневался, что без раздумий застрелит подонка, если тот окажет сопротивление. Лишь бы не было всеобщей резни.

Тем временем на берегу, куда они спустились, шла своя жизнь. На нескольких кострах готовилась пища, на урумбае завтракали, кое-кто из прибывших любезничал с местными папуасками. Медленно переходя от одной группы к другой, они подошли к пироге с Мавары. На ней и возле неё находились туземцы, но их предводителя не было видно.

— Где здесь капитан Мавары? — негромко спросил Маклай.

Ответом было всеобщее молчание.

Маклай почувствовал прилив ярости. Теперь уже его ничего не остановит. Он повторил громко в сторону пироги:

— Капитан Мавары, выходи!

Было ясно, что он скрывается. Войдя на пирогу, Николай Николаевич сорвал циновку, служившую крышей палубной надстройки. Там, скорчившись, сидел негодяй, ставший вроде бы совсем маленьким.

— Саламат, туан (здравствуй, господин), — пробормотал он дрожащим голосом.

Вокруг стали собираться угрюмые люди из Мавары.

Маклай схватил капитана за горло и приставил к его рту револьвер, приказав встать. Великан, который был на голову выше противника, дрожал всем телом.

— Свяжи ему руки, — приказал исследователь Мойбириту. — А вы слушайте! — обратился он к собравшимся. — Я арестую этого человека. Он должен был стеречь мой дом в Айве. Но он допустил, чтобы в моей комнате убили женщин и детей, а мои вещи разграбили. Он был заодно с нападавшими. Я заберу его с собой и передам на суд резидента.

Видя, что некоторые туземцы вооружены, Маклай положил свой револьвер в кобуру и сказал:

— Я не сержусь на вас. Оставьте оружие и помогите моим людям перенести вещи из дома в урумбай. Мы скоро отплывём.

Лица туземцев повеселели. Началась погрузка вещей. Две жены капитана Мавары, находившиеся тут же, оставались спокойными и не пожелали последовать за супругом.

Смысл существования

Зная про опасные приключения нашего героя среди диких племён, приходишь к выводу: это же самый настоящий авантюрист, искатель приключений. Ловец острых ощущений, сделанный из того же человеческого замеса, что и лихие флибустьеры. Среди них, как известно, было немало людей образованных и родовитых. Недаром же он отнюдь не возражал, когда его величали де Маклаем, султаном Новой Гвинеи. Не о таких ли писал один из романтических поэтов начала XX века Николай Гумилёв:

Кстати, именно такой случай произошёл в то время, когда Маклай возвращался на урумбае с арестованным капитаном Мавары из Папуа-Ковиай. Он приказал не заходить в порты и вообще не приставать к берегу во время этого недельного плавания, справедливо опасаясь, что арестованный воспользуется остановкой и сбежит (среди команды у него были сообщники). Этот приказ не понравился команде, решившей ослушаться начальника. Тогда он, выхватив револьвер и изображая высшую ступень негодования, поклялся убить любого, кто посмеет повернуть к берегу.

Да, он был авантюристом. Но особенным. Маклай бы счёл ниже своего достоинства делать что-либо исключительно ради денег, славы или острых ощущений. Он не был туристом за казённый счёт.

Вернёмся на полгода назад, когда учёный только направлялся на Папуа-Ковиай. В начале января он сделал длительную остановку в городе Амбоина на одноимённом острове, где находилась голландская резиденция, в Восточной Индонезии, готовился к экспедиции и пытался проводить научные исследования, что плохо удавалось из-за постоянных болезней.

Запись в дневнике от 15 января 1874 года: «Периост костей, которые подчас сильно болят. Также чувствуется боль во всём теле, сильно вспух. Колотье и боль печени более чем чувствительны.

Днём нет положительно никакой охоты что-либо делать. Ночью не знаешь, как лечь и повернуться без боли; не могу к тому же спать.

Думаю сделать завещание г. и г-же Кр., которые очень любезны и добры».

Что ж, и у сильных людей бывают периоды слабости, особенно когда силы подорваны тяжёлой болезнью. Но вот что замечательно и удивительно. В тот же день, не имея «никакой охоты что-либо делать», он пишет пространное письмо в Бейтензорг, но не прелестнице Л. Л., а живущей по соседству с дворцом генерал-губернатора дочери директора ботанического сада Кэтрин Шеффер, набожной ученице колониального Лютеранского института Божьей Матери. Этот документ заслуживает того, чтобы его привести целиком:

«Милая Кэти!

Сегодня весь день не даёт мне покоя наш последний с Вами разговор в Бейтензорге. Возможно, я покажусь Вам навязчивым, но всё же хочу высказать некоторые дополнительные свои соображения, иначе мне от них не избавиться.

Я положительно не терплю копаний в чужих душах, в особенности непрошеных, когда кто-то считает себе вправе переделывать чужую душу по-своему и кому-то навязывать свои убеждения. Но, однако же, позвольте сказать Вам с уверенностью, что Ваше страстное желание, употребляя Ваши слова, «всеми силами души и не считаясь с трудностями и другими невыгодами способствовать христианскому миссионерству и всяческому распространению в Океании христианства вообще» пользу островитянам не принесёт и более всего никого из них не спасёт.

Простите такое, может быть, неожиданное для Вас заявление, но Вам известно, что моё дело и цель моей жизни значительно связаны с интересами и благом туземцев Океании.

Поверьте, Ваше стремление «сеять зёрна человеколюбия» я ценю очень высоко, но Ваша мысль относительно этого предмета, по моему мнению, верна только в той части, где Вы говорите, что человек по своей природе, без учёта наций и рас, тянется к прекрасному и что, если такой тяги у него нет, это не закономерность, а в большинстве следствие обстоятельств; потому бескорыстное желание пробуждать во всяком человеке устремлённость к прекрасному не может не быть благородным. Но вместе с тем за прекрасное можно принять лишь целесообразное то, в чём мы чувствуем необходимость; либо оно нас совершенствует духовно, либо приносит иные пользы. Вы же, если я правильно Вас понял, видите идеал прекрасного в райских кущах, которые ничего целесообразного, а значит, и прекрасного в себе не содержат.

Что такое рай или, как Вы говорите, райские кущи? Судя по Библии — некая область, где царит вечное изобилие и нет положительно никакой надобности в созидательном труде. Но так ли это замечательно?

Кроме того, что безделье человеку противоестественно, оно для него в высшей степени губительно. Труд, когда его не превращают в средство насилия, — не тяжкая повинность, а жизненная потребность. Человеку он необходим так же, как пища, вода и воздух. Необходим потому, что мы созданы и хотим оставаться людьми; главная же отличительная особенность человека, выделяющая его из сообщества прочих животных, — разум, который без труда не может не только развиваться, но и существовать.

Всякий нормальный труд есть познание, деятельный поиск чего-то, в чём человек испытывает потребность. Нет нужды в деятельном поиске, следственно, не нужны и какие-то умственные усилия, а потому не нужен и человек с его способностью мыслить.

Труд породил, развивает и совершенствует разум; он же, разум, в свою очередь порождает труд, и это не прихоть его, а необходимость, вызванная не столько желаниями данного субъекта, сколько инстинктом самосохранения мозга. Если бы разум не был занят никаким целесообразным поиском, он оказался бы лишним и, без сомнения, погиб, так как природа сохраняет лишь целесообразное, необходимое для поддержания общей гармонии мироздания.

Но поговорим ещё о райских кущах. Что они нам обещают?

Оказывается, только роль сытого бездельника.

Следственно, человека за всю его праведность обещают поставить на путь деградации, то есть вернуть к тому периоду, когда он был жнецом, но не сеятелем. Этот возврат к дикости, а если смотреть дальше, то и возврат к животному образу жизни.

Грубо говоря, рай, если предположить, что он всё же существует, и рассматривать его с позиций материалиста, — это те «прекрасные» кущи, под сенью которых человека намерены превратить в скота.

Сколько я понимаю, другого утешения христианство и все иные религии никому не обещают. Так зачем же их насаждать? Чтобы вслед за миссионерами шли солдаты и разного рода колонисты, отнимающие у островитян последнее?

Это всё, что я хотел доказать Вам об этом предмете.

Всего Вам доброго и прошу извинить меня за скверный почерк — снова болят пальцы.

Амбоина, Бату-Гадья.

15.1.1874 г.

Ваш Маклай»

Таковы взгляды этого человека на жизнь, на труд и познание, на смысл человеческого бытия.

Письмо написано просто, искренне, честно. Стиль — это человек. Написано это в те времена, когда принято было считать труд проклятьем изгнанного из рая грешного человека.

Над мыслями, высказанными Маклаем, следует задуматься. Возможно, не всякому они будут близки и понятны теперь, когда в российском обществе, заражённом бациллой капитализма, стало распространяться представление об идеале существования при максимальном комфорте и минимальном труде. Таков уже проторённый многими странами путь к духовной и интеллектуальной деградации.

Идеал сытого буржуазного рая — путь прямиком в ад.

Это поняла корреспондентка исследователя. Встреча и беседы с Маклаем в райских кущах великолепного ботанического сада в Бейтензорге, а в довершение его письмо заставили её задуматься всерьёз. Она поняла и приняла его мысли.

Подлинное познание заключается не только в наморщивании лба, совершении логических операций, удовлетворении решённой задачей и уверенности, что удалось постичь всё, о чём шла речь.

Ну а дальше? Всё то, что и раньше? Но это допустимо лишь в тех случаях, когда не высказано ничего серьёзного, относящегося к мировоззрению, поиску смысла жизни, подобно приведённым выше высказываниям Миклухо-Маклая. Они резко изменили жизнь Кэтрин Шэффер. Она бросила Лютеранский институт Божьей Матери, уехала в Гаагу и поступила в университет на естественный факультет. Вернувшись на Яву, стала вести научную работу в ботаническом саду Бейтензорга. Более того, стала издавать газеты «Друг малайца» и выступать против колониальной политики, за что подвергалась репрессиям.

Её жизнь никак не походила на райское прозябание, а была исполнена стремлением к познанию и борьбы за свои убеждения, за справедливость. Она обрела смысл своего существования. Это — великое благо для человека разумного и совестливого. О других и говорить не стоит.

Подлинное познание есть труд. Подлинный труд есть познание. Двойная формула человеческого бытия.

Но такова лишь общая формулировка проблемы. Приняв её, надо разобраться: что такое подлинное познание? Что такое подлинный труд? И как сделать, чтобы они стали достоянием не отдельных выдающихся людей типа Миклухо-Маклая, а если не всех, то подавляющего большинства разумных обитателей Земли.

Не исключено, что для Маклая главным было не то, что приходится познавать (в зоологии, например, он был специалистом по губкам, а также занимался сравнительной анатомией мозга некоторых групп рыб). Главное — иметь определённую цель познания, предмет умственного труда.

Так было поначалу. Но со временем, всё больше увлекаясь антропологией и этнографией, он стал борцом за справедливость и человеческое достоинство.

Научные результаты путешествия Маклая на Папуа-Ковиай не слишком велики: первое, наиболее общее обследование неизвестного доселе горного озера с интересной фауной и обилием крокодилов; открытие пролива, не нанесённого на карты; антропологическое изучение горных папуасов и составление словаря диалектов побережья.

Однако он показал себя не только натуралистом, проявив благородство, силу духа, гуманизм. В экспедицию к горным папуасам, славящихся жестокостью и людоедством, отправился без вооружённого конвоя. Закончив путешествие, обратился к голландским властям с письмом, где описал тяжёлое положение жителей Папуа-Ковиай и предложил принять меры для восстановления здесь мира и спокойствия.

Он вновь обратил внимание на одну из очень важных и обычно непонимаемых закономерностей развития цивилизации: её прогрессивное развитие сопровождается целым рядом отрицательных явлений. Наиболее остро и явно это проявляется при контактах цивилизованных, более могущественных народов с представителями примитивных культур.

Миклухо-Маклай получил уникальную возможность сопоставить образ жизни и духовный уровень папуасов восточного побережья Новой Гвинеи (Берега Маклая), находящихся на стадии каменного века, с антропологически подобными им папуасами западного побережья (Папуа-Ковиай), давно уже знакомых с металлами, железом и железными орудиями, с одеждой, золотыми украшениями и огнестрельным оружием.

Сравнение оказалось далеко не в пользу тех, кто освоился с благами цивилизации и стал осуществлять право сильного. У них начались междоусобицы значительно более кровопролитные, чем прежде. Многие племена вынуждены были перейти к кочевому образу жизни (стать номадами). По словам Маклая:

«Недостаток пищи вследствие того, что они не обрабатывают плантаций и не имеют домашних животных, заставляет их постоянно скитаться из одной местности в другую то в поисках морских животных и для ловли рыбы, то чтобы бродить по лесам для сбора немногих плодов, листьев или корней. На вопрос при встрече: «Куда?» или «Откуда?» — я получал в Папуа-Ковиай ответ: «Ищу (или искал) чего-нибудь поесть». Этот стереотипный ответ очень хорошо характеризует образ жизни здешних жителей.

...Приведённые данные ведут к выводу, что сношения папуасов в продолжение многих столетий с более цивилизованными малайцами совсем не имели БЛАГОПРИЯТНОГО влияния на первых, и ОЧЕНЬ СОМНИТЕЛЬНО, что соприкосновение в будущем с белыми будет иметь лучшие результаты.

Благодать, принесённая малайцами папуасам-ковиай, состоит в РАДЬЯХ, ТОРГОВЦАХ, ОГНЕСТРЕЛЬНОМ ОРУЖИИ и ОПИУМЕ; от европейцев они ещё к этому получат РЕЗИДЕНТОВ, МИССИОНЕРОВ, РОМ и т.д. и т.д.»

Не правда ли, в перечне приведены характернейшие черты капиталистической цивилизации, вне зависимости от её азиатской или европейской принадлежности: начальство (радьи), торговцы, колониальные власти, миссионеры, огнестрельное оружие, наркотики, алкоголь... Что ещё? Ах, да, есть и другое: грамотность, газеты, цивильная одежда, комфорт, бытовая культура и техника, машины и прочие блага цивилизации. Но ведь всё самое отвратительное предлагает цивилизация покорённым народам, а всё наилучшее — сравнительно немногим, имущим власть и капиталы, а также их прислужникам.

Всё это не просто общие рассуждения, а выводы, основанные на научных наблюдениях. Его недоброжелатели были правы, отмечая, что он не ограничивался исключительно научными исследованиями, как подобает специалисту. Мол, если уж занимаешься губками, то и продолжай это дело, углубляй специализацию, пока не станешь всемирным известным знатоком губок или ещё чего-нибудь.

А он был прежде всего человеком, которому небезразлична судьба других людей, остро переживающим бесчеловечность и несправедливость. Вот его записи после посещения малайских деревень:

«Здешние жители нехорошо обходятся с папуасскими детьми, которых покупают и выменивают в Папуа. Положение их не лучше рабства...

Отправился в хижину, где мои люди видели маленького папуасенка под хижиною вместе с козами. Я вошёл в хижину и увидел несчастное создание лет 2-х или 3-х с ужасно худыми ногами и руками. Мальчик при виде меня закричал и пополз. Ноги были изранены. Я приказал позвать хозяина и от гнева весь дрожал, трудно было стоять на ногах. Я сделал очень строгий выговор капитану Кильтай и намерен довести до сведения генерал-губернатора и просить защиты этих несчастных...»

Ирония судьбы: просить защитить покорённые народы — покорителей. Однако таков парадокс цивилизации: она способна творить и благо и зло. Человек, обретая могущество над природой и людьми, может употребить его по-разному. Как? Это зависит от того, каков этот человек. И ещё один парадокс цивилизации: она способна деформировать человеческую личность, низвести её до уровня сытого самодовольного животного или винтика государственного сверхмеханизма. В то же время она творит и выдающихся, замечательных, благородных полноценных людей. Беда только в том, что стандартная масса образованных посредственностей начинает определять или даже уже определяет дальнейший ход развития цивилизации и деградации личности. (Когда-то голос Маклая был услышан во многих странах, и подвигом его восхищались многие; теперь мысли и действия таких людей захлестнула пошлейшая лавина поп-культуры — массового бескультурья).

Но может быть, у Маклая были какие-то свои личные интересы выступать в защиту униженных и угнетённых? Как писал один современный не вполне добросовестный автор, может, Маклаю очень нравилось встречаться с влиятельными людьми, выступать в роли барона, друга царской семьи, знаменитого путешественника и султана Новой Гвинеи?

Но ведь этот русский учёный, которому приходилось обращаться за помощью к голландским властям, тем не менее, рискуя оскорбить и обозлить их, писал о безобразиях, творимых в колонии: «Голландия давно уже объявила западную часть Новой Гвинеи своим владением, но ничего не делает для того, чтобы туземцы там чувствовали себя в безопасности, могли заниматься мирным трудом. Нет, пожалуй, на нашей планете более несчастных людей, чем жители берега Папуа-Ковиай. Их когда-то здесь были тысячи, а теперь остались сотни, и если так будет продолжаться дальше, юго-западная Новая Гвинея останется совершенно безлюдной. Преступно со стороны общественности проявлять равнодушие к тем в высшей степени губительным беззакониям, которые я видел недавно своими глазами».

Самым замечательным образом его научные изыскания убедительно доказывали те же самые принципы гуманизма, которые он отстаивал из человеколюбия. И это не было подгонкой под желаемый ответ. Учёный доказывал единство рода человеческого, опровергая — на фактах, благодаря наблюдениям, анатомическим и антропологическим исследованиям — мнения тех, кто старался обосновать противоположное мнение. Таковых было подавляющее большинство. Они утверждали, что разные расы имели различное происхождение (полигенизм), и одни из них значительно обогнали в своём развитии другие, низшие.

О том, что в своих выводах Миклухо-Маклай опирался на убедительные факты и логику, свидетельствует в частности, письмо к нему одного из знаменитых учёных XIX века Томаса Гекели:

«Вы один восстали против целого легиона полигенистов, и я, свято веривший в полигенизм, признаю себя побеждённым. Ваши статьи по антропологии и этнологии папуасов разрушили всё, что я считал неопровержимым. Горько сознавать себя обезоруженным, но — да здравствует истина!»

Подобно всем великим мыслителям человечества, Миклухо-Маклай был мужественным рыцарем истины и справедливости. Таким был его принцип жизни.

По Малаккскому полуострову

Возвращение из Папуа-Ковиай прошло непросто. Возможно, сказалось физическое и психическое напряжение последнего месяца. Обострились сразу все болезни, началась лихорадка. На острове Амбоина пришлось лечь в госпиталь.

Его состояние признали критическим. Один из врачей, который в эти дни уехал из Амбоины, сообщил корреспонденту газеты, что известный русский натуралист Маклай умирает. Как часто бывает, тотчас родился слух, что Николай Николаевич скончался.

И на этот раз он опроверг газетные сообщения. Едва оправившись от «смертельной» болезни, поспешил в Богор, где в живописном местечке Ти-Панас находилось имение Джемса Лаудона, который к этому времени ушёл в отставку. Тяготы путешествия и болезни, казалось бы, должны были окончательно погасить вспыхнувшее чувство к Лючии. Но вышло наоборот. Он с возрастающим нетерпением ждал встречи с ней.

Не будем фантазировать о том, как в деталях прошла эта встреча и что конкретно происходило во время его примерно четырёхмесячного пребывания в имении Лаудонов. Учёный вновь ощутил свою непреодолимую привязанность к Лючии, и эта несвобода не тяготила его, а радовала. Ещё бы: на этот раз Лючия была более откровенна и менее сдержанна. Они много времени проводили наедине, на что деликатный Джемс Лаудон не обращал внимания. В один из вечеров они поклялись друг другу в верности и решили, что их судьбы должны в ближайшем будущем соединиться.

Всё это было всерьёз (по крайней мере, со стороны Миклухо-Маклая). Отправившись в Сингапур, чтобы готовиться к путешествию по Малаккскому полуострову, он не раз в дневнике упоминает Л. или Л. Л. (Лючию):

«9 декабря. Отправился утром в Сингапур, получил несколько писем и книг из Европы, но ни единого письма, которого ожидал из Богора. Горькое чувство несколько раз появлялось и надоедало мне...

16 декабря. Был великолепный заход солнца, который напомнил мне об обещании, обоюдно данном Л. Л. и М.М.

17 декабря. Воспоминание о Богоре наполняет меня иногда очень горьким чувством. Урок: не привязываться ни к кому и не верить в других...

22 декабря. Много думал о Л. и Богоре...»

Он понял, что Лючия клялась ему в вечной любви в порыве пылких чувств, но после его отъезда трезво рассудила, что ей неразумно было бы связывать себя супружескими узами с человеком, который постоянно рискует своей жизнью, болеет, лишён дома и мало-мальски приличного состояния (имея немало долгов), много времени проводит в трудных путешествиях и по взглядам своим едва ли не революционер.

Об этом нетрудно было догадаться после того, как от неё перестали приходить письма. Привычка ясно оценивать обстановку и анализировать свои и чужие поступки помогла ему и на этот раз преодолеть могучую силу тяготения любви. Лючия была по-своему права. Бурный роман с известным путешественником и натуралистом был для неё не более чем подарком судьбы, завершающим молодость ослепительной вспышкой страсти, романтическим приключением с романтичной личностью, не более того.

Сознавая всё это, Маклай удивлялся своей наивности и утрате трезвости мысли (амок, но только в слабой форме) под влиянием чувства, нет, слепой страсти к Лючии. Словно был или остаётся какой-либо шанс оставаться им вместе на всю жизнь. Да и сколько лет или даже месяцев жизни ему осталось? Возможно, очень немного. Экспедиция обещает быть тяжёлой и опасной.

В дремучие джунгли центральной части Малакки путешественники предпочитают не углубляться. Горные кряжи, бурные реки, тигры и змеи, тропические болезни, неизученные племена (ради которых он предпринимает свой поход), шайки разбойников...

Пришлось составлять очередное завещание — сорок третье по счёту. Вот выдержка из него, документа, достаточно характерного для Миклухо-Маклая:

«1) Я завещаю его сиятельству князю Александру Мещёрскому, в С.-Петербурге, все мои книги, рукописи, рисунки, чертежи, заметки и пр. В память дружбы.

2) Музею антропологии Имп. Академии Наук в С.-Петербурге мою коллекцию черепов.

3) Имп. Русскому географическому обществу в С.-Петербурге мои антропологические, этнологические и зоологические коллекции...

4) Моему маленькому слуге, папуасу, по имени Ахмат, тысячу рублей серебром...

Я постараюсь принять необходимые меры для того, чтобы моя голова была сохранена и переслана г-ну Анкерсмиту, которого прошу направить в музей антропологии Имп. Академии Наук в С.-Петербурге, каковому я её завещаю.

Как только моя смерть будет установлена, я прошу г. Анкерсмита собрать по этому поводу все обстоятельства и подробности, которые он сможет получить, и их сообщить г. Секретарю Имп. Русского географического общества...

5) Я называю и назначаю полной наследницей всего моего имущества, владений и прав, которые не упомянуты выше в этом завещании, Ольгу Миклухо-Маклай, мою сестру, проживающую в России...»

Составлено в Батавии, 20 ноября 1874 года.

К концу того же месяца учёный уже был принят в Йохоре во дворце махараджи, местного владыки. Устроили его комфортно, приняли очень любезно и, главное, снабдили рекомендательными письмами. Теперь он стал важным господином, которому все подданные махараджи должны оказывать содействие.

Целью его путешествия было загадочное племя оран-утан (лесных людей), обитающее в дебрях Малаккского полуострова. Об этих людях имелись самые фантастические сведения: будто бы у них огромные уши и ступни ног, клыки или даже хвост. По другим сведениям они похожи на негров, не имеют постоянных жилищ и питаются всем тем, что могут найти; вовсе не употребляют соли, а от пищи, которую едят малайцы, умирают. Впрочем, сравнительно быстро выяснилось, что под именем оран-утан подразумевают много разных племён, а то и крупных обезьян. Во всей этой неразберихе следовало разобраться.

Начав маршрут в середине декабря, Николай Николаевич быстро убедился, что наиболее целесообразно продвигаться по рекам, ибо путь в джунглях вынуждает больше глядеть под ноги, чем осматривать окрестности.

Через несколько дней им встретилась группа кочующих оран-райет, которые за табак и рис согласились вернуться на оставленную стоянку. Когда их попросили поторопиться, они ускорили шаг, да так, что вскоре скрылись в лесу, продвигаясь по тропинке, усеянной ветками, колючками; с ними шли — столь же быстро и ловко — маленькие ребятишки.

Хижины представляли собой навесы, установленные на жердях — типа свайных построек. Сделано всё было самым небрежным образом: дырявый настил пола, отсутствие стен, корявая лестница с тремя-четырьмя перекладинами. Тем не менее детишки карабкались по этим лестницам как обезьянки, играли на дырявом полу на высоте около двух метров. При виде белого человека дети хмурились и начинали плакать, а собаки убегали с рычанием.

У этих людей, ведущих самый непритязательный образ жизни, тем не менее были примитивные музыкальные инструменты, песни, а также своеобразное духовое оружие — сумпитан. Изготавливают его из двух палок примерно двухметровой длины с тщательно выскобленной сердцевиной, связанных вместе и обмазанных смолой. Получается длинная трубка. Наконечник стрелы тщательно обрабатывают таким образом, чтобы он плотно входил в полость ствола.

Выдуваемая стрела летит на пятьдесят и более шагов. Умелый охотник почти без промаха попадает в небольшую цель, отдалённую на тридцать шагов. Маклай испытал это оружие и с третьего раза сумел поразить цель. При охоте на крупных животных наконечник стрелы смазывают специально приготовленным отваром из толчёной коры, соков некоторых растений и зубов ядовитой змеи.

Все эти сведения были интересны, но нисколько не приблизили исследователя к решению проблемы загадочных лесных племён. Представители оран-райет имели малайский облик. Похожими на них были и жители ближайших небольших поселений.

Выматывала дорога; мокрая тропа, порой залитая водой (в некоторых случаях — по пояс). Встречались следы слонов и тигров. Переходами через ручьи служили стволы деревьев. На одном из таких мостов Маклай поскользнулся, потерял равновесие и свалился в воду. К счастью, здесь было мелко, а то ведь он так и не научился плавать.

Время для экспедиции было выбрано неудачно: начался сезон дождей. Дороги были залиты водой, реки разлились. Пришлось двигаться вверх по реке на двух пирогах, борта которых находились почти на уровне воды из-за перегрузки. Равнинные реки были извилисты, разделялись на несколько проток. Путь перегораживали поваленные деревья. Приходилось или проплывать под такими стволами, ложась на дно лодок, или перетаскивать лодки поверху.

Встречались нередко племена оран-утан, однако все они не помнили свой родной язык (отдельные старики вспоминали только несколько слов) и говорили по-малайски. По внешнему облику эти люди в делом не сильно отличались от малайцев, хотя у некоторых были курчавые волосы, толстые губы, широкие носы. И всё-таки главные различия были в образе жизни, в культуре.

Путь был нелёгким. Местные жители, низкорослые и не очень физически крепкие, несли снаряжение, продукты, преодолевая лесные завалы, нередко по стволам поваленных деревьев. То и дело они жаловались на усталость, не желали двигаться дальше, а то и разбегались. Приходилось действовать уговорами и угрозами.

Запись в дневнике: «Нарисовал портрет начальника, рослого крепкого человека с добродушным выражением лица отчасти для того, чтобы нарисовать его жену, которая в действительности была гораздо миловиднее, чем нарисованный мною портрет. Она очень боялась меня или ревности мужа, который не спускал с неё глаз. Она имела прекрасные глаза, очень волнистые волосы и цвет кожи темнее других....

День не прошёл даром. Я начинаю убеждаться в необходимости принять примесь папуасской (?) крови, идею, к которой я относился критически».

На следующий день: «Около 20 минут пришлось идти по стволам поваленных деревьев, из которых многие были обгорелые, гнилые, скользкие, тонкие. Приходилось карабкаться, балансировать, прыгать, часто почти что падать и не смотреть по сторонам. Вошли в лес; тропинок много, но настоящих нет. Пришлось во многих местах прорубать чащу...»

Чем далее караван углублялся в джунгли, тем чаще попадались оран-утан с отдельными папуасскими признаками, главным образом — курчавыми волосами.

И в этих дремучих лесах не обошлось без искушения. В одном селении рисовал Мкаль — курчавую девочку лет тринадцати. Она была миловидна. Запись в дневнике: «Видя, что я часто смотрю на неё, она вовсе перестала бояться и также смотрела на меня, даже когда я кончил, не отходила от меня, очевидно, ей нравилось, что я обращаю на неё внимание. Вечером, когда я пишу, она сидит около и смотрит. Положительно здесь девочки рано становятся женщинами и имеют то превосходство над европейскими, что во всех отношениях натуральнее и откровеннее. Я почти убеждён, что если я ей скажу: «Пойдём со мною», заплачу за неё её родственникам — роман готов».

А почему бы действительно не воспользоваться положением важного господина и завести «походный роман» с миленькой малолеткой? Никто не узнает, никто не осудит. И в дневнике можно и намёка не оставить об этой интрижке.

Странная штука — совесть. Словно держишь постоянно отчёт перед строгим судьёй. И этот судья — ты сам. Почему бы его не уговорить, не усыпить, не убедить, что все естественные, соответствующие природной склонности поступки вполне допустимы, вне зависимости от суждений или осуждений других людей, которые могут и вовсе не узнать о случившемся.

Однако он слишком давно привык наблюдать не только за чужим, но и за своим поведением, анализировать свои переживания и мысли. За уступку сладострастию придётся долгие годы терзаться угрызениями совести. Маклай на своём опыте знал: свою совесть не удастся усыпить, как бы наркотизировать опиумом.

Маршрут продолжался. Нередко приходилось двигаться под проливным дождём по заболоченным местам. Ноги распухли, к ним липли пиявки, болела рана от шипа, вонзившегося в руку; опасность лихорадки возрастала, а запас хины кончился.

Запись в дневнике: «Сделав довольно удачный портрет оран-утана Лысо с очень типичной физиономией и записав размеры его головы и лица, я приказал всем отправиться в соседнее селение за провизиею. Теперь сижу один и наслаждаюсь тишиною и уединением. Я сказал — тишиною, но в лесу не тихо, но нет этого назойливого, мне часто противного житейского шума и говора людей...

Моё одиночество сегодня, даже недостаток съестных припасов напоминает мне Берег Маклая, и я нахожу, что я положительно чувствую себя отлично во всех отношениях при этом образе жизни. Чем более я живу в тропических странах, тем более они мне нравятся. Лес, который меня окружает теперь, так хорош, что не только описать его не могу, но даже не могу подыскать для него подходящего прилагательного...

Люди не вернулись к вечеру; шёл проливной дождь, огонь погас. Я был голоден, но нечего было есть. Должен был, как только начало темнеть, ухитриться устроить себе помещение на ночь, чтобы не промокнуть...»

Среди ночи разбудил сильный шум в кустах, затем всплески воды возле помоста с навесом, где он устроился на ночлег. Вынул револьвер из кобуры и проверил ощупью, заряжен ли он. Шум вскоре прекратился. По-видимому, это был тигр.

В одном из селений местный житель оказался похожим на капитана Мавары. «Я уже много раз, — записывает Маклай, — в разных частях света встречал физиономии, которые при первом взгляде напоминали мне друг друга... Этот странный факт я не вполне понимаю».

Он не старается всё сразу объяснить, ставя перед собой новые и новые вопросы. В конце концов наука — это прежде всего корректная постановка проблем, которые можно решить научным методом. Когда и как решить — вопрос второй.

Закончив маршрут, который продолжался не двадцать, как он предполагал, а пятьдесят дней, Миклухо-Маклай написал 3 февраля 1875 года:

«Я достиг своей цели и, встретившись во многих местах с оран-райет и оран-утан, имел возможность познакомиться с этим интересным племенем, которому не суждено вести ещё долго свою бродячую и примитивную жизнь. При их малочисленности, при подвигающейся колонизации малайского племени и китайцев, при положительном нежелании оран-утан изменить образ жизни или они совершенно исчезнут, или почти бесследно (в этнологическом отношении) сольются с малайцами».

Вполне возможно, он застал эти племена в период упадка (как это было с племенами Папуа-Ковиай, ставшими кочевниками). Вторжение народов, находящихся на более высоком уровне цивилизации, более организованными и лучше вооружёнными, вытесняет местное население в наиболее глухие и мало приспособленные для обитания районы. Такие племена-изгои в этих условиях теряют многие навыки, опускаются на низкий уровень культуры.

«Главный и отчасти неожиданный для меня результат экскурсии, — продолжал он, — заключается в убеждении, основанном на положительных фактах, что между хотя и очень смешанным населением оран-утан Йохора можно ещё найти следы смешения с другим, не малайским (очень вероятно, папуасским) племенем».

Можно ещё найти следы смешения племён? В таком случае не следует откладывать новую экспедицию. Требуется подтвердить своё убеждение.

Второе путешествие по джунглям Малакки

Как прошла первая экспедиция по Малаккскому полуострову? На первый взгляд — вполне благополучно. Только вот после неё у него началась лихорадка, а вдобавок сильно разболелись пораненные ноги. Некоторое время Николай Николаевич не мог ходить.

«Это новое препятствие, — записал он в дневник, — следствие моей экскурсии в Йохоре, но отчасти следствие моей небрежности и нежелания обратить внимание на мелочь. Йохорский лес особенно изобиловал громадным числом пиявок, так что ноги наши, мои и людей, были постоянно окровавлены от укушения их. Люди мои, имея голые ноги, могли сейчас же, как чувствовали укушение, освобождаться от пиявок, я же, не желая и не имея времени часто останавливаться и снимать обувь, ежедневно останавливаясь на ночлеге, находил на ногах около дюжины присосавшихся, наполненных кровью пиявок. Кроме того, раза два я был укушен в ногу другим животным (вероятно, судя по боли и по ранке, это животное было из рода Сколопендра ), отчего нога сильно вспухла около ранок. По вечерам, несмотря на носки, сотни комаров осаждали ноги. Прибавьте к тому почти постоянно (более месяца) мокрую обувь, которую не снимал по целым дням. Неудивительно, что ноги вспухли и очень болели...»

После всех этих мучений вновь отправляться в те же гиблые места? Даже не отдохнув как следует, не набравшись сил?

Впрочем, исследователь попытался отдохнуть. Губернатор Сингапура сэр А. Кларк отправлялся в столицу Сиама Бангкок и пригласил с собой Миклухо-Маклая. Однако поездка не оправдала всех ожиданий. После нескольких дней прогулок по Бангкоку обострилось воспаление ноги. Пришлось неделю провести в гостинице, обрабатывая записные книжки и диктуя этнологические заметки о Береге Маклая.

У него было желание препарировать череп слона и исследовать головной мозг этого замечательного животного, которое в некоторых случаях проявляет разум, не уступающий человеческому. Сравнительная анатомия мозга — увлекательная область знаний, которая, быть может, позволит раскрыть тайну интеллектуальной деятельности. От чего зависит разум животных и человека? От величины головного мозга? От количества или расположения извилин? От развития определённых отделов мозга?

Вопросы непростые, для решения их потребуется много лет и не одно поколение исследователей. Но вести эту работу надо постоянно, скрупулёзно накапливая факты. Ему приходилось изучать мозг некоторых рыб, пресмыкающихся, птиц, отдельных человеческих рас, а также диких и домашних свиней. К этому перечню очень желательно присоединить мозг слона.

В Бангкоке, как выяснилось, только король имеет слонов. Учёному представилась прекрасная возможность обратиться к молодому королю Сиама, приславшему ему приглашение на аудиенцию. Однако Маклай под благовидным предлогом отказался от встречи. Ему не хотелось вести беседы с этим юным владыкой, который старался европейничать, а сам, несмотря на возраст, имел несколько наложниц, насильно сделав любовницей и свою двоюродную сестру. Тем не менее король был столь любезен, что узнав о желании русского путешественника купить слона, пообещал ему своё содействие.

У Маклая созрел ещё один замысел: создать первую научную зоологическую станцию в Азии. На эту мысль навели не только сугубо научные соображения, но и житейские. Ему пришлось убедиться, насколько трудно в цивилизованной обстановке найти место для сосредоточенных уединённых исследований.

В Сингапуре Николай Николаевич поселился в резиденции русского вице-консула Вампоа. Помещение было просторное, построенное на сваях над прудом. В жаркие дни в помещениях становилось влажно, а по ночам начинались концерты зычных обитателей пруда — лягушек. К ним периодически присоединялся дружный лай собак, охранявших владения вице-консула. Вдобавок ко всему спать не давал пронзительный звон множества комаров, жаждущих крови.

Воспользовавшись благосклонностью махараджи Йохора, исследователь переселился в его дворец. Но и тут не было покоя. Во дворце шла перестройка: проламывались новые двери, укладывался мраморный пол. К громким разговорам многочисленных слуг махараджи добавились звуки стройки, а также — что было особенно тягостно — постоянный звон кандалов (работы вели арестанты, закованные в тяжёлые цепи).

«Вот уже много месяцев, — записывает Маклай, — нет ни одного вполне спокойного дня. Здесь, в комфортабельных и богатых домах, я с завистью вспоминаю покойную и тихую жизнь в моей келье на Берегу Маклая в Новой Гвинее».

Как приобрести надёжное убежище для работы? Он и без того не успевал обрабатывать свои собственные материалы, а вдобавок приходилось просматривать научную литературу и писать статьи. Николай Николаевич пишет в Неаполь своему хорошему приятелю Д. А. Дорну:

«Дорогой Дорн! Вам хорошо известно, что я вполне разделяю ваши взгляды о значении для науки зоологических станций, и вы легко поверите, что отличные результаты основанной вами в Неаполе станции, о которых я случайно узнал в Тернате в 1873 г., помоем возвращении из первой поездки на Новую Гвинею доставили мне большое удовольствие.

Теперь моя очередь удивить вас новостью об учреждении третьей (?) зоологической станции на крайнем южном пункте Азии, на Селат-Тебрау, проливе, отделяющем Сингапур от Малаккского полуострова.

Эта новая станция, правда, не может иметь того же значения, что ваша в Неаполе. Я принял за образец мои собственные потребности и обычный образ жизни и соответственно им проектировал здание и принадлежности.

Прежде всего эта станция «Тампат-Сенанг» (по-малайски — «Место Покоя» ) должна служить для меня; в моё отсутствие и после моей смерти я отдаю её в распоряжение каждого изучающего природу, кто нашёл бы её удобной для своих занятий».

Для него «Место Покоя» означает возможность спокойно заниматься научными исследованиями, а вовсе не пребывать в блаженном безделье. «Этот вопрос, — пишет он, — выступает на первый план, если путешествовать не с одной только целью собирать разного рода коллекции, быть поставщиком разных европейских музеев или только туристом, а путешествовать с целью изучать и исследовать».

И всё-таки эта энергичная натура не может удовлетвориться даже такого рода деятельным «покоем». 13 июня 1875 года Маклай отправился во вторую экспедицию по дебрям Малаккского полуострова, надеясь там, где ещё не побывал белый человек, обнаружить людей первобытной культуры.

Трудности начались с первых же дней. Надо было на лодках двигаться вверх по течению рек. Всё чаще встречались пороги, преодолевать которые приходилось с большим трудом.

Добравшись до водораздела, по другой реке спустился к морю и вернулся к устью Индау, где находилась резиденция местного правителя радьи бандахары Паханского (таково название его владений, по одноимённой реке). Встреча проходила, как говорят дипломаты, в тёплой дружественной атмосфере. Исследователю была предложена всяческая помощь для того, чтобы он смог познакомиться со страной.

Когда путешественник отказался от вооружённой охраны, радья пришёл в замешательство:

— Но вы же намерены отправиться в глубь страны, к диким людям.

— Да, безусловно.

— Но я не могу тогда гарантировать вам безопасность.

— Мне этого и не требуется.

— Они не признают закона, не подчиняются никому. Их отравленные стрелы мгновенно убивают людей и животных.

— Я намерен встретиться с ними без сопровождения.

— В таком случае прошу вас написать об этом своём намерении губернатору Сингапура и своим друзьям в Европу. За поведение диких я так же мало могу ручаться, как за тигров и диких слонов.

— Не беспокойтесь, я выполню ваше пожелание.

На этот раз маршрут был более протяжённым, трудным, опасным и продолжительным. Однако несмотря на это прошёл он его легче, чем предыдущий, потому что Маклай стал более опытен и предусмотрителен: использовал самые разные средства передвижения, менее всего полагаясь на длительные пешие переходы. Они плыли на местных лодках прау и плотах, передвигались на слонах. Чаще всего его сопровождал караван носильщиков.

В кратком отчёте о путешествии учёный сообщил:

«Я посетил в горах Индау там живущих оран-утан, которые оказались замечательно низкорослым племенем с вьющимися и волнистыми, но не курчавыми волосами и самостоятельным, не малайским диалектом. Затем я поднялся пор. Пахан до истоков р. Тамылен (одного из главных притоков р. Пахан), после бесплодных поисков оран-текам. Здесь в горах у верховьев рек Тамылен и Лебе (притока р. Клантан) я встретил значительное население оран-сакай, сохранившее вполне папуасский тип и много характеристических обыкновений (пробуравливание носовой перегородки, татуировку, употребление лука и т. п.), имеющее собственный диалект, но не отличающееся много образом жизни от оран-утан других местностей полуострова».

Затем он спустился вниз по реке Клантан почти до самого устья, после чего вновь поднялся в горы, пересекая Малаккский полуостров, подошёл близко к побережью океана и опять прошёл в горные районы. Ему посчастливилось ещё раз встретить оран-сакай, имевших значительные папуасские черты.

Впервые обследовав обширную неведомую европейцам территорию, Маклай имел прекрасную возможность создать солидный научный труд, описав природу, население, социальную, экономическую и политическую обстановку в регионе. Комплекс этих сведений представлял особую ценность не столько для науки (всё-таки учёный не вёл топографических работ, обстоятельных ботанических и прочих исследований), сколько для колониальных держав, в первую очередь Англии. Неслучайно некоторые местные начальники подозревали в нём английского разведчика.

В последний день 1875 года учёный писал секретарю Русского географического общества: «Я почёл бы сообщение моих наблюдений, даже под покровом научной пользы, положительно делом нечестным. Малайцы, доверявшие мне, имели бы совершенное право назвать такой поступок шпионством. Поэтому не ожидайте найти в моих сообщениях об этом путешествии что-либо, касающееся теперешнего «статус-кво», социального или политического, Малайского полуострова».

Ему удалось сделать самое главное — добыть сведения о вымирающих племенах центральной части Малаккского полуострова, которые сохранили некоторые характерные папуасские черты. Возможно, это остатки древнейшего населения этого региона, которое в незапамятные времена переселилось отчасти в Новую Гвинею, а затем пожалуй, и в Австралию.

Добившись цели этих двух путешествий, Николай Николаевич вновь торопится отправиться в путь. В том же письме к Семёнову-Тян-Шанскому сообщает:

«Известие о намерении Англии занять половину Новой Гвинеи и вместе с тем, вероятно, Берег Маклая не позволяет мне остаться спокойным зрителем этой аннексии.

Я достиг большого влияния на туземцев и надеюсь при моём возвращении (?) иметь ещё больше. Вследствие настойчивых просьб людей этого берега я обещал им вернуться, когда они будут в беде. Теперь, зная, что это время наступило и что им угрожает большая опасность (так как я убеждён, что колонизация Англии кончится истреблением папуасов), я хочу и должен сдержать своё слово.

Не как русский, а как тамо боро-боро (наивысший начальник) папуасов Берега Маклая я хочу обратиться к Его императорскому величеству с просьбой о покровительстве моей стране и моим людям и поддержать мой протест против занятия этого берега Англией.

Будучи неопытен во всех этих делах, то есть официальных вопросах, я решаюсь обратиться к Вашему превосходительству и надеюсь, что не получу отказа.

Замечу ещё, что моё решение твёрдо, и я не отступлю ни от моего слова, ни от решения».

Он просит немедленного ответа, телеграммы. Но не получает письма. Ещё раньше Семёнов-Тян-Шанский предупреждал его, что не следует переходить от теоретических исследований к практической деятельности, тем более связанной с политикой.

В ту пору Российская империя расширяла свои владения не путём колонизации по типу английской или голландской, а присоединяя, вовлекая в сферу своего влияния прилегающие страны, делая их частью единой державы. Иметь дальние заморские колонии не входило в планы русского правительства.

Об этом позже узнал Миклухо-Маклай из письма Семёнова-Тян-Шанского. Оставалась надежда на поддержку общественности. Другу Мещёрскому он написал:

«Я надеюсь, что общественное мнение всех честных и справедливых людей будет для моего дела достаточным покровительством и охраною против беспринципных притязаний правительств и против несправедливых и насильственных поступков разных европейских эксплуататоров и искателей обогащения и личных выгод всеми средствами и путями».

На «Морской птице»

Переслав в Зоологический музей Петербургской академии наук свои коллекции животных, а в Географическое общество отчёты о проделанной работе, он отправился на английской купеческой шхуне «Морская птица» в плавание.

Шхуна шла на острова Адмиралтейства Каролинского архипелага. Маклаю предоставлялась возможность несколько изменять маршрут, а после окончания торговых операций распоряжаться шхуной по своему усмотрению. Конечной целью его маршрута был Берег Маклая, а до этого следовало познакомиться с представителями папуасской расы или её разновидностями.

Увеселительной прогулкой или туристическим походом это путешествие быть не могло уже по одной той причине, что Николай Николаевич плохо переносил морскую качку, а в особенности необходимость терпеть суету и крики, сопровождавшие торговые операции. Была опасность вооружённых столкновений команды шхуны с туземцами по причине самоуправства и жестокости шкипера.

Один из тредоров — представителей торговых компаний — рассказал ему о трагическом происшествии. Год назад шхуна «Рупак» под английским флагом, забрав три десятка туземцев с острова Вуап, крейсировала среди островов Адмиралтейства, отыскивая удобное место для ловли трепангов. Вдруг им навстречу вышло несколько пирог. Шкиперу показалось, что в пирогах лежит много копий, а островитяне настроены агрессивно.

С испуга шкипер открыл стрельбу по пирогам (которые направлялись к шхуне для торга), обратив их в поспешное бегство. Однако судно попало на риф, а её команду перебили жители острова.

Вот и сейчас, когда «Морская птица» подошла к острову, где произошла эта трагедия, навстречу шхуне вышла пирога; находившиеся в ней островитяне ловко пришвартовали её к шхуне и влезли на палубу. Они жестами показывали на берег, где находилось селение.

Маклай заметил, что несколько человек из команды шхуны — туземцы острова Вуап — внимательно рассматривают пирогу, о чём-то тихо и мрачно переговариваясь. Он подошёл к ним и поинтересовался, в чём дело.

— Посмотрите, господин, на эти украшения, — сказал один из туземцев, кивая на мачту и рею пироги.

Приглядевшись, Маклай увидел, что такелах украшен длинными прядями человеческих волос.

— Что в них особенного?

— Это волосы людей с нашего острова.

Таковы были зримые следы прошлогоднего побоища.

Когда шхуна приблизилась к берегу, находившиеся на борту островитяне криками стали созывать своих товарищей на торжище. Тотчас к судну направились большие и малые пироги. Туземцы галдели, стараясь как можно громче предлагать свои товары: панцири черепах, жемчужные раковины, а также различные местные изделия.

Рассматривая эту толпу, Маклай всё больше убеждался, что местное население принадлежит к той расе, что и хорошо ему известные папуасы Новой Гвинеи.

На следующий день торги возобновились. Островитян стало больше, они устроили настоящую давку на палубе. Тредоры с револьверами за поясом отмеряли бусы и бисер, расплачиваясь с островитянами. На рубке стоял шкипер с карабином в руках, а также несколько вооружённых человек команды.

Когда туземцев стало слишком много, шкипер вывел на палубу огромного водалаза-ньюфаундленда, грозное рычание и яростный лай которого подействовал лучше всяких приказов.

Наблюдая всю эту картину, исследователь убеждался, что ни о каком справедливом торговом обмене и речи быть не может: прибыль европейцев была в сотни раз выше, чем их затраты. Таковы экономические принципы цивилизованных господ. Вспомнились сетования знаменитого натуралиста Альфреда Уоллеса: мол, европейцы продают свои товары туземцам по слишком низким ценам. В данном случае почтенный английский учёный, один из авторов гипотезы естественного отбора, был бы вполне удовлетворён.

Маклай предпринял прогулку по острову, обследуя поселения и проводя антропологические измерения туземцев. Многое здесь было похоже на Берег Маклая: характер построек, быт (вернее, почти полное отсутствие предметов быта, за исключением посуды и циновок). К белым людям особой опаски никто не проявлял, даже женщины. А вот делать измерения в полном объёме не было никакой возможности. Ведь учёные мужи полагают, что требуется получить данные по семидесяти восьми, а в крайнем случае по двадцати пяти направлениям. Попробовали бы они произвести такое количество операций над местными «объектами»! Вряд ли найдёшь хотя бы одного туземца, способного выдержать более пяти минут подобные процедуры.

Приходится прибегать к хитрости. Не следует медлить. Пока туземцы озадачены его появлением, надо молча с серьёзным видом достать свои инструменты, вид которых вводит присутствующих в состояние глубокой задумчивости. Воспользовавшись этим, следует выбрать из толпы наиболее старшего по возрасту, поставить перед собой и провести хотя бы десяток измерений.

Загадочные манипуляции воспринимаются туземцами как колдовство. Теперь зрители и сам объект измерений чувствуют тревогу или даже страх. Подойдёшь к следующему объекту, а он трясётся и ни за что не желает подвергнуться таинственному ритуалу. И тут на помощь приходит первый исследованный. Он хватает своего сородича, предоставляя во власть белого человека. Мысль его очевидна: если уж надо мной совершили этот странный обряд, то пусть и другим достанется тоже.

В этом случае проявляется качество, свойственное многим людям. Маклай не мог без смеха вспоминать, как однажды он обедал возле своей хижины в Гарагаси в присутствии трёх папуасов. Они по обыкновению отворачивались, не мешая еде, но у одного любопытство пересилило правила приличия. Он подсел к Маклаю и жестами показал, что голоден. Еда была простая: варёный рис без приправы, не считая соли. Маклай предложил туземцу ложку риса. Тот отважился взять в рот пищу белого человека. Сознавая всю опасность такого поступка, он не мог толком жевать, приглашая товарищей последовать его примеру. Они наотрез отказались. Тогда смельчак вынул рис изо рта и стал мазать им грудь и руки своих соседей со словами: «Если я умру, то и ты умрёшь!» Его спутники пытались отбиваться, а потом пустились наутёк. Он помчался за ними, выплёвывая на них остатки риса изо рта и повторяя: «И ты умрёшь, и ты умрёшь!»

Вообще, наблюдения за так называемыми «дикими» показывало, что во многом они ведут себя примерно так же, как и «цивилизованные». Когда Маклай измерял головы женщин в присутствии мужчин, результаты обычно были плачевны: женщины начинали вертеться, жеманиться, подхихикивать и старались поскорее улизнуть от рук пришельца. Однако если мужчин поблизости не было, женщины вели себя спокойно.

Но вот одну из них, занятую нанизыванием бисера на тонкую нить, нарочно или нечаянно толкнул мальчишка. Часть бисера рассыпалась. Пожилая женщина пришла в негодование, осыпая озорника бранью, а затем вскочила и стала бросать в него камнями и палками, которые попадались под руку. Он ловко увёртывался. Глядя на эту сцену, другие мальчишки заходились от смеха, падали на землю и утирали слёзы руками.

А вот ещё одно наблюдение. Маклай отдыхал в гамаке, а туземец, проходя мимо, загляделся на такую невиданную картину и больно ушиб колено о большой пень. Мигом утратив любопытство, пострадавший сначала потёр колено, а потом схватил обломок коралла и стал колотить по тому месту пня, о которое ударился.

Однако одно важное обстоятельство принципиально отличало общество людей первобытной культуры от цивилизованных. В этом Маклай убеждался всё более определённо. Его с самого начала пребывания на Новой Гвинее интересовал вопрос: есть ли у туземцев начальники, а если есть, то какой властью они обладают? Живя на Берегу Маклая, обследуя Папуа-Ковиай, а теперь и острова Адмиралтейства, он всё более убеждался, что ответ должен быть отрицательным: начальства в этой среде нет.

Правда, некоторые личности могут пользоваться уважением за свои знания и умения, благодаря жизненному опыту. К их словам и советам прислушиваются с особым вниманием. А ещё бывают наиболее шумные, крикливые «деятели», которые для стороннего наблюдателя могут показаться большими начальниками.

«Мореплаватели и путешественники, — записывает Маклай, — которые видят страны только несколько дней или часов, руководствуясь общепринятыми идеями или тем, что видели в других странах, не стесняются раздачею таких титулов, как вождь, начальник, король, руководясь часто только тем, что один из туземцев более кричал, чем другие, или имел какое-нибудь внешнее отличие. Я повторяю, что я не мог убедиться в посещённых деревнях в присутствии начальника между жителями, хотя и знал, что Герланд, основываясь на описаниях французских мореплавателей, говорит о князьях (?) на островах Адмиралтейства, которых очень слушаются и которые деспотически обращаются с подданными. Я могу так же ошибаться, как и французские мореплаватели, видевшие этих князей, но я знаю по опыту, что много месяцев жил в Новой Гвинее в незнании, есть ли у них начальники или нет...»

Исследователь не торопится с поспешными выводами даже в данном случае, после долгих наблюдений. Чрезмерная осторожность? Пожалуй. Как путешественник он был отважен и решителен. Но как подлинный учёный вынужден был преодолевать эти черты характера. Потому что крепко-накрепко запомнил одну из основных заповедей науки: не доверять даже собственному мнению, не говоря уж о мнениях авторитетов; упорно искать убедительные доказательства; основываться не на вере и даже не только на логичных умозаключениях, а прежде всего и исключительно на фактах, на опыте. Вера — религии, рассуждения — философии, доказательства на фактах — науке. Так понимал Николай Николаевич принципиальные особенности трёх методов познания, отдавая преимущество научному методу.

Наука — дитя технической цивилизации. Казалось бы, она должна воплотить в себе и те пороки, которым подвержено цивилизованное общество. Но в своих высших принципах наука более всего напоминает устройство первобытного общества, где если и признается относительный авторитет, то не за начальником, а за знатоком своего дела... Впрочем, и на научное сообщество всё определённей влияет социальная структура государства: появляются свои администраторы, руководители, начальники, авторитеты.

Миклухо-Маклаю приходится помнить об этом. Смиряя гордость, он вынужден далеко не искренне писать в Русское географическое общество, от которого во многом зависела его не только научная, но и гуманитарная, общественная деятельность: «Успех науки», который будет необходимым следствием моего нового предприятия, совершенно безличный интерес мой к благосостоянию туземцев Берега Маклая, надеюсь, достаточные гарантии того, что Русское географическое общество не изменит своей симпатии ко мне как к соотечественнику и не откажет в своей помощи как учёному в случае, когда дело будет касаться научной пользы».

Тут уж ничего не поделаешь, приходится на словах отказываться от своей заинтересованности в судьбе папуасов Берега Маклая. Цивилизация не поощряет простоты и честности в обращении между людьми.

В этом приходилось убеждаться постоянно. Шкипер шхуны, здоровенный громила крутого нрава, привык действовать окриками, пинками, зуботычинами. Так он обращался со своей командой и туземцами, а порой и с тредорами. Нередко их споры переходили в перебранку.

Однажды тредоры предложили ему пристать к берегу у большого поселения. Он их и слушать не стал. Их было четверо, и настроены они были решительно. Окружив здоровяка, они потребовали изменить курс шхуны. Шкипер, стоя у руля, одной рукой толкнул в грудь ближайшего торговца, да так, что тот отлетел к борту.

«Бей его», «Заходи с боку!», «За борт, мерзавца!» — закричали тредоры, размахивая руками и подступая к шкиперу. Он отмахивался, не решаясь пускать в ход кулачищи, доводя дело до решающей схватки: силы были слишком неравны, а члены команды куда-то все подевались, словно не замечая происходящего.

Маклай из своей каюты наблюдал всю эту сцену. Он был бы не прочь, если б удалось проучить наглого и горластого шкипера. Но и торговцы не вызывали у него ни уважения, ни симпатии. К тому же шкипер хорошо знал фарватер и местную обстановку вообще, потому что не раз бывал здесь и даже некоторое время жил на островке.

Видя, что бранью и толчками дело не ограничится и тредоры уже дружно навалились на противника, Маклай вышел из своей каюты, выстрелил из револьвера в воздух и сказал остолбеневшим драчунам:

— Остановитесь, господа. Ведь мы же цивилизованные люди.

Ошарашенные таким образом больше, чем револьверным выстрелом, тредоры разжали объятия, и шкипер грохнулся на палубу. Спокойные слова Маклая подействовали куда сильнее, чем отборная ругань наглеца. Инцидент был исчерпан.

Вечером встали на якорь в том месте, где прежде находилась хижина шкипера, возле небольшой деревни. В сумерках послышались голоса островитян, приближающихся к шхуне на пирогах. Взобравшись на палубу, прибывшие бродили, продолжая громко говорить. Один бесцеремонно заглянул в каюту Маклая.

Запись в дневнике: «Несколько папуасов засело в соседней с моею каюте шкипера, с которым они обходились как со старым знакомым. Из нахальства их требований и шумных возгласов можно было заключить, что туземцы здесь привыкли видеть белых, причём, имея дело с весьма низким разбором людей этой расы, уже успели потерять уважение к европейцам, или, вернее, никогда не имели случая проникнуться им.

В этот же вечер я имел случай познакомиться с образчиком взаимных отношений белых и чёрных друзей. Один из туземцев, которого шкипер назвал «киш» (король), во всё горло требовал «бренди». А один из полупьяных европейских тредоров спрашивал у него женщину на эту же ночь».

Было от чего проникнуться презрением к цивилизованным европейцам, которые все достижения культуры, науки и техники используют для удовлетворения самых низменных своих потребностей. Конечно же, он тоже — цивилизованный европеец. Но многие ли разделяют его убеждения?