Матрос с «Червоной Украины»

НОЧНОЙ РЕЙД

Наступил последний военный март, земля уже освобождалась от снега, пригретые теплым весенним солнцем, просыхали поля и проселочные дороги. В полдень жарко припекало, но по ночам еще стойко держалась прохлада. Чистое, молодое небо было густо усеяно звездами, так тихо и покойно сияющими в ночной темноте, что, глядя на них, прислушиваясь к непривычной тишине, невольно хотелось верить: ничто на земле, приготовившейся к обновлению, не может нарушить этот царящий покой. Но ночное затишье было обманчивым, временным. Наши части рвались к Кенигсбергу, подковами охватывали отступающие группировки немцев, отрезая им пути к отходу. Однако гитлеровцы, за редким исключением, не только не спешили сложить оружие, но напротив, предчувствуя близкий конец, то что и своя, немецкая земля уходит у них из-под ног, ожесточенно сопротивлялись.

В эту темную и тихую мартовскую ночь взводу разведчиков гвардии старшины Павла Дубинды был дан приказ: срочно выяснить, что делается в ближайшем поселке, который стоял на пути полка. Группа выступила немедленно. Быстро и бесшумно двинулась вперед. Шли молча под лениво моросящим дождем, ничто не нарушало ночной покой. И лишь когда до поселка оставалось километра полтора-два, оттуда стал доноситься какой-то неясный шум.

Через каких-нибудь полчаса разведчики уже лежали в придорожных кустах, наблюдали за проселочной дорогой, на которой творилось бог весть что. Видать, дождь здесь шел давно, проселок развезло и теперь по нему, завывая и рыча моторами, тяжело двигались машины с орудиями. В кузовах покачивались каски сидевших ровными рядками солдат, тускло поблескивая при лунном свете. Машины буксовали, скаты елозили по скользкой, будто намыленной дороге. Шофера распахивали дверцы кабин, высовывались наружу, отчаянно бранясь.

— Улепетывает фриц, — тихонько сказал Павел, следя за дорогой. — Пятки смазывает.

— Ударить бы сейчас, — жарко шепнул лежавший рядом Соколов.

«Надо определить длину колонны, численность машин, орудий», — Павел послал в хвост и голову колонны по два человека и, когда они скрылись, сердито бросил Соколову:

— Тебе бы только ударить… Ударишь, а как аукнется?

Но внутренне, хоть и не согласившись с Соколовым и даже одернув его за чрезмерную горячность, Павел и сам подумал о том же — ударить сейчас по колонне отступающих гитлеровцев было бы очень кстати. Соблазн был велик. Однако Павел понимал, что можно загубить более важное дело, о котором наверняка позаботится командование, когда получит сведения от разведчиков. Даже если он со своими ребятами и даст сейчас хороший бой немцам — а что бой может стать удачным, Павел не сомневался ни на минуту: бездорожье, скопище машин с орудиями, надежная темная ночь, внезапность, все это как нельзя лучше было на руку, — то и это вряд ли оправдает его действия.

За многие месяцы работы в разведке он усвоил железное правило — настоящий разведчик обязан понимать, видеть, что может таиться за небольшим, хоть и явным успехом, Сколько раз приходилось сдерживать себя, охлаждать пыл у подчиненных, уходить незамеченными от, казалось бы, верного дела, когда можно порядком потрепать немцев. И все ради той же перспективы… Вот и сейчас самый что ни на есть подходящий случай для неожиданного и верного удара. И разведчики — Павел это чувствовал — накалены для такого боя. Но у него имеется совершенно четкий приказ: выяснить, что делается в поселке, и немедленно доложить. А приказ — превыше всего, святое дело, и не было еще ни одного случая за все годы флотской службы и войны, чтобы он хоть раз нарушил его. Конечно, приходилось вступать в схватки с гитлеровцами, когда согласно приказу этого и не следовало делать. Но ведь то было неизбежностью, когда иного выхода практически не существовало! А теперь?

— Вот что, Соколов, — распорядился Павел, когда разведчики возвратились и доложили о своих наблюдениях, — бери с собой еще одного человека и немедленно возвращайся в полк. Тут дело крупное. Доложишь, что немцы оставляют поселок, отходят на северо-запад. Очень много машин, орудий, живой силы. Одним словом, сам все видишь…

— Не самое умное — ударить по ним сейчас, — заключил Павел. — Выполняй!

— Есть, товарищ старшина!

— И поточнее доложи обо всем. А мы с другой стороны поселка зайдем, уточним, что там делается. Как разберемся, пришлю и оттуда кого-нибудь с докладом. Так и сообщи.

^{Тимофей Григорьевич Куликов (слева), помогший П. X. Дубинде выбраться из фашистской неволи, и Павел Христофорович Дубинда. Херсон, 1973 г.}

Соколов с напарником отползли за кусты, минуту-другую Павел еще чутко улавливал шорох, который они оставляли за собой. Потом все стихло. А на проселочной дороге все ревели машины, ругались на чужом языке шофера. Но ни огонька не просачивалось оттуда, из темноты: боясь, что их обнаружат, гитлеровцы тщательно соблюдали светомаскировку. Лишь силуэты машин, орудий, солдат, сидевших в кузовах, различались довольно четко. И даже угадывались дома поселка, стоявшие за обочиной. Ни в одном из них также не было огней: жители, знать, ушли отсюда или попрятались по погребам, видя, что немецкие части отходят. А может быть, им запретили зажигать свет, и они сидели в темноте, со страхом прислушиваясь к тому, что делается на улице, дожидаясь своей участи.

— За мной, ребята! — Павел чуть приподнялся и, скрываясь за кустарником, побежал вдоль дороги, забирая правее, в обход, подальше от опасного места.

Они обогнули поселок с юго-восточной стороны, вышли к таким же затемненным и будто бы вымершим домам. Странно, но здесь, огибая подковой окраину, шла асфальтированная дорога. Не просохшая еще после дождя, она маслянисто поблескивала в лунном свете, шла вдоль палисадников, забирала влево и уползала в небольшой лесок, стоявший неподалеку темной стеной.

— Почему же фрицы на проселке вязнут, когда здесь такой проспект пустует? — недоуменно присвистнул Просолов. — Что-то тут, братцы, не так…

— Дорога-то на восток уходит, а они чешут на запад, — ответил насмешливо Павел. — Не по пути, знать…

— Они сейчас чешут кто куда, ни черта не поймешь! — произнес Яцкевич. — Круговорот какой-то, а не война: то в одну сторону пятки смазывают, то в другую… — Он притих на мгновение, и вдруг рука его напряженно стиснула локоть Павла. — Гляди-ка, старшина, какой-то тип на велосипеде катит. Видишь?

Павел пригляделся к дороге, куда указывал Яцкевич. Из-за крайнего дома, видимо, из леска, выкатил велосипедист. Он не особенно спешил, ритмично крутил педалями, за спиной торчал ствол автомата. Что-то уж слишком спокойной была его езда, точно он выехал на прогулку. Конечно, он ничего пока не подозревал и катил навстречу своей судьбе.

Если считать формально, разведчики вполне выполнили задание и со спокойной совестью могли возвращаться в полк. Подсознательно Павел чувствовал, однако, что сведений об оставлении поселка противником, о его отходе на северо-запад не то что не достает, но они могут быть еще точнее и объемнее. Потому-то он и повел своих разведчиков на другую сторону поселка, отправив Соколова с напарником в полк с докладом о движении вражеской колонны. И еще Павел надеялся на счастливый случай — вдруг подвернется «язык»?

В такой сложной обстановке, когда совершенно незнакомые, чужие места, черный без единого огонька, будто вымерший поселок, беспросветная ночная глухомань, в которой движутся вражеские части, — не очень-то просто разобраться. Кто знает, может, эта колонна машин с орудиями и пехотой, что буксует сейчас на размытой весенними дождями дороге, может, она вовсе и не отходит, а делает какой-нибудь хитрый обходный маневр? Для получения более точной информации в такой обстановке совершенно необходим «язык». И вот сама судьба посылает его в руки разведчиков в образе беспечного велосипедиста…

«Птица, конечно, нежирная, — прикидывал Павел, следя за ним, — так, замухрышка. Офицер вряд ли на велосипеде поедет. Но на безрыбье и рак — рыба…»

— Просолов, берем без шума, — распорядился он. — Кляп в рот — и в палисадник.

— Есть! — отозвался Просолов и тут же исчез, перемахнув на другую сторону дороги.

«Но почему он так спокоен в этой своей езде? — недоумевал Павел, наблюдая за приближающимся велосипедистом. — Ведь по самой середине дороги катит, стервец. Как к теще на блины! Значит, что-то дает ему право на такую уверенность?»

Павел не получал задания взять «языка», однако сейчас был как раз тот самый случай, когда ему самому, исходя из конкретной обстановки, приходилось «корректировать» приказ командования. Он ни на минуту не заколебался в своем решении — так надо, и за это его никто не осудит.

Немец-велосипедист был уже совсем близко. Слышалось шипение шин по мокрому асфальту. Вот он поравнялся с палисадником, за которым затаились разведчики. И вдруг в тишине раздался резкий удар — из кювета, с той стороны, метнули в колеса палку, — затем грохот падающего велосипеда, легкий, изумленный вскрик очутившегося на асфальте гитлеровца.

Через несколько минут Павел уже допрашивал пленного в доме. Тот был напуган и растерян. Совсем мальчишка, лет восемнадцати. Глаза зло сверкали, он что-то возбужденно лопотал, то и дело трогал на щеке ссадину. Он не знал ни одного слова по-русски. Это усложняло дело. В конце концов разведчики кое-что смыслили по-немецки. Удалось выяснить, что этот юнец — отъявленный негодяй. Он все пытался выкрикнуть, что русские обречены, все равно проиграют войну. Гитлер, дескать, приведет немецкую нацию к победе. И стискивал при этом в кулак худые, грязные пальцы, огрызался как затравленный зверек. Ему зажимали рот, чтобы не орал — услышит кто-нибудь ненароком — грозили, обозлившись, автоматом, но он лишь нагло усмехался при этом, показывая, что ему наплевать на смерть, что умереть он готов хоть сейчас, достойно, по его понятию, как полагается настоящему арийцу.

— Дура ненормальная! — обозлился Павел. — Сопляк!

— Гитлерюгенд, — заметил Яцкевич, понимавший лучше всех по-немецки.

— Я, я! — бил пленный себя в узкую грудь. Я — гитлерюгенд!

— Ну и дурак! Титьку бы тебе еще сосать, молоко на губах не обсохло!

— Во как фюрер молодняк обработал, — сказал Яцкевич. — В огонь и в воду за него полезут.

— Полезут, сволочи! — Павел взял пленного за плечо левой рукой, почувствовав, какое оно худое, без всякой силы, тряхнул слегка, точно опасаясь, чтобы не рассыпалось. — Щенок! Дунь — улетишь за версту! А еще воевать собрался, победить со своим придурком-фюрером. Ты куда катил на своем тарантасе? Отвечай!

Пленный захлопал глазами, не понимая, чего от него требуют. Потом, опять обозлившись, что-то горячо заговорил, тыкая пальцем в сторону шоссе, откуда приехал.

— Он говорит, что скоро оттуда подойдет новая часть, и мы все равно погибнем здесь, — с трудом' перевел Яцкевич. — Все до одного погибнем.

— Вот за это спасибо ему! — засмеялся Павел, довольный таким неожиданным оборотом. — Он, звереныш, даже не подозревает, какую услугу нам оказывает. Что он еще там лопочет?

— Приблизительно так: эта часть очень сильная, соединится с артиллерией, и тогда в этих местах русским дадут бой, после которого им уже не оправиться, и придется опять отступать, как в начале войны. Отступать до самой Сибири.

Разведчики сдержанно засмеялись. Пленный зыркнул на них с презрением и дал понять, что разговаривать больше не намерен.

— Ну и ну! — Павел покачал головой, насмешливо глядя на немца. А сам мысленно прикидывал: «Врет или не врет, паразит? Да, но откуда бы ему тогда знать о колонне с орудиями? Нет, должно быть, все же не врет, просто со злости брякнул… А тогда выходит очень серьезная картина. Получается, что автоколонна с орудиями действительно не отходит, а совершает какой-то хитрый маневр (о чем он было и сам подумал недавно) и, возможно, как раз для того, чтобы соединиться с этой самой новой частью, о которой с такой гордостью упомянул пленный. Соединиться и встретить наши наступающие войска. Ну, а если он все же брешет? Под угрозой такой сволочонок ни черта не скажет, хоть на плаху пойдет за своего сатану… Значит, нужны дополнительные сведения. А где их взять?»

И все-таки Павел почувствовал, что этот бесенок не врет — именно из-за своей дикой озлобленности не врет. И ему пришла счастливая мысль.

— Попробуй-ка выманить у него, — сказал он Яцкевичу, — как скоро будет здесь эта новая часть? Дескать, успеем ли мы унести ноги отсюда. Да разозли его, иначе он ни черта не скажет.

Яцкевич, с трудом подбирая слова, заговорил с пленным, замахал у него перед самым носом кулаками, но тот только засмеялся ему в лицо. В глазах у него вспыхнули победные искорки. Яцкевич вдруг расхохотался, шлепая себя ладонями по ляжкам.

— Я ему, — пояснял он, не переставая хохотать, — я ему по-другому, старшина, толкую: пока, мол, ваша липовая новая часть притопает, наши успеют подойти, и от нее ничего не останется. И артиллерию тоже в два счета накроем.

— Ну, а он что? — разведчики не успевали уследить за их разговором, с напряженным интересом следили за ними.

— Видите, слюной брызжет? Наши, говорит, будут здесь через два часа, а то и раньше. А русские, у вас, дескать, скверная организованность. Если обещают прийти сегодня, значит, не придут и завтра.

— Вот сучонок! — обозлился Павел. — Неужели так человеку можно мозги вывихнуть? В погреб запереть! Пускай поразмыслит, пока мы тут разберемся.

Тихо было кругом, только на дальней стороне поселка все слышался приглушенный шум — все еще буксовали на проселке автомашины с орудиями.

«Соколов уже добрался, конечно, в полк, доложил обо всем, — размышлял Павел. — Там уже наверняка принимают какие-то меры, готовятся нанести удар по колонне. В этом смысле все обстоит нормально, но ведь в полку не знают, что с другой стороны к поселку вот-вот подойдет новая вражеская часть. И возможно, как пригрозил этот пленный мальчишка, она в самом деле идет на соединение с колонной? Тогда обстановка серьезно меняется, и надо принимать какое-то срочное решение. Послать кого-нибудь в полк с донесением? А если этот паршивец припугнул только — и все? Нет-нет, надо самому во всем убедиться и тогда уж решать. А то таких дров наломаешь…»

Павел разбил группу надвое, решил пройти немного вперед, навстречу этой, пока еще не существующей новой части. Они оседлали дорогу с обеих сторон — по пять человек с каждой — и осторожно двинулись к крайнему дому, за которым почти сразу начинался лесок.

— Если что, без моей команды не стрелять! — уже на ходу предупредил Павел.

Он все жалел, что так и не удалось выжать из пленного одну немаловажную деталь — откуда и куда тот ехал на своем велосипеде? Или не хотел сказать, или на самом деле не понимал, паршивец, когда спрашивали об этом. А что с ним сделаешь? Не поставишь же его к стенке. Конечно, и сбрехнуть мог, как дважды два. Потому Павел и в полк решил не отправлять его — наплетет там невесть что. В «языках» тоже надо толк понимать… Нет-нет, только самому во всем убедиться — потом уж бить в колокола.

Разведчики дожидались, укрывшись в придорожных канавах напротив крайнего дома. На востоке чуть заметно серело, хотя до настоящего рассвета было еще не близко. Павел уж решил про себя, что прождет еще с полчаса, не больше и надо будет уходить. А то, чего доброго, из охотников и самим немудрено в дичь превратиться — места все же бойкие, не леса непроходимые, не болота топкие, какие в Белоруссии пришлось встретить…

И вдруг с той стороны, из леска, послышалось тонкое пожуживание мотора — словно шмель сердито гудит.

«Легковушка», — сразу определил Павел, прислушиваясь. Он знал, что не ошибается: столько приходилось в засадах определять по звуку, что за машина идет… Сейчас его удивляло другое: почему же легковушка идет одна? И это было загадкой, которая не поддавалась ему и от этого настораживала вдвойне.

— Кажется, «оппель», — произнес кто-то из разведчиков и, точно уловив озадаченность Павла, добавил — Один идет, без охраны.

— Считают, что дома у себя, — сказал Яцкевич. — Этот велосипедист тоже катил, как на прогулку.

— Внимательно слушать! — оборвал Павел разговоры, подумав, что Яцкевич, в общем-то, прав: здесь немцы пока спокойны. И не подозревают небось что у них перед самым носом делается… Иначе так вольно не вели бы себя. — Приготовиться! — легонько, но так, чтобы слышали и на той стороне дороги, крикнул он. — Огонь только по команде! Слушать внимательно!

Одинокое жужжание мотора нарастало, но было размеренным, монотонным — дорога, знать, шла ровно, без подъемов и спусков. Нет, ничто не говорило о том, что следом идут еще машины и мотоциклы. Машина с каждой минутой приближалась к поселку. Судя по всему, машина была военной, другой тут, во фронтовой полосе, делать нечего. Значит, рассуждал Павел, едет не какой-нибудь паршивый гитлерюгенд — те на велосипедах катают, — а бери чином повыше: наверняка офицер. А такой язык сейчас — чистое золото…

«Точно: «оппель»! — уже ясно различил Павел, когда машина почти поравнялась с крайним домом и находилась в каких-нибудь тридцати метрах. И крикнул приглушенно:

— По скатам бейте! Огонь!

Короткие автоматные очереди разорвали предрассветную тишину. Завизжали покрышки по асфальту; то ли их прошило пулями, то ли водитель резко затормозил. Машина пошла юзом, разворачиваясь радиатором прямо на Павла, и он ударил по лобовому стеклу очередью, беря чуть правее, туда, где находится шофер. Павел увидел, как брызнули осколки, и машина, совсем потеряв управление, вильнула влево, опять на середину дороги, еще несколько метров прошла юзом и остановилась. Мотор заглох.

— За мной!

Пригнувшись, Павел тенью метнулся к машине. Следом — разведчики. С другой стороны дороги — еще пятеро. Прильнул к боковому стеклу, мгновенно ухватил взглядом: шофер, уткнувшись лицом в баранку, неподвижно сидел с обвисшими вдоль тела руками, рядом с ним на сиденье застыл сраженный наповал офицер в фуражке с высокой тульей.

«Ах ты, черт возьми! — выругался Павел. — И этого зацепил. Он же мне живой нужен…» — И в сердцах, в непростительной обиде на самого себя, на свою оплошность с силой рванул заднюю дверцу, за которой еще не успел ничего разглядеть — стекла в задней части кузова были зашторены.

— Назад, старшина! — выкрикнул кто-то рядом, налегая на дверцу плечом, стараясь ее захлопнуть.

И только тут Павел увидел за сдвинутой на сторону шторой свирепо оскаленную собачью морду. Огромная овчарка, рыча, кидалась изнутри на стекло, в одно мгновение растерзав шторку, в лютой ярости билась сильной грудью о дверцу, пыталась вырваться наружу. На заднем сиденье он заметил жавшегося к дальнему углу человека в офицерской фуражке и реглане, пытавшегося выхватить из-за пояса пистолет. С другой стороны стекло оставалось зашторенным, разведчики не могли его видеть оттуда.

— Дверцу! Левую дверцу рвите! — крикнул Павел. — Не стрелять!

Но дверца оказалась закрытой на замок, ее трясли так, что ходуном ходил весь тяжелый корпус машины, но она не поддавалась. Тогда Павел распахнул переднюю дверцу, тело убитого офицера вывалилось наружу. Овчарка метнулась через спинку сиденья на Павла. Он чуть отпрянул и дважды выстрелил ей в голову. Взвизгнув, собака рухнула на дорогу и затихла.

— Руки! — скомандовал Павел, направив автомат на офицера. — Бросай оружие, гад!

Тот руки не поднял, лишь с каким-то брезгливым презрением швырнул к ногам Павла браунинг.

— Кто вы такие?! — с возмущением, без всякого страха и довольно спокойно сказал офицер. И, уже повысив голос, выкрикнул — Как вы смеете?! Прочь!

— Вылазь к чертовой бабушке! — приказал Павел. — По-нашему лопочешь? Очень даже кстати. Сейчас и потолкуем… Ребята, вытряхните его из катафалка! Машину в кювет, а его в дом — поглядим, что за птица.

Оставив несколько человек у дороги для наблюдения, Павел вошел в дом. Здесь, как и в других домах поселка, были видны следы поспешного бегства: вся мебель цела, широкая кровать аккуратно застелена, в застекленном шкафу так ж© аккуратно расставлена посуда. На кухонном столе горка чистых тарелок, остатки еды и лишь на полу валялись обрывки газет, какое-то тряпье — видать, хозяева захватили с собой только самое необходимое.

Офицер вел себя довольно странно, держался независимо, точно не в плену оказался, а пришел к себе домой. Он уселся в глубокое кресло и вопросительно, даже с некоторым вызовом оглядел разведчиков, их грязные маскхалаты и телогрейки.

— И что же дальше? — спросил насмешливо, с заметной издевкой в голосе.

Павел часто удивлялся тому, что многие немецкие офицеры, с которыми ему приходилось иметь дело — а их было не так уж и мало — неплохо владеют русским языком. С одной стороны, это облегчало задачу — можно кое-что выжать из них на первых порах. Позже в штабе, куда их обычно доставляли разведчики, они давали соответствующие показания. Ну, а ему очень и очень бывает необходимо пообщаться с ними, со свеженькими — время зачастую не терпит, кое-что надо знать незамедлительно… Но с другой стороны, он люто ненавидел их за то, что они говорят по-русски: значит, заранее изучали! Нет, не с добрыми целями изучали, не для того, чтобы лучше узнать русский народ, его культуру, обычаи, а чтобы командовать им, распоряжаться, повелевать. Выходит, и это предусмотрели…

Так рассуждал Павел. И вот сейчас перед ним сидел один из них. Сидел в глубоком кресле, надменно посматривая на разведчиков.

— Встань, шкура! — вне себя, еле сдерживаясь, шепотом выкрикнул Павел, ухватив офицера за плечо. — Встань и сними реглан! Я посмотрю, кто ты такой есть! А не то…

— A-а, понимаю, — невольно поднимаясь и бледнея, но в то же время с презрительной усмешкой оглядывая грязные, затасканные телогрейки и шинели разведчиков, произнес офицер. — Я понимаю: берите. Но это мародерство!

На реглане у него не было погонов, и Павел, желая убедиться, в каком он звании, отдернул меховой отворот — на кителе, под ним, сверкнул плетеный генеральский погон.

— Об эту шкуру твою фашистскую ноги побрезгую вытереть, — с презрением сказал Павел. — Куда ехал? Откуда? Отвечай! — И направил в грудь генералу автомат.

Разведчики молча смотрели на пленного.

Он, видимо, понял, что такой разговор может принять слишком серьезный оборот, оправил реглан и уже сговорчивее, но с достоинством произнес:

— Я генерал. Вы не имеете права так обращаться со мной!

— Вздернуть бы фашиста сейчас на дереве, — угрожающе сказал Яцкевич. — Прикажи, старшина!

— Вы не посмеете! — возмущенно воскликнул генерал. — Вам придется отвечать за самоуправство!

— Перед кем? — усмехнулся Павел, почувствовав испуг в его голосе. — Мы здесь судьи: сами осудим, сами и приговор приведем в исполнение. Отвечай, откуда и куда ехал?

— Я высший командный состав. Вы, солдаты, не имеете права меня допрашивать! На такие вопросы я могу отвечать только равным по званию.

— Ишь, гусь какой, — засмеялся Просолов, — заговорил… Может, прикажешь тебя к самому товарищу Сталину доставить? А на березу, значит, не желаешь?

— Могу дать ценные сведения, — вытягиваясь по-военному и решительно вскинув голову, произнес генерал. Он, видимо, и в самом деле поверил, что разведчики могут вздернуть его. — Этой дорогой скоро пойдут механизированные части. Но полные сведения я дам только вашему командованию. — Сделал небольшую паузу, взглянул на Павла и, недоуменно пожав плечами, спросил — Но как вы здесь оказались? По нашим сведениям, ваши части еще далеко. Вы не должны быть в этом районе…

— Это по вашим. Потому так и ехали свободно, без охраны?

— На все другие вопросы я буду отвечать только вашему командованию.

— Да уж ответишь, никуда не денешься. Жить-то небось хочешь… Доставить его в штаб! — распорядился Павел. — Двое останутся со мной, проследим за дорогой до рассвета: кажется, тут и на самом деле что-то предвидится… Остальные — в часть. — Кинул взгляд на генеральские сапоги, покачал головой, представив по какой грязище ему придется тащиться. Усмехнулся — Ничего, дотопаешь, ваше гитлеровское превосходительство, — здесь недалеко. Да и земля под ногами теперь своя у тебя, немецкая — может, удержит, не провалится.

— Товарищ старшина, а что с этим делать, со зверенышем, которого в подвале заперли?

— Пускай посидит, может, одумается. Освободим поселок, сдадим куда надо. Не до него сейчас. А теперь срочно в полк. Пуще глаза генерала беречь — важная птичка в сети залетела.

…Нашему командованию гитлеровский генерал сообщил, что является командиром мотомеханизированного соединения, которое по приказу свыше отходит северо-западнее, чтобы соединиться с другими частями и дать неожиданный, встречный бой русским. Он сообщил также, что его соединение через полтора-два часа будет в поселке, где он так неожиданно попал в руки русских разведчиков. И генерал, предвидя близкий разгром немецких войск, полагая, что уже ничего нельзя поправить в проигранной войне, понимал, что настало самое время подумать и о собственной судьбе, — не соврал, дал весьма точные показания: через два часа мотомеханизированное соединение действительно подходило к поселку по той самой асфальтированной дороге, на которой ночью, перед самым рассветом провела операцию группа разведчиков под командованием гвардии старшины Павла Дубинды.

Но войти в поселок растянувшейся длинной колонне так и не пришлось. Наши артиллеристы внезапным и точным огнем подбили головные и хвостовые машины с орудиями, заперли колонну на узкой дороге. Образовалась пробка. Шофера, пытаясь хоть как-то выйти из положения, норовили развернуть машины. Трещали, ударяясь, борта грузовиков, орудия скатывались в кювет, опрокидывались, задирали в небо стволы. Бросая технику, спасаясь от артиллерийского огня, гитлеровцы кинулись в лес. Но там их встретили автоматным огнем.　

Вскоре дорога совсем обезлюдела. Лишь в хаотическом беспорядке, словно скучившееся стадо, смешались на ней тягачи, машины, орудия. На некоторых грузовиках еще работали моторы — шоферы так и не успели их выключить…　

Пожалуй, об одном только пожалел Павел после этого успешного боя. Примерно через полчаса, когда уже все затихло, неожиданно появились немецкие самолеты и вдребезги разнесли свою же колонну; то ли приняли ее за чужую, то ли узнали каким-то образом, что она оказалась в руках русских. И Павел пожалел, что ни за что, ни про что загублена хорошая техника, ее вполне можно было повернуть против немцев…　

Этим же утром была разгромлена и вражеская автоколонна, которая почти всю ночь буксовала на размытой дождями проселочной дороге…