Матрос с «Червоной Украины»

ИЗ БОЯ В БОЙ…

В середине марта 293-й гвардейский стрелковый полк совместно с другими частями вел ожесточенные бои по ликвидации восточно-прусской группировки немцев юго-западнее Кенигсберга. Штурмовал укрепленные вражеские пункты и взвод разведчиков гвардии старшины Павла Дубинды. На пути к Кенигсбергу было разбросано множество мелких и крупных населенных пунктов и едва ли не в каждом из них приходилось вести бои на улицах, в домах, выбивая оттуда засевших гитлеровцев. И столько за последнее время было пройдено таких пунктов, что и названия их — мудреные и непривычные для русского человека — все перемешались, почти не удерживались в памяти.

Одна из рот, которой были приданы разведчики, вышла к переднему краю немецкой обороны в районе господского двора Шпервинен. Близился вечер, шел мокрый снег, небо затянуло беспросветной серой пеленой. Впереди, за траншеями противника, за белой снежной завесой проступали постройки господского двора, в которых засели гитлеровцы. Предстояла атака, бойцы лежали на холодной, сырой земле и ждали сигнала.

Из глубины наших позиций била артиллерия, снаряды с воем проносились над головой, распарывая затянутое хмарью небо. Черные фонтаны земли вздымались над вражескими траншеями. Потом разрывы переместились дальше, и стало видно, как рушатся разнесенные в прах дворовые постройки. Одна из них вспыхнула и тут же занялась багровым пламенем.

— Сейчас начнется. — Павел, приподнявшись, оглядел своих разведчиков. Они лежали ровной цепочкой, справа и слева от него, готовые в любое мгновение броситься вперед. — Приготовиться!

Сколько раз приходилось ему вот так лежать в ожидании сигнала атаки, в ожидании того момента, когда артиллеристы закончат свою работу — обработку переднего края противника — и наступит та напряженная, та томительная пауза, за которой последует команда, зовущая подняться и ринуться навстречу огню. Он хорошо знал по опыту: как бы удачно ни поработали артиллеристы, как бы ни разнесли они вражеские траншеи и укрепления, все равно противник в таких случаях не может быть полностью уничтожен, а значит, предстоит бой.

Как же томительно, напряженно это ожидание атаки!

И вот наконец команда:

— Ро-о-та-а! Впере-е-д! За мно-о-й!

Десятки людей, пригнувшись, выкинув перед собой автоматы, рванулись к вражеским траншеям. А оттуда навстречу хлестнуло горячим свинцовым шквалом и, казалось, не было от него никакой защиты. В любое мгновение шквал мог опрокинуть навзничь, смертельно ужалить на этом коротком, стремительном бегу. Наверное, нет в жизни более напряженных секунд, чем эти секунды атаки!

— Даешь, ребята! Полундра-а-а!

Павел видел, как, точно наткнувшись на невидимую преграду, падают на бегу люди. Видел, как вздрагивают автоматы от коротких очередей в руках у тех, кто продолжает бежать вперед, видел их распахнутые в крике рты, и сам тоже стрелял и кричал вместе с ними. И его собственный крик, и треск его автомата сливались с общим грохотом боя.

Траншея была уже рядом, метрах в пятнадцати. Рукавом полушубка он смахнул с лица пот и прямо перед собой, над невысоким бруствером, увидел побелевшие от мокрого, падающего снега каски и перед ними — вспыхивающие, точно ядовитые жала, струйки огня. Полу полушубка откинуло, завернуло, словно ее отдернул кто-то с силой в сторону, и он, успев только подумать: «Очередью прошило!», заметил, как бежавший рядом Соколов полоснул из автомата вдоль кромки бруствера, и сам, почти одновременно с ним, зло и напористо тоже ударил длинной очередью. Каски провалились, пропали за побелевшим от снега земляным барьерчиком — то ли скрылись, то ли прошило их пулями.

— Круши их, ребята!

Единым махом Павел взлетел на бруствер, окинул, охватил мгновенным взглядом траншею — по ней, согнувшись, пытаясь отбиваться, стреляя и крича, метались вражеские солдаты. Павел прыгнул, успел заметить, что в левом, дальнем конце уже идет вовсю рукопашная и с яростью, вложив всю силу во встречный удар, хватил прикладом очумело мчащегося на него гитлеровца. Того даже подбросило, оторвало от земли. Но следом по узкому руслу траншеи прямо на Павла бежали, бухая сапожищами по раскисшей жиже, еще трое немцев, выставив автоматы, тараща обезумевшие глаза. Он успел только заметить вороненые стволы, направленные на него, и словно бы даже почувствовал обжигающую, смертельную боль в груди — таким все показалось неотвратимым. Но в следующее же мгновение различил, как пули просвистели у самого виска. Однако не совсем еще понял, что падает на дно траншеи, падает рывком, уходя из-под удара, неизбежной встречи с автоматной очередью. Это произошло подсознательно — сказались огромный опыт, мгновенная реакция разведчика. А уж палец сам рванул за спусковой крючок, и автомат судорожно забился у него в руках.

Павел поднялся, машинально отряхнул осклизлую грязь с полушубка, бросил взгляд на валявшихся в нескольких шагах немцев, скрежетнув зубами: «Чертова троица, чуть на тот свет не пустила. Едва увернулся…»— и, перепрыгнув через трупы, побежал по траншее налево, туда, где еще кипела схватка.

Остатки разбитых гитлеровцев, бросив траншеи, отходили к усадьбе, оглядываясь, отстреливаясь на бегу. И опять прозвучала команда «Вперед!» и рота вновь бросилась в атаку. Бежали, едва успев отдышаться от жаркого окопного боя, еще не зная толком, скольких убитых и раненых товарищей стоила эта схватка, какой ценой заплачено за отбитые траншеи, догадываясь только, что все же это была победа, хотя пока и не полная, и понимая, что надо довести ее до конца.

А навстречу из двух крайних строений усадьбы, этого проклятого господского двора, как его называли, вперехлест уже били два вражеских пулемета. И этот режущий, кинжальный огонь был так плотен, что рота вынуждена была залечь. Пулеметы тут же умолкли. Но как только рота поднялась опять, моментально вступили в работу. Это повторялось несколько раз. И хотя до усадьбы оставался сущий пустяк — метров пятьдесят каких-нибудь, — все понимали: атака захлебнулась.

Вечерело. И вот после очередного броска, когда опять залегли под проливным свинцовым ливнем, слева раздался чей-то испуганный вскрик:

— Ротного убило!

— Санитаров скорей зовите! — откликнулся другой голос. — Может, жив еще.

— Наповал. Прямо в голову…

— Да что же мы, братцы, так и будем под огнем загорать?! Они же нас всех перещелкают таким Макаром! — истошно выкрикнули с другого конца. — Надо что-то самим делать, командира-то нет!

Никто не отозвался. Все сыпал мокрый снег. Открытая низина, на которой стояла усадьба, была белой и хорошо просматривалась. Конечно, снег этот — ах, как не к месту он выпал! — нестойкий, весенний, завтра же пригреет солнце, и весь он сойдет, останется только одна грязь. Но сейчас этот белый покров столько беды приносит — точно на разглаженной, без единой морщинки белой скатерти лежат измученные, продрогшие бойцы и стоит только поднять голову, как тут же оживают эти проклятые вражеские пулеметы.

^{Однополчане. Тинтман Анатолий Давидович и Павел Христофорович Дубинда. Херсон, 1974 г.}

«Значит, ротный убит, атака скисла… Пока не уничтожим пулеметы, усадьбу не взять, — размышлял Павел. — Немчура, видать, крепко там засела, патронов, поди, вволю… Что же делать? Что делать? Не валяться же на самом деле здесь до ночи. Вот он, этот господский двор, а сунься-ка… Может, попросить артиллеристов еще разок огоньку подбросить? Но они небось и позиции давно сменили — вон на каком участке полк наступает, им везде поспеть надо. Да, полк наступает, а мы застряли. Вот ведь оказия… И все-таки надо попытаться атаковать еще разок!»

Павел послал часть своей группы на другой фланг, чтобы она занялась левым пулеметом и, когда разведчики перебрались к тому, дальнему краю, когда все было готово к новой атаке, резко поднялся, вскинул над головой автомат.

— Рота-а! За мной! Впере-е-д!

На этот раз рывок роты был столь стремителен, что гитлеровцы, уверовавшись, должно быть, в надежности своего положения, полагая, что русские до наступления темноты вряд ли осмелятся атаковать, на какое-то время замешкались. И этого, этой неожиданной и счастливой паузы, как раз было достаточно, чтобы успеть проскочить пристрелянный участок поля, ее как раз хватило для нанесения удара: рота прорвалась к крайним строениям усадьбы и вновь, но теперь уже за надежным укрытием, залегла. А несколько минут спустя левый пулемет противника замолчал, и Павел мысленно поблагодарил своих разведчиков. Но правый, ближний к нему, продолжал лихорадочно вести огонь, как только бойцы пытались продвинуться вперед.

— Надо заткнуть глотку и этому, иначе он всех нас перекосит, — сказал Павел Соколову, стараясь поточнее определить, где засели вражеские пулеметчики. Но это ему не удалось, примерно угадывал, откуда они бьют, а вот точно засечь не удавалось. — Давай за мной, там разберемся. Пошли!

Они доползли благополучно до колодезного сруба, затаились.

— Откуда же он бьет? — шепнул недоуменно Соколов.

— Черт его знает. — Павел приготовил гранаты. — Сейчас мы его выманим: не выдержат нервишки — откликнется. — И швырнул первую гранату наугад, в том направлении, откуда доносилась прежде стрельба.

Взрыв взметнулся метрах в двадцати, впереди и чуть справа. И сразу же пулемет отозвался длинной очередью, словно только и дожидался этого мгновения. Теперь Павел точно определил его нахождение.

— Ну вот, и голосок подал. Только это и требовалось. — Другую гранату Павел бросил точно: разом пулемет захлебнулся. Тогда Павел, уже не опасаясь, поднялся возле сруба во весь рост.

— За мной, ребята! Рота, в атаку!

Лишившись пулеметов, гитлеровцы заметались по усадьбе, по окопам — оказалось, здесь проходила вторая линия обороны. Но дальше отступать им было некуда: кругом все та же открытая местность, голое белое поле, и они волей-неволей приняли бой. Теперь и в этих окопах тоже вспыхнула рукопашная схватка. Трещали автоматные очереди, щелкали выстрелы, вспыхивали разрывы гранат, стоял над усадьбой грохот и гул. Недалеко от места схватки горел сарай, подожженный нашими артиллеристами, оттуда несло чадом, едким дымом, точно горела резина.

А метрах в двадцати от окопов стоял, накренившись на правый борт, немецкий танк с разбитыми траками — должно быть, тоже подбитый при артналете. Пробегая мимо, Павел заглянул ему под днище, увидел в просвете, что офицер и трое солдат бегут к танку, и почему-то ему показалось, что они хотят забраться в него и открыть огонь из пушки и пулемета: оружие было исправно. Он бросился под днище, вскинул на руку автомат. Но офицер опередил его, выстрелил на бегу из пистолета. Сильно и тупо ударило в плечо, но пуля лишь вырвала клок из полушубка. Гитлеровцы успели залечь. Тогда Павел выхватил гранату и, лежа, прямо из-под днища танка метнул ее, как метают диск. Громыхнул взрыв. Солдаты, все трое, были убиты наповал. Офицер, легко раненный, пытался выстрелить из пистолета, но замешкался. Павел выхватил у него оружие, пнул ногой в бок.

— Не балуй, дура! Пулю захотел?!

Тот глядел на него умоляюще.

Какой-то незнакомый боец вел мимо двоих пленных солдат, Павел сразу же определил, что бой почти выигран и дело, должно быть, идет к концу. Крикнул ему:

— Эй, браток, возьми уж и этого заодно. Сгодится!

Бой действительно уже стал стихать, переметнулся на дальнюю сторону усадьбы. Павел жалел, что не удалось снять с немецкого танка пулемет — заклинило ствол. Он хорошо изучил немцев за годы войны, знал, что и сейчас, когда для них не остается почти никакой надежды, не все из уцелевших сдадутся в плен. Попытаются уйти полем. Вот тогда наступит самая пора достать их из пулемета. Так оно и вышло. Только пришлось ему бить им вслед уже из «Дегтярева», который как нельзя более кстати притащили откуда-то разведчики.　

…На рассвете передовые подразделения 293-го гвардейского полка вышли к сильно укрепленному пункту Бладиау. Судя по всему, гитлеровцы готовились дать здесь еще более жестокий бой — населенный пункт был охвачен по окраине линией окопов, в которых устроены пулеметные гнезда, засели автоматчики. А в разрыве этой линии, обращенной лицом к наступающим, находилась артиллерийская батарея из трех 150-миллиметровых орудий. Она вела интенсивный огонь и очень мешала продвижению полковых подразделений. Во всяком случае эта батарея при поддержке пулеметов и автоматчиков могла на этом участке нанести большой урон, если было бы решено взять населенный пункт Бладиау с боя.　

Об этом как раз и думал Павел Дубинда, наблюдая из небольшой рощицы за окопами противника. Наши артиллеристы уже несколько минут обстреливали вражеские позиции, снаряды ложились кучно, но несколько в стороне от батареи, которая вела ответный огонь. Наблюдая за ней и досадуя, что полковые артиллеристы никак не могут ее накрыть, Павел понимал, что артналет должен вот-вот прекратиться, роты пойдут на штурм окопов и самого населенного пункта, и эта батарея может здорово помешать всему делу.　

— Надо как-то расправиться с этими пушками, — сказал Соколов, лежавший рядом и тоже наблюдавший за безнаказанной стрельбой немецких орудий. Он ровно подслушал мысли своего командира. — Надо ударить, старшина. Иначе они такое устроят, как в атаку ребята пойдут…　

— Надо, Соколов, надо. Но вот как? В лоб не полезешь, точно куропаток перебьют. Рядом с батареей пулеметы, автоматчики. Сунься только…　

Взвод разведчиков выдвинулся намного вперед основных подразделений полка. Павел знал, что обязательно должен разделаться с вражескими орудиями, коль уж артиллеристы не накрыли их при артналете — иначе они и на самом деле натворят беды. Но он видел, что лобовым ударом вряд ли добьешься успеха, только зря людей можно погубить: напорешься на пулеметный и автоматный огонь — и баста, лежи под градом пуль, грызи землю. Нет, тут надо что-то похитрей придумать. И как можно скорей. Соколов прав, пойдут ребята в атаку, такое эта чертова батарея закатить может, что потом и не расхлебаешься…　

— Вот что, ребята, — обратился Павел к разведчикам. Он с интересом вот уже несколько минут присматривался к придорожной канаве, что пролегала метрах в сорока, но дальше эта самая канава вроде бы оканчивалась каким-то странным сооружением, напоминающим огромного диаметра трубу. — Вот что, ребята, пока наши пушкари долбят немецкие окопы, попробуем зайти батарее с левого фланга. Под шумок, пока идет обстрел, фрицы меньше всего думают о налете. Надо таким подарком воспользоваться. И еще одно — обязательно держаться канавы, а дальше… Там будет видно. Пошли!　

Разведчики выскользнули из рощицы, побежали, низко пригибаясь, по канаве. Тонкий ледок, народившийся за ночь и не успевший окрепнуть, проминался, хрустел под ногами, талая вода разлеталась из-под сапог. Слева, метрах в трехстах, все рвались возле вражеских позиций снаряды, черными фонтанчиками всплескивалась земля. Басовито, тяжело ухали, заглушая разрывы, вражеские орудия. Воздух словно бы уплотнялся, звенел, когда над головой в сторону наших позиций проносились тяжелые снаряды.　

— Давай, давай, ребята, торопись! — покрикивал на бегу Павел. — Вот-вот наши пойдут, артиллеристы закончили обработку… Все, ложись! Дальше только по-пластунски!　

Канава обрывалась, дальше тянулась огромная толстая труба, как раз в направлении населенного пункта. Она шла мимо позиций батареи, огибала ее несколько сбоку. Это было очень кстати, и Павел сразу оценил всю выгодность положения. Вдоль нее, вдоль этой спасительной магистрали и поползли разведчики один за другим, с каждой минутой приближаясь к вражеским орудиям. Оставалось уже метров двести, может быть, меньше, и Павел предупреждающе поднял над головой руку: дальше не двигаться. Он отчетливо видел суетящуюся возле орудий прислугу, небольшое, короткое пламя, вырывающееся из стволов при выстрелах, и то, как подносчики берут из ящиков новые снаряды и подносят их к орудиям… В таких случаях Павел предпочитал точный и верный удар гранатами, но сейчас на таком расстоянии это исключалось, и он пожалел, что ближе подползти не удастся — труба забирала в сторону — и немцы могут их обнаружить. Значит, оставалось одно, и он передал по цепи, чтобы разведчики как можно более тщательно выцелили позиции батареи. Павел знал, что каждый из его ребят стреляет превосходно из всех видов оружия — и все-таки передал такой приказ, чтобы подчеркнуть особую важность момента. И когда увидел, что все они готовы и с нетерпением ждут его сигнала, подал короткую команду:　

— Огонь!　

Все двенадцать автоматов ударили разом, торопясь, словно бы обгоняя друг друга, и это было так неожиданно для немцев, что они на какое-то мгновение оцепенели. Это походило на остановленный кинокадр, и это мгновение очень дорого обошлось немцам. Павел видел, как под огнем падают возле орудий вражеские солдаты, как мечутся оставшиеся в живых, стараясь укрыться за орудийными щитами, за нагроможденными рядом с площадкой ящиками. Пули настигали их на бегу. Но вот из вражеских окопов поспешно ударили пулеметы; труба, за которой залегли разведчики, загудела от ударов пуль.　

Вражеские орудия замолчали. И почти тут же от рощицы, сзади, уже поднялась одна из рот, и бойцы короткими перебежками двинулись вперед, то падая на бегу, то вскакивая опять и продолжая бежать. И вдруг орудия, переставшие было стрелять, ударили вновь — уцелевшая прислуга, те, кто остался после налета разведчиков, пришли в себя и принялись опять за свою работу. И это было тем более досадно, что немцы вновь открыли огонь как раз в тот момент, когда наша рота пошла в наступление. Орудия били по наступающим, снаряды рвались, отрезая им путь к окопам. Медлить нельзя было ни минуты. Павел поднялся, крикнул:　

— Бросок на батарею! За мно-о-й!　

Разведчики мигом поднялись и, рассыпавшись, пригибаясь под градом пуль, бросились вперед. Они бежали напористо, стремительно, строча на бегу из автоматов, что-то крича в горячке, грохоте боя, свисте пулеметных очередей. И это было счастливым чудом, что никто из них пока не упал сраженным, прорываясь сквозь эту дикую, свинцовую метель.　

— Полу-у-ндр-р-а-а!　

Через минуту, которая показалась целой вечностью, когда они одолели уже половину расстояния и казалось, что бежать дальше не было никакой возможности — таким плотным был встречный огонь, — неожиданно стало легче. Немцы вынуждены были перенести основной огонь по наступавшей роте.　

Разведчики, почувствовав облегчение, понимая, что такое может длиться несколько секунд, рванулись, точно пришло вдруг второе дыхание, к батарее. Прислуга, слабо отстреливаясь, кинулась от орудий врассыпную.　

— Соколов, отрезай их с фланга! — Павел на бегу дал длинную очередь «от живота». Успел заметить: двоих немцев так и занесло в сторону, точно равновесие не сумели удержать. — Не давай другим уходить, с фланга отрезай!　

Уже можно было достать орудия гранатами — метров тридцать каких-нибудь оставалось, но Павел вдруг совершенно отчетливо понял — сначала, вгорячах-то и не подумалось, не до того было, — что делать этого не следует ни в коем случае, что сейчас самое время попытаться взять их целыми и ударить из них по вражеским позициям, по этим пулеметным гнездам, которые буквально прижали к земле наступающую от рощицы роту. И тотчас же он услышал рядом чей-то истошный голос:　

— Старшина, они пушки хотят взорвать! Шнуры, сволочи, подожгли!　

Павел окинул взглядом площадку, на которой разместилась батарея, и выругался с досады: ко всем трем орудиям, возле которых не было уже ни души, по бикфордовым шнурам бежали тоненькие струйки огня, разбрызгивая струящиеся огненные фонтанчики. Он хотел было броситься к дальнему орудию, но видел, что уже не поспеет к нему, шнур там был намного короче, почти весь сгорел и вот-вот последует взрыв. Тогда он рванул из ножен финку, полоснул по горящему шнуру, тянувшемуся к ближнему орудию, заметив, что в этот же самый миг кто-то из разведчиков перерубает другой, крикнул что есть мочи:　

— Ложись!　

И вместе с его голосом, вместе с тем мгновением, когда сам бросился на землю, раздался оглушительный взрыв. Он очень опасался, что сдетонируют снаряды — они лежали чуть поодаль в ящиках, — тогда и костей не соберешь. А может, и того хуже, и к этим самым ящикам тоже подведен шнур? Но рвануло не очень сильно и, почувствовав, как слабо дрогнула земля, Павел понял, что снаряды не взорвались! Он поднялся. Взорванное орудие лежало, завалившись на левый бок, длинный ствол упирался в разжиженную глину. Но два других орудия были совершенно целехоньки.　

— Разворачивай орудия! — счастливым голосом крикнул Павел, наваливаясь плечом на колесо. — Живо снаряды!　

Справа, уже значительно оторвавшись от рощицы, редкими цепями наступала рота, следом из той же рощицы вытягивалась другая. Гитлеровцы весь огонь сосредоточили на них.　

— По фашистским гадам! Огонь!　

Рявкнули, содрогнувшись, оба 150-миллиметровых орудия, круша немецкие окопы, над которыми взлетели обломки досок, бревна, нависла черная, вспучившаяся земля, медленно оседая.　

— Заряжай! Прицел тот же! Огонь!　

Наступавшие роты, видать, поняли, что произошло, почувствовали, как сразу же ослаб огонь противника, и бросились в атаку. Загремело мощное «ура!» А разведчики все били и били из орудий по вражеским окопам до тех пор, пока не появилась опасность задеть своих.　

Населенный пункт Бладиау дымился впереди. Над островерхими черепичными крышами домов плыли рваные клочья порохового дыма, а над ними в вышине, в совершенно чистом и по-весеннему глубоком небе шел воздушный бой. Ревели, ярясь, моторы, стрекотали пулеметы, сверкали под солнцем юркие, стремительные истребители.　

— Товарищ старшина, переносить огонь на Бладиау? Там они тоже, гады, засели. Снарядов еще много!　

— Отставить! Чего зря дома рушить… — Павел взмахнул автоматом. — Поможем ребятам выбить фрицев из окопов. За мной!　

Через несколько минут во вражеских окопах уже кипела рукопашная. Подоспевшие подразделения полка неудержимой лавиной обрушивались на гитлеровцев и те, не выдержав такого мощного натиска, стали спешно отходить назад. К вечеру населенный пункт Бладиау был взят. Одними из первых ворвались на его улицы разведчики гвардии старшины Павла Дубинды.　

…Странно, но именно теперь, когда гитлеровцы в третий раз за этот день полезли на позиции взвода, Павел вдруг вспомнил о недавнем бое. Может, потому вспомнил, что опять стала бить через головы своих вражеская артиллерия, и снаряды, сотрясая, перетряхивая изрытую в предыдущих обстрелах землю, все ближе и ближе ложились перед позициями взвода. За разрывами еще довольно далеко были видны вражеские цепи. Немцы шли в рост со стороны господского двора Штутекен, но перед ними лежало открытое поле, потому Павла и не очень пока беспокоила назревавшая атака. Больше он опасался, как бы артиллерия не накрыла. Но пока немцы стреляли с хорошим недолетом, и разведчики, устроившись в отбитых накануне окопах, ждали, когда противник перестанет вести артобстрел и вновь пойдет в атаку. И вот гитлеровцы наконец пошли.　

А может, потому вспомнил Павел сейчас о том недавнем бое, что неподалеку, слева от позиций, которые он занимал со своим взводом, стоит подбитая вражеская самоходка и четко на фоне светлого неба торчит ее черный, длинный ствол. Даже не сам бой врезался в память, а вот такой же огромный ствол самоходки…　

Но где это было? В Шталлупенене? А может, в Каттенау? Нет, кажется, все-таки в Каттенау… Впрочем, разве все упомнишь? Тут голову сломишь, если все бои в памяти удерживать и вспоминать — столько их было уже только здесь, в Восточной Пруссии… В памяти всплывало только одно: комбат Филипповский, командир батареи Богуславец с радистами и он, Павел Дубинда, с группой своих разведчиков с ходу ворвались на первый этаж большого дома в центре города. На улицах и на верхних этажах этого дома шел бой. Радисты спешно налаживали связь — Богуславец торопил их, хотел передать данные для своей батареи. И вдруг зазвенели уцелевшие стекла, с треском вылетела рама и сквозь окно, прямо в полуразрушенную комнату, просунулся огромный ствол вражеской самоходки. Снаружи ревел мотор. Раздались выкрики:　

— Рус, сдавайся!　

Комбат Филипповский, разведчики кинулись к соседним окнам, отбиваясь автоматным огнем от наседавших гитлеровцев. Пожалуй, тогда, в те напряженные минуты, Павел успел подумать, что уж вряд ли выпутаться из такого положения, что это конец и, значит, надо его достойно встретить, как и полагается советскому человеку, солдату…　

— Рус, сдавайся, вы окружены! — орали снаружи нахальными голосами. — Сопротивление бесполезно!　

Огромный ствол самоходки хищно елозил по комнатному пространству, точно выискивал, высматривал цель. В небольшом, тесном помещении он казался прямо-таки гигантским. Сейчас прогремит выстрел, рухнут потолок, стены, перекрытия, а может, весь этот полуразбитый дом рухнет разом — и конец. В окна не выпрыгнешь: снаружи немцы только того и ждут.　

Надрываясь, кричал в телефонную трубку радист. Наконец ему ответили, Богуславец выхватил у него трубку, и закричал на батарею, чтобы немедленно дали огня. Тут уж никто и не думал, что свои же могут накрыть…　

— Рус, сдавайся!　

— А кукиш не хочешь?!　

Ствол, уставившись в стену, вздрогнул, но выстрела не последовало. На улице стали рваться снаряды, мотор нервно взвыл, самоходка резко взяла назад и ствол уполз из комнаты, будто его вытянули.　

Тогда они — и комбат Филипповский, и Богуславец с радистами, и он, Павел, со своими разведчиками — едва-едва вырвались из огненного пекла и, что тут ни говори, а военное счастье все же было на их стороне… Ну, а теперь как, на чьей стороне оно окажется?.. Да, пожалуй, это был бой за Каттенау, а не за Шталлупенен… Запал же ведь в память этот ствол самоходки! Ну чего в нем особенного?! Вон и сейчас перед глазами торчит такой же… А что же стало так тихо? Ах, вон оно что: немцы прекратили обстрел, значит, вот-вот полезут.　

— Старшина, до двухсот гавриков прут на нас! — Это Соколов сбоку подполз. — Уважают: на пустяк такую банду не пошлют.　

— Густовато. Почти по два десятка на брата, — отозвался Павел, обругав себя за посторонние мысли — не до них теперь. — Жаль, пулеметика нет, Соколов. Ох, как жаль! — Он знал, что и боеприпасы почти на исходе, что для хорошего боя их и на полчаса не хватит, и, повернувшись к разведчикам, крикнул — Патроны беречь!　

Немцы уже были недалеко, бежали в рост, громко горланили, подбадривая себя. Уже можно было встретить их плотным огнем, но Павел медлил отдавать команду, выжидал, когда подойдут поближе.　

— Нализались, сволочи, ишь как прут, — прилаживая автомат, бросил Соколов. — Ну, идите, идите, опохмелитесь!　

Павел тоже заметил, что немцы пьяны, и это его успокоило. Это его вполне устраивало. Не раз приходилось ему иметь дело с подвыпившими гитлеровцами, хмельное придавало им смелости, нахальства, но лишало их самого главного, самого необходимого в бою — расчетливости и точности действия. Он окинул взглядом наступавшие цепи, уже можно было различить лица бегущих — метров семьдесят оставалось — и, выждав еще несколько секунд, таких мучительно долгих и в то же время таких необходимых, коротко и резко выкрикнул команду:　

— Круши их, ребята! Огонь!　

Автомат забился в руках. Справа и слева, припав к брустверу окопа, били навстречу бегущей, неистово орущей лаве разведчики. Вражеские цепи редели на глазах, немцы валились, скошенные огнем. Но оставшиеся в живых ошалело неслись вперед. Расстояние сокращалось стремительно.　

Катастрофически убывал боезапас.　

— Гранаты! Бей гранатами!　

Впереди, метрах в двадцати, густо всплеснулись взрывы. Стеной поднялась земля. Было хорошо видно, как бегущего, самого ближнего к окопам гитлеровца подбросило взрывом над этой стеной, как он, уже, видимо, убитый, согнувшись, поджав к подбородку колени, перевернулся в воздухе, точно делал какое-то невообразимое, чудовищное сальто, и пропал за клубами дыма и пыли.　

Нет, Павел видел, в контратаку идти нельзя; в яростном, озлобленном порыве опьяневшие гитлеровцы — а их оставалось не так уж и мало — сомнут небольшую группу разведчиков, растопчут, как мчащееся, обезумевшее стадо может растоптать и снести все, что попадется на его пути. На какую-то долю секунды Павел пожалел было, что слишком поздно приказал открыть огонь, но тут опять подумал о боеприпасах, о том, что все равно на такой жаркий бой их не хватило бы и все равно пришлось бы подпустить немцев ближе, на расстояние гранатного броска.　

— Гранаты, гранаты! — кричал он, меняя диск. Успел с тревогой подумать: «Последний…» и, чуть подавшись из окопа — в лицо словно степным горячим ветром пахнуло, — сам швырнул гранату в набегавших гитлеровцев.　

Видя, что наступил тот самый критический момент боя, когда каждая секунда промедления может стоить очень дорого, уже почти не заботясь о том, что произойдет потом, позабыв о себе, Павел в полурост поднялся, вырос над бруствером окопа и полоснул длинной очередью вдоль поредевшей вражеской цепи,　

— Не жалей патронов! Круши!　

Перед самыми окопами встал новый огневой вал. И немцы не выдержали, повернули вспять. За оседающей пылью и дымом мелькали их спины, каски, и уже можно было спокойно и расчетливо, точно на стрельбище, ловить мишень и бить наверняка.　

И вдруг встревоженный голос Яцкевича:　

— Старшина, пулемет с левого фланга!　

В разноголосице боя Павел не сразу различил деловитую, даже спокойную скороговорку ручного пулемета.　

— Успели подтянуть, сволочи! — Павел спрыгнул в окоп. — Укрыться всем. Яцкевич, Просолов, за мной!　

Прикрывая отход своих солдат, пулемет бил с левого фланга, метров с пятидесяти. Через две-три минуты разведчики уже были на полпути к нему. Двое пулеметчиков укрылись за бугорком. Виднелись только их каски да раструб ствола, из которого выскальзывало бледное при дневном свете пламя.　

— Устроились, субчики, постреливают себе, — зло сказал Просолов. — Гранату, старшина? Точно накрою…　

Павел остановил его жестом.　

— Пулемет позарез нужен. Заходим слева. Пошли!　

Они быстро поползли, огибая по кривой небольшой участок проселочной дороги. Павел боялся, что пулеметчики перестанут стрелять, подхватят пулемет и побегут следом за своими. И еще он опасался, что они попусту растранжирят весь боезапас, тогда на кой черт будет нужен этот пулемет.　

Разведчики торопились. Заползли сбоку, отсюда до пулемета оставалось не больше тридцати метров. Павел прицелился и, жалея патроны, дал короткую очередь. Немец, тот, что оказался ближе, сразу же ткнулся лицом в землю, но другой вскочил и бросился бежать вдогонку отступавшей цепи, крича что-то несвязное и взмахивая руками, — он был похож на огромную птицу, тщетно пытавшуюся взлететь.　

Разведчики рванулись к пулемету. Рядом лежали металлические коробки с лентами. Павел развернул пулемет, припал к нему и хлестнул длинной, захлебывающейся в яростном рокоте очередью.　

— Улепетываете, гуси-лебеди! Получайте!　

Отступавшую цепь словно закачало из стороны в сторону. Потом она, редея, шарахнулась вправо и скрылась за постройками господского двора.　

Павел подхватил пулемет, бросил Яцкевичу:　

— Ленты берите!　

И, оглянувшись в сторону окопов, махнул рукой:　

— Дава-а-а-й! К усадьбе дава-а-а-й!　

Разведчики ворвались в господский двор Штутекен, не остывшие еще от жаркого боя, готовые вступить в новую схватку. Но навстречу им с поднятыми руками выходили из-за построек угрюмые, потрепанные гитлеровцы, косились на них с опаской, бросали оружие и становились в сторонке.　

— До прихода наших взять под строгую охрану, — распорядился Павел. — Организовать наблюдение…　

Он стоял в истерзанном пулями и осколками полушубке, устало заложив за спину руки, с брезгливым сочувствием смотрел на пленных и ему вдруг невообразимо дикой, исковерканной и нелепой представилась судьба этих совершенно опустошенных людей. Неужели стоило столько лет воевать, убивать других, умирать самим паскудной смертью ради вот такого конца!