Матрос с «Червоной Украины»

ЧЕРНОМОРЬЕ В ОГНЕ

В сентябрьском тревожном небе над Одессой плыли сизые клубы порохового дыма, гремели орудийные раскаты, отрывисто рвали воздух пулеметные очереди. А в порту гудели пароходы, принимая на борт раненых, женщин и детей.

Блокированная с суши Одесса задыхалась от нехватки боеприпасов, горючего, воды, продовольствия, но продолжала сражаться. С каждым днем кораблям все труднее приходилось пробиваться в город, эвакуировать раненых.

В Севастополе в эти дни спешно и самым тщательным образом готовили десант под Одессу, в район Григорьевки. В десант шли моряки. На крейсере «Червона Украина» старшину баркаса Павла Дубинду срочно вызвал к себе командир корабля.

— Как идет подготовка, старшина? — спросил командир, посматривая на подтянутого, крепкого старшину.

— Все в порядке, товарищ командир!

— Вы опытный моряк, Дубинда, экипаж у вас отличный. Призовые места по гребле всегда за вами были. Так вот…

— Слушаю, товарищ командир!

— Сегодня же со своим баркасом направитесь в распоряжение командира крейсера «Красный Крым». Задание ответственное. Уверен, нашу «Червону Украину» не подведете.

Павел, не утерпев, спросил:

— Значит, в поход?

— Там узнаете. Идите, удачи вам!

На другой день в вечерних сумерках корабли вышли из бухты и взяли курс в открытое море.

Затемненный Севастополь отступал, таял в темноте, и лишь вспыхивали вдалеке бледные отсветы орудийных залпов: зенитчики отбивали очередной налет фашистских бомбардировщиков.

«Красный Крым» шел головным. Ритмично работали на крейсере мощные машины, плескались за бортом темные волны да слышались приглушенные голоса моряков-десантников.

— Старшины баркасов — в кают-компанию! — раздался голос вахтенного с ходового мостика.

В кают-компании незнакомый Павлу капитан первого ранга разъяснил поставленную задачу:

— Этой ночью нам предстоит высадить десант в район Григорьевки, — сказал он. — Вы знаете, как остро нуждается Одесса в помощи. Наша задача: уничтожить на берегу батареи противника, разгромить гитлеровцев и восстановить рубежи обороны в восточном секторе Одесского оборонительного района.

«Значит, Григорьевка… — подумал Павел взволнованно. — Сколько раз бывал там до службы, каждый заливчик, каждая отмель с детства знакомы… Недалеко от дома корабли проходить будут».

— И вот что особенно важно, товарищи командиры баркасов, — продолжал капитан первого ранга. — Высадка будет проходить в темноте. Очень многое в такое время зависит от того, как искусно вам удастся высадить десантников.

Павел понимал, как важно в такой обстановке знать побережье, точно сориентироваться в темноте осенней ночи.

Он поднялся и твердо сказал:

— Разрешите мне сделать бросок первым на своем баркасе, товарищ капитан первого ранга?

— Почему именно вам?

— Я знаю этот берег с детства.

— Это очень кстати, — капитан первого ранга с одобрением посмотрел на Павла — Как ваша фамилия?

— Дубинда!

— По какому году служите?

— По пятому, товарищ капитан первого ранга.

— Помните, старшина: за вами следом пойдут остальные баркасы. Действуйте!

Павел Дубинда, вернувшись к своим ребятам, объяснил задачу.

— Как, Павел Христофорович, доволен? — спросил старший моторист Иван Бондаренко, — недалеко от твоего дома проходить будем.

— Недалеко, — вздохнул Павел, — да все равно ведь не забежишь. Хотя до Кинбурнской косы, где мое село Прогнои, — рукой подать.

— Кто у тебя там? — спросил крючковой Подпалый.

— Мать, пять сестер.

— И ни одного брата?! — удивился моторист Иванов.

— В селе ни одного. А вообще и братьев пятеро: старший в гражданскую погиб, остальные воюют. Один под самой Одессой. Трудно сейчас там.

— Нелегко, — согласился Бондаренко. — Потому и на помощь идем. Гляди, еще и встретитесь…

Павел волновался: да, корабли совсем немного не дойдут до Кинбурнской косы, на которой стоит его родное село, где он рос, где прошло детство, откуда почти пять лет назад уходил служить на флот.

Из поколения в поколение предки и земляки Павла Дубинды работали в Прогноях на соляных промыслах, водили небольшие сухогрузы в Одессу, Очаков, Херсон, бороздили пропаленные южным солнцем черноморские просторы, поднимались вверх по Днепру. С пятнадцати лет и до того дня, как призвался в 1936 году на Черноморский флот и стал матросом крейсера «Червона Украина», Павел плавал на парусном судне с романтическим названием «Любимец моря». А командовал этим судном удивительной судьбы человек Павел Сафронович Горбатченко. Еще до революции, при царе, он вел революционную работу среди моряков-балтийцев. В апреле 1917 года В. И. Ленина на Финляндском вокзале встречал. Зимний штурмовал в октябре. В Прогноях жили и трудились участники восстания на броненосце «Потемкин» — Захар Григорьевич Бородин и Григорий Иванович Висовин. Вот среди таких людей прошли детство, отрочество, юность Павла и его сверстников. Они не мыслили своей жизни без моря, а когда приходило время военной службы, уходили служить на флот…

^{Краснофлотец П. Дубинда. Крейсер «Червона Украина». 1938 г.}

Вспомнил Павел в эти минуты и отца своего Христофора Гавриловича — потомственного моряка, его рассказы о нелегкой доле. О том, как еще в девяностые годы к ним на Кинбурнскую косу приезжал Алексей Максимович Горький. После той поездки он написал рассказ «На соли», где показал каторжный труд людей на соляных промыслах. Читали потом рассказ прогнойцы, и сердце заходилось у них от своей безысходности, от таких вот ранящих душу слов о себе: «В три погибели согнутые над тачками, рабочие тупо и молча двигались вперед. Колеса тачек ныли и взвизгивали, и этот звук казался раздражающе тоскливым протестом, адресованным небу и исходящим из длинной вереницы человеческих спин, обращенных к нему».

Вспоминал Павел и наказ отца, когда уходил на службу: «Честно служи, Паша, роду нашего, моряцкого, не посрами». — «Не посрамлю, батя, будь спокоен», — ответил он тогда. И действительно, за пять лет службы на Черноморском флоте Павел Дубинда ни разу не подкачал — наказ отцовский крепко берег.

«Что же теперь там, в Прогноях? — думал Павел, всматриваясь в ночь, словно надеясь разглядеть далекий берег. — Немцы совсем близко подошли к селу, натворят, сволочи, беды…»

Корабли застопорили ход кабельтовых в десяти от берега. Совсем утонула в тучах луна. Ночь черна, будто все пространство сажей вымазано. Подходящая для десанта ночь.

— Баркасы на воду! — приглушенно прозвучала команда. И как только баркасы закачались на волне возле борта, в них тут же стали садиться десантники.

— Стой, хватит, ребята! — попытался остановить моряков Бондаренко. — Не положено больше по инструкции. Перегрузимся ведь!

— Ты что, Иван, на учениях, что ли?! — крикнул ему Павел. — Давай, братва, давай! — Конечно, сверх всякой меры он и сам не взял бы, к тому же бросок предстояло сделать первым.

Теперь все было готово для стремительного броска. Десантники молча глядели в сторону берега. И вдруг море вздрогнуло. Раскололась от оглушающего грохота ночь, осветилась вспышками мощных залпов корабельных орудий.

Над берегом повисли осветительные ракеты, и было хорошо видно, как от взрывов черными фонтанами вздымается земля, мечутся у самой кромки прибоя фигурки вражеских солдат. Потом ударили орудия и с берега, но снаряды уходили дальше: пока гитлеровцы били бесприцельно, почти наугад.

Но вот красная ракета взвилась в небо. Тут же взревели моторы и, набирая обороты, баркасы ринулись к берегу.

— Даешь, ребята! — Павел положил лево руля. Его баркас резко уходил вперед.

Следом, немного поотстав, шли баркасы с других кораблей. Орудия крейсера били через головы десантников, и было слышно, как с металлическим шелестом проносятся вверху тяжелые снаряды.

«Теперь надо держать вон на тот мысок. Как можно точнее, — прикидывал Павел. — Помнится, там добрый грунт и глубина есть… Только бы успеть проскочить, пока немцы не опомнились. Только бы не встретили огнем в упор».

Корабли, обработав прибрежную полосу, перенесли огонь дальше, в глубину. Баркасы уже были кабельтовых в двух от берега. Пока все шло хорошо. Павел стал различать знакомый мысок. И вдруг вспыхнули, заметались по поверхности лучи прожекторов, вырывая из темноты баркасы, ослепляя десантников ярким светом. Торопливо потянулись навстречу огненные трассы пулеметных очередей, ударили орудия, и море закипело от взрывов. Десантники невольно пригибались, и Павел видел их напряженные лица, голубоватые в отсветах прожекторов.

Тяжело ухнул, вскинулся почти рядом водяной горой взрыв. Баркас накренило, окатило волной. Взлетели кверху комья грунта. В лицо ударило грязью. И тут же рвануло еще раз. Казалось, баркас встал на дыбы и сейчас опрокинется. На какой-то миг он завис, но сбоку ударила еще волна, и баркас занесло в сторону. Павел почувствовал резкий толчок, едва удержался на ногах. Десантников бросило к левому борту.

«Сели!» — горячо обожгла мысль. Оглянулся назад: следом сквозь густые разрывы шли другие баркасы.

— За борт! — скомандовал Павел. — Надо облегчить баркас. Живо, ребята!

Моряки посыпались в воду. Облегченный баркас сразу же сошел с мели. А вскоре опять мчался вперед с десантниками на борту.

Знакомый мысок приближался. Когда днище шаркнуло по песчаному грунту, Павел выпрыгнул на берег.

— Давай, братва! Пошел! — Мокрый с головы до ног, но счастливый — все-таки вывел баркас точно! — старшина стоял, пропуская моряков. Они прыгали, пробегали мимо, пропадали в ночи. Следом подходили другие баркасы, с них тоже прыгали моряки и бежали в ночь на выстрелы, где передовая группа уже завязала бой.

За эту ночь Павел Дубинда со своим экипажем сделал немало рейсов. А когда под утро корабли, забрав баркасы, стали уходить, они четверо, мокрые и грязные, измотанные до изнеможения, получили приказ: остаться до утра и забрать раненых.

— Эй, старшина, с «Червоной Украины?» — окликнули с крейсера, когда баркас подошел к борту. — Дубинда?

— Точно! — отозвался Павел охрипшим голосом.

— Утром заберешь раненых — и в Одессу. Ну, бывай, братишка! Семь футов тебе…

Корабли ушли. Бой продолжался, уходя все дальше в глубь побережья.

Утром, едва забрезжил рассвет, Павел Дубинда взял на борт несколько раненых десантников и погнал баркас в Одессу.

— Как же мы теперь в Севастополь, на свою «Червонку» доберемся? — сказал Бондаренко. — Ни воды, ни продуктов…

— Там разберемся, — устало ответил Павел. Он видел: команде его тяжело после такой ночи. — Получим приказ и будем действовать.

Они пришли в Аркадию, сдали раненых, и действительно получили приказ. Но слишком уж он был для них неожиданным. В штабе капитан-лейтенант, с покрасневшими от бессонницы глазами, оглядев Павла, спросил:

— Вымотались, старшина?

— Есть малость, — через силу улыбнулся Павел.

— Понимаю. И все-таки придется сейчас же опять выйти в море. Очень срочное дело, старшина.

— Куда, товарищ капитан-лейтенант?

— На Кинбурнскую косу, в район Покровки. Там перебрасываются войска на Тендру.

У Павла сердце зашлось от таких слов: это же рядом с Прогноями, рукой подать.

— А плавсредств для переброски не хватает, — прибавил капитан-лейтенант. — Как у вас с горючим, водой, продуктами?

— Плохо.

— Запаситесь — и полным ходом. Время не ждет!

— Есть, товарищ капитан-лейтенант! — отчеканил Павел и спросил — Как в Одессе теперь, после нашего десанта, полегчало?

— Легче, намного легче, старшина. Теперь кораблям путь открыт. Женщин, детей, раненых эвакуируем. Но положение не из лучших. Торопитесь…

В Покровке на берегу залива баркас встретил капитан второго ранга. Он подкатил на машине, высунулся из оконца:

— Кто такие? Кто старший?

— Баркас с крейсера «Червона Украина», — доложил Павел.

— Поступаете в мое распоряжение. Ночью начнем перебрасывать войска на Тендру. А пока замаскируйтесь в камышах, чтобы самолеты не засекли, и отдыхайте, — сказал капитан второго ранга и укатил.

Павел осмотрелся: разбитый буксир, несколько брошенных грузовиков возле самой воды. Кругом — ни души.

— Ребята, здесь совсем недавно был бой, — сказал Павел. — Надо упрятать баркас.

— Сколько до твоего дома? — спросил вдруг Бондаренко.

— Восемнадцать километров.

— Рядом локоток, а укуси-ка, — согласился Бондаренко, осматривая брошенные машины. Он залез в кабину полуторки и нажал на стартер. Почти сразу же зарокотал мотор.

— А ну, залезай! — крикнул Бондаренко. — Дорогу-то знаешь?

Через несколько минут они мчались по проселку, оставляя за собой густой шлейф пыли. Полуторка громыхала разбитым кузовом, жестко подпрыгивала на ухабах — того и гляди развалится.

— Где это ты так лихачить научился? — спросил повеселевший Павел. Ему все еще не верилось, что так близко, совсем рядом, дом, и он через каких-нибудь полчаса обнимет своих родных — мать и сестер. Как снег на голову явится…

— Я ведь еще до призыва на флот шоферил! — крикнул Бондаренко. — Эх, Павел Христофорович, житуха была!

Они уже покрыли больше половины пути, когда вдали показалась встречная машина.

— Из наших кто-нибудь, — заволновавшись еще больше, сказал Павел. — Притормози, Иван, на минутку: разузнаю, что и как на селе.

Машины остановились кабина к кабине. Приоткрыв дзерцу, высунулся майор с пропыленным лицом, без фуражки.

— Куда гоните? — крикнул, присматриваясь.

— В Прогнои, товарищ майор. Тут рядом, рукой подать.

— Кто такие?

— Из десанта. Из-под Григорьевки. Сейчас у Покровки стоим. С баркасом мы.

— Понятно. А в Прогнои-то зачем?

— Родные у меня там, товарищ майор, — ответил Павел. — Время есть, повидаться надо. Года три дома не был…

— Не удастся. Поворачивайте назад.

— Товарищ майор? — взмолился Павел.

— Прогнои твои только что захватили немцы, — сочувственно произнес майор. — Поворачивайте немедленно!

— Как же так? — только и успел сказать Павел, а машина с майором уже рванулась с места и помчалась по пыльной, жаркой дороге.

— Да, чуть было в гости не закатились, — ворчал Бондаренко, разворачивая полуторку. — Было бы дело…

— Надо же, а? Это ведь надо же! — словно бы еще не веря, Павел все оглядывался назад, туда, где лежало родное село, и такая тоска и лютая злоба подступили к сердцу, хоть криком кричи, хоть опять разворачивайся и гони в Прогнои, — а там будь что будет. Но он только выдавил из себя, сжимая тяжелые кулаки — Вот оно как обернулось, Иван…

— Может, и не тронут твоих, — попытался успокоить его Бондаренко.

— Для них, фашистских выродков, что стар, что млад — все едино, — произнес Павел. — Давить их надо, Иван!

— Крепко говоришь, Христофорович, — кивнул Бондаренко, прибавляя газ. — По-нашему говоришь, по-флотски.

Возле баркаса их встретили Иванов и Подпалый.

— Гостинчика привезли? — полушутливо спросил Подпалый, но увидев посеревшее лицо Павла, замолчал.

— Немцы в Прогноях, — хмуро бросил Бондаренко. — Не до гостинчика. Чуть в лапы к ним не зарулили, спасибо майор предупредил.

— Ситуация… — Иванов с сочувствием взглянул на Павла и, хотя этого не требовалось, неожиданно доложил — Мотор еще раз проверил. Все в порядке.

— Будем готовиться к переправе. — Павел тяжело вздохнул, оглядел берег, возле которого уже покачивались на легкой волне подошедшие катера и баркасы. — Работенка предстоит что надо…

И на самом деле пришлось нелегко. Двое суток десятки баркасов, катеров переправляли войска на Тендровскую косу. Когда, наконец, к исходу вторых суток эта работа (а ей, казалось, не будет конца и края) была все же благополучно завершена, Дубинда получил распоряжение следовать с баркасом в Севастополь. Усталые, истосковавшиеся по своему кораблю, шли моряки нелегким и неблизким путем в Севастополь. С радостью думали о предстоящей встрече со своей «Червонкой», со своими товарищами. Но ни Павел, ни его ребята не могли тогда даже предположить, сколь короткое свидание предстоит им с кораблем. Не могли они подумать о том, что их крейсер «Червона Украина» в скором времени погибнет в схватке с фашистскими бомбардировщиками, а им самим придется сойти на берег и драться в рядах морской пехоты, защищая Севастополь. Не знали они и о том, что вскоре затеряются в сражающемся, горящем, разрушенном городе.

Все долгие, тяжелые месяцы обороны Севастополя Дубин да воевал в восьмой бригаде морской пехоты. Сколько было боев, отчаянных атак, бомбежек, артналетов — и ни одна пуля, ни один осколок не задели его. Но в самый неподходящий, самый трудный момент, когда Севастополь уже покидали последние корабли, когда с боями уходили последние отряды моряков и красноармейцев — тут, как на грех, его контузило.

Потом концлагерь под Симферополем. Вырваться отсюда было немыслимо — на вышках дежурные возле пулеметов, часовые с овчарками около колючей проволоки, электрическое освещение всей территории по ночам. И жестокий режим.

«А ведь, наверно, среди этих людей большинство мечтает о побеге, — думал Павел, приглядываясь к узникам. — Каждый небось надеется, что ему повезет, подвернется случай, и он окажется на свободе. Каждый надеется, как и я. Ведь нельзя же жить без борьбы в этом аду. Но как бежать?»

Связей с надежными товарищами установить не удавалось, хотя Павел и пытался их нащупать. Правда, оставалась маленькая надежда: этот лагерь считался как бы пересыльным, пленные подолгу здесь не задерживались, их отправляли в другие места на работы, и, быть может, как Павел рассчитывал, удастся этим воспользоваться. Только бы подвернулся такой случай. Только бы подвернулся!

Однажды утром всех военнопленных в спешном порядке построили на плацу. Перед замершим строем появился высокий офицер в сопровождении свиты. Безукоризненно подогнанная форма, лакированные сапоги, четкая строевая выправка, строгое лицо — он больше был похож на какого-либо видного киноактера, нежели на гитлеровского офицера. Но когда офицер, видно, второпях, не разобравшись, застрелил перед строем одного предателя и когда стал понятен смысл его короткого выступления, Павел пришел в недоумение. Он прекрасно знал, что этот предатель выдал комиссара. А здесь… его застрелили и кто — гестаповец.

На другой же день непонятный офицер с артистической внешностью уехал из концлагеря. А вскоре с группой военнопленных Павел Дубинда был переброшен в Николаев. Чувствовал он себя все еще плохо. К нему часто возвращались во сне последние, горькие часы Севастополя: ослепительно сверкающая под палящим солнцем бухта с фонтанами взрывов, сизый дым над горящим разрушенным городом, далекая, дрожащая в мареве линия горизонта, за которой скрылись последние корабли…

Каждый раз он просыпался с одной и той же мыслью: «Бежать, во что бы то ни стало бежать!» Теперь уже Павел чувствовал себя сносно. Он мог бы бежать. И мстить фашистам за все: за оскверненную землю, за гибель товарищей, за кровь и слезы ни в чем не повинных людей. И каждый раз мысленно клялся себе: «Мы еще вернемся в Севастополь! Рассчитаемся за Одессу, за «Червонку»!

Но бежать было невозможно: гитлеровцы, зная отчаянный нрав моряков-севастопольцев, усиленно охраняли их.

И все же после многих месяцев фашистской неволи Павел бежал…

Глубокой ночью с несколькими товарищами они тайком спустили шлюпку на воду и, как только часовой ушел на дальний конец причала, тихонько отошли от берега.

Безлунная, аспидно-черная ночь, повизгивающий скрип уключин — все это было похоже на немыслимо долгий тревожный сон. Казалось, вот-вот вспыхнет прожектор на сторожевом катере, завоет сирена — и конец. Павел греб что есть мочи, понимая, что, если не удастся, наконец, добраться до своих, — больше такого случая не представится. К тому же сейчас он чувствовал ответственность и за своих спутников.

Шлюпка давно уже находилась в лимане. Павел вел ее вдоль побережья, используя попутный ветер. Он греб мощными рывками, откидываясь назад всем корпусом. Но даже он, опытный гребец, задыхался от нечеловеческой усталости. Пот заливал глаза, горели ладони. Павел сбросил куртку; мощные плечи, грудь влажно залоснились в темноте.

— Поотдохнул бы, браток, — сочувственно сказали с кормы.

Но Павел не отдавал весел и продолжал грести почти из последних сил, зная, что его спутники не сумеют толком управиться со шлюпкой. Наконец, впереди смутно обозначилась коса, и почти сразу же с берега долетел негромкий окрик:

— Стой! Кто идет?!

— Свои, братишка, свои! — обернувшись, отозвался Павел. Он сделал еще несколько гребков, опустил весла и закрыл глаза, чувствуя, как тесной петлей перехватывает горло от сознания, что вот сейчас, через какую-нибудь минуту, после таких долгих скитаний, ступит наконец вновь на родной черноморский берег…

У самой кромки воды их встретили двое автоматчиков в накинутых плащ-палатках и касках.

— Кто такие? — спросил первый, держа автомат на груди.

— Севастополец я, — ответил Павел. — Крейсер «Червона Украина», слыхали? Потом восьмая бригада морской пехоты…

— Что-то ты путаешь, парень, — недоверчиво сказал другой. — После Севастополя-то сколько воды утекло?

— Много, — вздохнул Павел. — Будто сто лет прошло…

— А сейчас откуда?

— Из неволи, братишка. Контузило меня, когда город оставляли. Потом Симферополь, Николаев. Оттуда в Очаков на барже бежал, а в Очакове тоже немцы. Теперь вот здесь…

— Та-а-ак, — протянул первый.

— Закурить бы. Очень курить охота! — Скручивая цигарку дрожащими от усталости пальцами, Павел сказал — Теперь бы только до оружия добраться.

— Может, и доберешься, в штабе решат… А это что за народ с тобой?

Павел пояснил. Автоматчики помогли вытащить шлюпку на отмель и, успокаивая плачущую женщину с ребенком, велели идти за ними:

— Пошли, там разберутся.

— Вот чудно, — произнес Павел, тяжело шагая по песку. — Чудно и обидно: все кручусь и кручусь рядом с домом, а попасть не могу. Вот опять Кинбурнская коса — совсем рядом дом.

— А откуда ты?

— Из Прогноев, тут рукой подать.

— Верно. Только порядок — есть порядок: время такое…

— Понимаю, — отозвался Павел. — В Покровку, что ли, ведете?

Автоматчики промолчали, делая вид, что не слышат. Но в этом их молчании он не почувствовал отчуждения, и сердце его, настрадавшееся за долгие месяцы фашистской неволи, билось возбужденно и радостно: «Наконец-то у своих. Значит, скоро можно будет опять драться, мстить гитлеровцам за все, что пришлось вынести…»

И все-таки Павлу Дубинде на этот раз повезло: дальше ему предстояло следовать в Херсон, путь лежал через родные, уже освобожденные Прогнои. Но везение это было горьким, оно не облегчило душу.

Дома он пробыл лишь одну ночь. Обнимая старенькую мать за плечи, Павел чувствовал, что не вынесет этих горьких минут, слыша такой родной и такой скорбный голос, полный безысходного отчаяния. Нечем было дышать.

— Паша, Пашенька, да что же это? Как же такое перенести? — заходилась в рыданиях мать. — Братьев-то твоих старших, Семена да Григория, погубили изверги. Сеня под Одессой сложил голову. А Гриша ден десять назад от тяжелых ран помер. Ох, господи!

— Ничего, мама, ничего, успокойся, — через силу говорил Павел. — Теперь я на свободе, рассчитаюсь за них, мама. За все рассчитаюсь…

— Отцу-то легче в сырой земле — не дожил до такого горя… И здесь, на селе, фашисты проклятые поиздевались. Земля пускай горит под ногами у них.

— Будет гореть, мама, — успокаивал ее Павел, понимая, что никакими словами такому горю не помочь. Но чем же и как еще можно поддержать мать в такие минуты?! — Мне пора, мама. Мне пора уходить…

— Куда же ты теперь, сынок?

— На фронт буду проситься. Сегодня же, прямо сейчас…

— Одно горе не приходит в дом: береги себя, Павлуша.

На рассвете мать вместе с дочерьми вышла проводить его, и он, закинув за спину вещевой мешок со скудным дорожным пайком, отправился в путь, не зная, не ведая, что ожидает его впереди и придется ли еще когда-нибудь возвратиться к домашнему порогу. Одно Павел знал твердо: что бы ни случилось в дальнейшем, сейчас у него цель одна — определиться в часть и как можно скорее взять в руки оружие.