Матрос с «Червоной Украины»

БОЛОТНЫЕ ЧЕРТИ

Стояла уже вторая половина лета сорок четвертого года. Но здесь, в заболоченных лесах Белоруссии, куда Павла Дубинду забросила фронтовая судьба, он не переставал вспоминать родное Черное море, тосковал по своим товарищам-черноморцам, с которыми до последнего часа защищал Севастополь и о судьбе которых так ничего и не знал. Правда, сейчас, в эти дни, тоска стала понемногу утихать — стояла жаркая пора наступательных боев, и 293-й гвардейский полк 96-й стрелковой дивизии, в котором воевал Павел, все время рвался вперед. Немцы отводили, отчаянно сопротивляясь, и у полковых разведчиков было очень много работы. Порой они, казалось, не выдержат такой непомерной нагрузки, свалятся от усталости. Но Павлу Дубинде такая работа пришлась по душе. Именно такая — другой не пожелал бы. Для него это был словно бы праздник, хоть и трудный, полный смертельной опасности: наконец-то заветная мечта стала явью — теперь он находился у своих, в руках у него оружие, и он мог теперь сказать врагу то, что копилось на сердце еще с первых дней войны. И вот уже несколько месяцев Павел говорил с фашистами в полный голос, не давая им пощады и не щадя себя. С тех самых пор, как прибыл в этот полк из запасного соединения…

И все-таки ему очень хотелось вместе с друзьями-черноморцами войти освободителем в Севастополь, сейчас уже очищенный от гитлеровцев, окинуть взглядом с утеса сверкающую под солнцем знакомую бухту, вдохнуть полной грудью солоноватый воздух, наполненный неповторимыми запахами моря! Но не довелось Павлу увидеть светлых дней освобождения любимого города: пришлось сражаться с врагами вдали от родных берегов.

Горяч был Павел Дубинда и нетерпелив в своей сложной и трудной работе, но головы не терял никогда — ни в дерзких рейдах по вражеским тылам, ни в жестоких схватках с гитлеровцами. Умение мгновенно сориентироваться, не растеряться в сложной обстановке, отчаянная смелость и какая-то особенная флотская лихость позволяли ему, командиру взвода полковой разведки, совершать со своими ребятами стремительные вылазки в расположение противника, выходить порой из, казалось бы, самого безнадежного положения. Сколько же было таких вылазок с той поры, как идет он вместе со своим полком по вот этой истерзанной белорусской земле? И не сосчитать, наверно! И всякий раз в таких случаях приказ командования бывал, как правило, краток и предельно ясен: срочно, во что бы то ни стало взять «языка»! И как всегда, работа эта, требующая дерзости и смертельного риска, выполнялась взводом Павла Дубинды с ювелирной точностью.

Но сейчас, вот этой слякотной ночью, все обстояло значительно сложнее и непривычнее, хотя Павел шел, как обычно, во главе взвода и был уверен в каждом разведчике, как в самом себе. Совсем рядом, в каких-нибудь трехстах метрах, передовые посты гитлеровцев, но попробуй подойти к ним, если под ногами сплошная трясина. Немцы знают: болото непроходимо. Они спокойны, уверены в своей безопасности и с этой стороны никого, конечно, не ждут. Но именно поэтому и повел Павел своих разведчиков непролазным путем. Очень тщательно они готовились к этой вылазке и все-таки идти оказалось труднее, чем предполагали. Ночь стояла совсем слепая от темноты, ничего нельзя разобрать, словно впереди в нескольких шагах обрывалась, оканчивалась земля. Лишь под самыми ногами маслянисто поблескивала болотная жижа да чуть приметно проступали на темном фоне неба сухорукие ветви деревьев.

Разведчики шли уже часа два, но судя по всему, не преодолели и половины пути. Сыпал холодный дождь. «Мокроступы» — сплетенные из веток огромные лапти, надетые на сапоги, чтобы не провалиться, — и те помогали плохо. Нет-нет да кто-нибудь из идущих окунался по грудь в болотное месиво, скользкое и обжигающее, и тогда к нему кидались на помощь товарищи, протягивали заготовленные заранее ваги и вытаскивали из засасывающей трясины.

Павел понимал, что двигаться так дальше нельзя, что так и до рассвета не доберешься до вражеских передовых постов. А задача стояла яснее ясного — взять до утра «языка» и доставить командованию. Но если все же и удастся преодолеть это чертово болото, думал Павел, то ребята вымотаются окончательно и вряд ли у них хватит сил для предстоящей схватки с противником. А схватки такой, считай, не миновать… Надо что-то делать, на что-то немедленно решиться. Но что? Неужели из-за такого, казалось бы, пустяка может сорваться наступательная операция всего полка? Нет, это же немыслимо! Это черт знает что!..

— Стойте, хлопцы! — Павел остановил измученных разведчиков. — Если мы и дотянем до немцев, проку из нас будет мало: вымотаемся до самого жвака-галса. Надо что-то придумать.

Разведчики остановились, не подходя близко друг к другу — трясина, словно губка, ходуном ходила под ногами, — молча стояли полукругом, промокшие до нитки, злые на весь белый свет и на самих себя, на это чертово болото и на спокойно сидящих в теплых блиндажах гитлеровцев… Тяжело, загнанно дышали. Все они были молоды по сравнению с Павлом — а ему уже стукнуло тридцать! Некоторые были совсем юными, хотя воевали чуть не с первого дня войны и дело свое делали превосходно. Однако, как и сам Павел, ни один из них не видел сейчас никакого выхода из этого положения. И от этого все нервничали.

— По такой трясине хоть на лодке плыви, — усмехнулся невесело Борис Соколов, стряхивая с лица поток дождевых капель. — Пешим, пожалуй, не пройти, старшина.

Сек по лицам холодный дождь, шумел ветер в деревьях, пробирало сыростью до костей. Павел подумал, что уж если Соколов, один из самых опытных разведчиков, сомневается — удастся ли пройти этим болотом, значит, действительно дело никудышное. Но не уходить же в самом деле назад? Однако и вперед нет возможности продвигаться. И вдруг пришли ему на память далекие-далекие годы в родном селе Прогнои, соляные промыслы, озера с мягкой, проминающейся поверхностью, из которых брали соль. Поверхность походила на мягкую корку, по ней нельзя было пройти, она колыхалась под ногами, не выдерживала. Но они, мальчишки, нашли способ передвижения и тайком от взрослых пользовались им с веселой мальчишеской беззаботностью и удалью…

Павел отошел чуть в сторону, держа в руках вагу, и на глазах ничего не понимающих разведчиков лег на мшистую трясину и покатился по ней, перекатываясь с боку на бок. Перед глазами у него замелькали то беззвездное черное небо, то кусты, то пахнувшие болотной гнилью кочки.

— Ну как? — спросил он, поднимаясь. — Сойдет?

— Лихо! — восхитился Саша Просолов. — Откуда, старшина, такое?

— Опыт далекого детства, — пошутил Павел. — Может, сейчас он выручит? А ну попытаем, хлопцы! Давай перекатом!

Так, где осторожно ступая огромными «мокроступами» по болотной почве, где перекатываясь через особо вязкие места, разведчики продвигались вперед. Наконец, часа через полтора лесок оборвался и метрах в пятидесяти за ним легонько обозначились в темноте четыре небольших холмика. Между ними, то появляясь, то исчезая, двигалась, словно тень, фигура часового.

— Землянки, — шепнул Павел лежавшему рядом разведчику. — Часовой ходит. Спокойно ходит. Видишь?

— Убрать? — чуть слышно отозвался тот. — А, старшина?

— И хорошо бы заступить вместо него на пост… Тихо-то как. Знать, не ждут гостей. Ну, давай действуй, пока не проснулись… — На мгновение Павел увидел, как блеснуло мокрое лезвие ножа в руке у разведчика. Потом мелькнули сапоги, прошуршала трава — и все.

— Приготовились! Огонь только в случае крайней необходимости.

«Как было бы хорошо, — подумал Павел, — если бы все обошлось тихо, без схватки. Слишком устали ребята…» — И почему-то в эти короткие минуты он вспомнил, как с неделю назад брали двух немцев. О втором и говорить нечего — замухрышка, а вот первый силен был, дьявол, — килограммов на девяносто весом и наверняка спортсмен. Это Павел сразу почувствовал. И ведь наткнулись на них совсем случайно, что говорится, среди бела дня. Только на опушку леса вышли втроем — и тут, на тебе, прямо на глазах площадку, субчики, какую-то разравнивают. Можно было бы и не брать их, не связываться… Вскоре они оба ушли, а через несколько минут вернулись с пулеметом. «Ишь, подлецы, что удумали! — обозлился Павел. — Значит, решили наших ребят из засады положить? Ну до чего же нахальное племя!» Двоих разом было опасно брать: могли не управиться. Но вот дождались: один, что послабее, ушел. А на оставшегося навалились всей троицей. До чего же силен оказался, гад! Повисли на нем, как на великане. Ох, и помотал! Из окопчика всех троих на себе выволок. Вот тут, как нельзя кстати, и пригодились Павлу боксерские навыки, которые приобрел еще на флоте, на «Червоной Украине» — молниеносно ударил немца снизу, в крепкий квадратный подбородок. Как сноп, рухнул верзила, опомнился лишь тогда, когда оттащили к кустам. Опомнился, посмотрел на Павла со страхом… Ну, а с другим, как вернулся, все вышло совсем просто — того, замухрышку, Павел один взял, без всякой почти возни…

Вспомнил Павел об этом сейчас потому, что увидел, как ловко, точно ящерица, заскользил разведчик к часовому, и, отмечая про себя это его умение, подумал, что теперь, после того случая с верзилой-немцем, ребята, кроме основных тренировок, которыми он их и так чрезмерно нагружал, потянулись еще и к боксу — знать, наглядный пример командира не прошел мимо… И еще он вспомнил об этом потому, что уж очень много сил растратили разведчики, пока это чертово болото одолели. А чем сейчас все кончится — не известно. Может, как раз этих сил и не хватит, если дойдет до рукопашной. А до нее как раз в таких случаях чаще всего и доходит.

Тишина стоит такая, что Павел даже слышит дыхание рядом лежащего Соколова. Разведчик уполз, будто сквозь землю провалился. Но вот вышагивающая возле землянок фигура часового внезапно осела, точно ее и не было никогда на этом месте. Потом, минуту-другую спустя, появилась вновь… И тут же легкий, едва уловимый свист долетел сквозь монотонный шум дождя.

— За мной! — Павел поправил автомат на груди, привычно нащупал рукоятку ножа, гранаты и, низко пригнувшись, тенью метнулся вперед. Разведчики бесшумно заскользили следом.

— Все в порядке, старшина, — доложил разведчик, снявший часового. Он был уже в немецкой форме. — Тихо кругом. В ближней землянке свет из-под двери просачивается.

— Голоса?

— Не слыхать.

— Трое со мной, остальным ждать. Огонь только по моей команде. Пошли!

Землянки находились метрах в двадцати друг от друга, из-под ближней двери пробивалась бледно-желтая полоска света. Павел припал к косяку: тихо, только дождь шумел в темноте да легонько поскуливал ветер.

Осторожно надавил плечом, дверь тоненько скрипнула. Заглянул в образовавшуюся щель. За столом, сколоченным из грубых, неструганных досок, сидел офицер в накинутой на плечи шинели. Ветер колыхнул пламя свечи, горевшей перед ним. Офицер отложил ручку — он что-то писал — внимательно, но несколько отрешенно посмотрел на дверь. Павел невольно отпрянул: ему показалось, что они с офицером встретились взглядом. Но тот в задумчивости провел рукой по лицу и опять склонился над листом бумаги.

«Пора!» — Вот в такие мгновения словно какой-то внутренний импульс срабатывал в сознании, и Павел почти физически ощущал, что действовать надо именно сейчас — ни секундой позже. Очевидно, это была привычка, выработавшаяся за время вот таких вылазок, привычка фронтового разведчика, находящегося в постоянной напряженности за передовой линией.

Павел распахнул дверь, шагнул за порог — его обдало жилым теплом — и вскинул автомат.

— Руки! И тихо, не шевелись!

За спиной Павла, прикрыв дверь, стояли трое разведчиков. Офицер вскочил, но в глазах у него не было испуга, скорее удивление мелькнуло: откуда, мол, появились здесь эти странные люди, грязные с головы до ног, похожие на болотных чертей? Однако он мгновенно оценил обстановку и резко рванулся за пистолетом, лежавшим на столе.

Прикладом автомата Павел ударил его в плечо. Офицер что-то вскрикнул по-своему, со стоном откинулся к стене, с ненавистью глядя на разведчиков.

— Планшет! — Павел указал глазами на висевшую на гвозде офицерскую сумку, скрутил пленному руки, заткнул платком рот. С такими шутки плохи, он это хорошо знал — всяких довелось повидать за последние месяцы. — Немедленно возвращаемся домой.

И опять разведчики шли по этому чертову болоту, торопясь до рассвета добраться до своих. Опять, продрогшие, вымокшие до нитки, осторожно ступали «мокроступами» по вязкой почве, балансируя с вагами в руках, перекатываясь через топи и трясину. Пленный офицер оказался капризным и никак не хотел лезть в поблескивающие болотной жижей прогалины, ни под каким страхом не соглашался воспользоваться методом Павла — методом переката. В конце концов, намучившись с ним, сделали для него после соответствующего «внушения» волокушу из веток.

— Это же черт знает что! — кипел, негодуя, Николай Яцкевич. — Сами еле на ногах стоим, а эту погань фашистскую на себе…

— Черт с ним, — сказал Павел, — как-нибудь добуксируем: кое-что ему, конечно, известно…

Они осторожно двинулись вперед, попеременно таща за собой волокушу с пленным гитлеровцем. Сек по лицам дождь, налетал, ярясь, пронизывающий ветер в темноте. Теперь важно было не сбиться с пути. А случаи такие здесь, в Белоруссии, бывали не раз — уж больно густы, порой непроходимы леса в этих краях, а болотам и топям счета нет. К тому же ночь стоит — хоть глаз выколи. Последний раз такое недавно произошло в Беловежской пуще. Получив задание, взвод разведчиков Павла Дубинды выступил вперед в полном составе — все двенадцать человек. Задача, на первый взгляд, была не из сложных — определить, в каком направлении отходит отступающий противник. Но разрозненные немецкие части отходили столь хаотично, что порой, казалось, немцы и сами не очень понимают, в какую сторону надо двигаться, где искать спасения. Шли беспрерывные затяжные дожди, лесные дороги так развезло — ни пройти, ни проехать, легче по бездорожью пробраться. Попав в такую обстановку, почувствовав безвыходность, гитлеровцы заметались по лесам и болотам. Множество небольших частей и групп разбрелись в те дни в разных направлениях в надежде найти выход, и зачастую не находя его. На них можно было натолкнуться в самых неожиданных местах, даже в тылу наших передовых частей. И тогда происходило одно из двух — или они, потеряв всякую надежду на спасение, спешили сложить оружие, или, напротив, вступали в ожесточенные схватки.

В тот день, миновав заболоченную чащу, разведчики неожиданно увидели на широкой поляне двухэтажную усадьбу. Видимо, бои здесь прошли стороной, каменный дом, обнесенный забором, стоял целехонек. За усадьбой колосилась на ветру пшеница. И такая тишина, такой покой стояли кругом, что не верилось даже, будто рядом идет война.

— Соколов, надо проверить, — распорядился Павел. — Возьми с собой Просолова и посмотри. Что-то не нравится мне эта благодать. Осторожно: не заминировано ли?

Прошло не больше четверти часа, и Соколов, взобравшись на крышу, подал знак: все в порядке, можно идти.

Но усадьба оказалась не безлюдной, в подвале, закрытом на висячий замок, набилось человек тридцать поляков и латышей. Они плохо говорили по-русски, но все же удалось выяснить, что немцы здесь были утром, ушли на запад. Нет, их было не очень много, но они заперли людей в подвале и ушли, пояснил старый поляк.

— Они приказали нам сидеть молча, — рассказывал старик, — а то придут русские и всех нас расстреляют…

— А кто же вы такие? — Павел с удивлением смотрел на испуганных людей, жавшихся по углам.

— Нас согнали сюда немцы с разных деревень, — сказал старик. — Мы здесь работали на них, занимались хозяйством.

— И вы поверили, что русские вас расстреляют?

— Нет, мы не поверили, мы знаем, что русские бедняков не убивают. А мы все здесь бедняки.

— Правильная политика, батя! — Павел дружески похлопал старика по плечу, улыбнулся и увидел робкие ответные улыбки на лицах скучившихся людей. — С этой минуты вы свободны, сами себе хозяева, можете возвращаться домой.

Старик приложил руки к груди и благодарно поклонился.

— Товарищ старшина, во двор въезжают две «сорокапятки» на конной тяге, — доложил спустившийся в подвал Яцкевич. — Из другого соединения.

— Что там у них? — спросил Павел и, выходя наверх, задержался на ступеньке. — Одну минуточку, граждане латыши и поляки! Сейчас попробуем выяснить обстановку.

Он вышел наружу, и в то же мгновение раздался выстрел. Павел успел ухватить взглядом: посреди пшеничного поля падает, взмахнув руками, немецкий солдат. Другой, точно сайгак, огромными прыжками убегает прочь.

— Кто стрелял?! Откуда здесь немцы? — крикнул Павел.

— Заплутали, должно, — сказал, подходя и поправляя карабин, сержант-артиллерист. — Жаль, другого не достал. Из какого полка, старшина?

Павел не успел ответить: за пшеничным полем, словно из-под земли вырастая, появились вдруг около сотни гитлеровцев. Широкой цепью они шли напрямую к усадьбе, по грудь в пшенице, но пока не стреляли.

— Занять оборону! — скомандовал Павел своим ребятам. И сержанту:

— Выпрягай коней, пушки на прямую наводку!

Разведчики залегли в канаве, приготовившись к бою.

Артиллеристы возились за сараем с лошадьми. Метров двести, не больше, оставалось немцам до усадьбы, но они все шли и шли к ней в полный рост, без единого выстрела.

И вдруг приглушенный, тревожный голос Соколова:

— Товарищ старшина, «ферд» справа!

Павел оглянулся и обомлел: неподалеку из лесочка, перед которым обрывалось поле, тяжело покачиваясь на ухабах, выползал «фердинанд». Он шел прямо на усадьбу.

— Приготовить гранаты! — скомандовал Павел. Он очень опасался, как бы за этой самоходкой не показались еще машины. Тогда несдобровать. Но нет, слава богу, только эта единственная, невесть откуда взявшаяся, шла полем, все набирая и набирая скорость.

— Эй, сержант! — крикнул Павел. — Пехоту мы на себя берем. Ты что, не видишь «ферд» справа лезет? Да живей вы, черти!

Артиллеристы все же успели развернуть орудия навстречу вражеской самоходке, но опередить ее с выстрелом не удалось. Первый же снаряд, выпущенный «фердинандом», угодил в верхний этаж усадьбы и на треть снес его. Заржали, заметались по двору выпряженные лошади. Бурое облако кирпичной пыли повисло в воздухе, а когда уже после второго выстрела пыль немножко осела, Павел даже зубами скрипнул от досады: одно орудие валялось на боку, засыпанное грудой битого кирпича и искореженными обломками перекрытия. Но около другого, невредимого, хлопотал знакомый сержант со своими ребятами.

— Торопись, сержант! — крикнул Павел, следя одновременно и за приближающимся «фердинандом», и за пехотой. Пехота, хотя до нее оставалось чуть больше ста метров, как ни странно, не особенно беспокоила его. Он хорошо знал: когда на тебя прет в полный рост целая орава фашистов, когда они перед тобой как на ладони, а ты надежно укрыт, — тут переживать нечего, главное в таких случаях выдержка и своевременный, точный огонь. В подобных переделках Павлу приходилось бывать не раз, и на этот счет он оставался совершенно спокоен. А что касается точного огня, то его разведчики стреляли отменно, из любого положения, из всех видов стрелкового оружия — и нашего, и трофейного. Ну, а если до рукопашной дело дойдет — тут тоже не оплошают…

Почему-то Павлу очень хотелось, чтобы сначала «сорокапятка» сержанта ударила по «фердинанду», а уж потом он подаст команду открыть огонь по пехоте. Очень беспокоила его эта шальная самоходка. Павел еще раз нетерпеливо оглянулся, точно хотел взглядом поторопить сержанта. Тот припал к прицелу, ловил, должно быть, в перекрестие самоходку: вот-вот громыхнет выстрел. Но и тут, с пехотой, уже нельзя было медлить. Павел выждал еще несколько томительных секунд и негромко скомандовал:

— Огонь!

Будто истосковавшись в томительном ожидании, хлестко ударили одновременно все двенадцать автоматов. Широкая цепь гитлеровцев сразу же разорвалась, поредела, зияя частыми прогалами. Но большинство еще шли в полный рост, по грудь в пшенице, видимо, на какое-то мгновение еще не осознав смертельной опасности, и падали под губительным, плотным огнем. Именно такого момента и дожидался Павел — момента, когда можно ударить наверняка, ошеломить противника, подавить его неожиданностью и смять. Но и стреляя, Павел все ждал, когда ударит «сорокапятка». С «фердинанда», который был уже совсем близко, прозвучал еще выстрел, и опять воздух побагровел от взметнувшейся пыли.

— Сержант, ты что, спятил?! — заорал Павел, выхватывая противотанковую гранату. Она же сомнет нас! — Он уже перестал было надеяться на сержанта, подумав, что у того, должно быть, что-то случилось с пушкой. Но именно в этот момент, когда Павел решил действовать самостоятельно и уже выхватил гранату, сбоку звонко ударила «сорокапятка». Он сразу узнал ее голос, и на душе стало спокойнее. Следом прогремели еще два выстрела. «Фердинанд» завертелся на месте, ревя и взрывая землю, точно разъяренный бык, но вперед не мог продвинуться ни на метр.

Павел обернулся к сержанту и, счастливый, помахал ему рукой. Но тот не увидел этой его благодарности, выпустил еще два снаряда и все было кончено: «фердинанд» замер среди пшеничного поля, ветер срывал с его брони густые, черные космы дыма и уносил к лесу. Выскочившие из люка гитлеровцы не успели даже спрыгнуть на землю: их тут же настигла точная очередь Павла Дубинды.

А пехота — те, кто остался в живых, еще некоторое время лежали в пшенице, не смея подняться, ошеломленные неожиданным встречным огнем и гибелью самоходки. Выжидали и разведчики, лежа в канаве, готовые в любую секунду снова открыть огонь. Потом, когда сержант-артиллерист ударил несколько раз из орудия по полю, над колосьями пшеницы поднялся привязанный к палке белый платок, один за другим стали появляться немцы.

— Откуда они здесь взялись? — спросил Павел у сержанта, с удовольствием с ним закуривая. — И эта «дурочка»? — кивнул он на мертвую самоходку.

— А черт их знает! — устало улыбнулся сержант, смахивая с лица пот. — Заплутали, должно. Заплутаешь: небось не сорок первый год… Жаль вот орудие теперь чинить надо.

— Ничего, починишь свое орудие. Зато, гляди вон, сколько гавриков топает к нам. Тепленькими берем…

Разведчики построили пленных в колонну, те возбужденно о чем-то галдели и было видно, что они довольны тем, как для них обернулось дело, что остались в живых и не надо больше таскаться по непроходимым лесам и болотам, ждать каждую минуту гибели от руки русских солдат или партизан. Они и в самом деле оказались, как и предполагал сержант-артиллерист, заплутавшими — потрепанная в боях стрелковая рота, отбившаяся от крупного соединения и заблудившаяся в лесах и болотах. Правда, еще добрая половина этой потрепанной роты осталась навсегда лежать на пшеничном поле возле усадьбы — около полусотни вражеских солдат пали здесь под огнем разведчиков.

…Павел Дубинда возвращался из ночной вылазки. Сейчас встреча с врагом никак не нужна разведчикам: на волокуше они тащили ценный груз — пленного офицера, и сами были измотаны до предела. И, как понимал Павел, вряд ли годились для хорошего боя, если бы такой вдруг случился.

Ночь уже шла на убыль, небо на востоке, за вершинами деревьев, чуть посерело, но внизу под самыми ногами все еще держалась темень. Хлюпали «мокроступы» по болотной жиже, тяжело скользила волокуша. Не переставал сыпать мелкий, холодный дождь. Усталые, продрогшие, вымокшие до нитки, разведчики шли в нескольких шагах друг от друга — рядом держаться было опасно.

На плече у Павла висел планшет, взятый в землянке у пленного офицера. Несмотря на нечеловеческую усталость, на душе было светло — задание выполнено даже в таких сложнейших условиях местности, о которых и сами разведчики не предполагали, отправляясь в ночной рейд. Осталось совсем немного до дома. А утром они сдадут командованию «языка» — кое-что этот офицерик знает, конечно… — и сразу же отправятся в свою землянку, заснут мертвецким сном. Если не будет нового срочного задания…

Вскоре одному из батальонов полка предстояло идти в наступление, нанести внезапный удар по врагу — данные разведки, показания пленного офицера оказались очень нужными для проведения такой операции. Но батальону идти надо было этими же самыми непроходимыми болотами, где не спасают, как убедились разведчики, даже «мокроступы». А на них, на эти самые «мокроступы», очень рассчитывал комбат. И тогда Павел Дубинда предложил ему свой испытанный на практике метод.

— Болотные черти! — воскликнул обрадованный комбат, когда Павел со своими ребятами продемонстрировали перед ним метод переката. — Дорогие мои болотные черти! Да вам цены нет!

Они стояли запыхавшиеся, грязные с головы до ног— и счастливые. Болотная жижа стекала по их лицам, по одежде.

— Да теперь мы это чертово болото одним махом одолеем! — комбат смотрел на них восторженными глазами.

Разведчики, смущенные, улыбались. И видели ответные улыбки на лицах бойцов, наблюдавших за ними вместе с комбатом.