Матрос с «Червоной Украины»

ГОРЯЧИЙ ПЛАЦДАРМ

Они первыми из всех бойцов и командиров полка вышли на берег Западного Буга. Было утро, раннее июльское утро сорок четвертого года. По небу скользили сизые облака, и вода в реке казалась свинцовой. Вражеский берег будто вымер, лишь нет-нет да и взмывали над ним дикие утки и уносились прочь.

Разведчики стояли в прибрежных кустах, которые подступали к самой воде, и молча, взволнованно смотрели на другой берег. Потом Павел, точно боясь спугнуть тишину, вполголоса произнес:

— Западный Буг, ребята. Чужая, уже не наша земля лежит за ним. Представляете, какой это день?!

— Долго шли к нему, — сказал задумчиво Соколов, словно бы выражая мысли всех. — Это же такой праздник!

— Если считать с первого дня — три с лишним годика, — вздохнул Яцкевич. — Даже не верится, что такое вынесли. Подумать только!

— Теперь на чужой земле-то все полегче будет воевать, на своей меньше горя останется. — Павел смотрел на другой берег и как-то странно и непривычно было думать о том, что вот за этой рекой уже начинается другая страна и что по ней теперь, должно быть, пойдет война дальше, на запад. Непривычно и странно здесь было то, что действительно вот уже три с лишним года топтали гитлеровцы нашу землю, а теперь как бы в один день пришел этому конец и словно бы начинается с этого рубежа совсем другая война, и воевать, конечно, будет легче, чем прежде.

Неприветливо, угрюмо катил свои воды Западный Буг. Небо было наглухо зашторено тучами. Солнце и не думало показываться. Деревья сиротливо жались к воде. Сумрачное, неуютное утро… И все же светло было на сердце у разведчиков — еще бы, первыми увидеть чужой берег! — и когда они вернулись в расположение полка и сообщили об этом, там их встретили восторженно. Конечно, гвардейцы знали, что скоро выйдут к реке, что до нее остается всего несколько километров, и все же сообщение разведчиков, уже побывавших там и видевших все своими глазами, явилось для них настоящей радостью. Этого часа ждали давно, к нему шли долго, с трудными кровопролитными боями, теряя боевых друзей, — и вот этот час наступил. Все понимали: скоро наши части форсируют Западный Буг, и война навсегда уйдет с родной земли, уставшей от слез и страданий…

Павел Дубинда доложил о выходе к реке командиру полка Свиридову. Выслушав доклад, полковник сразу же отдал распоряжение:

— Надо немедленно найти брод, старшина. Вы понимаете, как это важно сейчас найти хороший, надежный брод?

— Так точно, товарищ полковник! — Павел видел, что и сам командир полка несколько взволнован сообщением. — Разрешите выполнять?

— Нет, сначала короткий отдых, — глядя на усталое лицо старшины, сказал полковник, — а потом за дело. Прощупайте как следует. Как широка здесь река?

— Метров триста, может, чуть меньше.

— Хорошо бы найти более узкое место.

— Попытаемся, товарищ полковник. Если такое есть, обязательно нащупаем.

— Как настроение у ваших бойцов?

— За Бугом — чужая земля, товарищ полковник!

— Понимаю… Ну идите. Желаю удачи.

Это была кропотливая, изнурительная работа, требующая не только огромной физической выносливости, но и великого терпения. Ни о каких плавсредствах не могло быть и речи — раздобыть их негде. Разведчики с вырубленными вагами спускались в холодную воду и метр за метром прощупывали речное дно. Когда вода доходила до подбородка, а глубина продолжала увеличиваться, возвращались назад, забирали на несколько метров в сторону — и все начиналось сначала. Иззябшие, с посиневшими от холода лицами, разведчики упрямо метр за метром прощупывали илистое дно, временами приходя в отчаяние от этой, казалось бы, бессмысленной затеи. Ну, а если тут брода и вовсе нет? Что тогда? Ведь можно еще и день, и два, и месяц понапрасну изводить себя… Так с сомнением начинал думать Павел Дубинда, глядя на равнодушную, непокорную реку. И действительно, Западный Буг в этих местах, словно бы показывая крутой нрав, никак не хотел выдавать своей тайны. Отыскивать брод приходилось только в ночное время. Остерегаясь вражеских осветительных ракет, которые нет-нет да и взлетали с того берега. Днем немцы легко могли обнаружить разведчиков и перестрелять их в воде. На третьи сутки даже сам Павел Дубинда стал терять надежду на успех. Он понимал: никто его не обвинит в том, что брода здесь нет. Такова уж река, и ничего с ней не поделаешь. И все же Павел не мог представить, как возвратится в полк с пустыми руками и виновато доложит: «Не нашли, товарищ полковник». А ведь от тебя и твоих ребят зависит, как сложатся в дальнейшем бои для всего полка, а возможно, и целой дивизии. Когда тебя ждут с нетерпением и надеждой, не оправдать этой надежды — просто немыслимо!

Днем разведчики лежали в кустах, следили за противоположным берегом₍ прощупывали, насколько возможно, реку визуально. Молчали, удрученные неудачей. Да и что говорить, когда яснее ясного: не пропустит Западный Буг в этом месте, хоть ты лопни. Но ведь такого еще не было, чтобы взвод Павла Дубинды не выполнил задания командования!

— Что же делать, старшина? — как бы невзначай спросил Соколов, вытирая подряблевшие от воды руки. — Время-то идет, третьи сутки рыскаем.

— Идет, — нехотя согласился Павел. — Время идет, а дело стоит. — Он заметил, что и у других ребят такие же подряблевшие руки, на свои взглянул — ничуть не краше. И сказал — Брод-то все равно надо найти…

— Даже если его нет?

— Даже если нет! — резко произнес Павел. — Не можем же мы с пустыми руками вернуться? Нас ждут, на нас надеются, а мы… — Он понимал: зря горячится, слова его остаются лишь словами, и начинал злиться на самого себя за то, что не может предложить ничего конкретного. А ведь именно он, командир, должен решить, как действовать дальше, от него в первую очередь зависит успех дела.

«Где же выход? — размышлял Павел. — Может, ниже по течению взять? А может, — выше? Сам дьявол не разберет, где тут брод и есть ли он вообще. Когда за «языком» идешь, за «передок» — там дело конкретное, хоть и опасное, а порой и жизни стоит… А здесь черт знает что! И какой только работенки война не подкидывает нашему брату-разведчику… Но нельзя же сидеть целыми днями, ждать у моря погоды. В самом деле, сколько уж рыскаем без толку, пора бы и честь знать— в полку небось заждались…»

— Вот что, — сказал он Соколову, — бери половину людей и леском иди вниз по реке, а я с остальными — вверх. С таким расчетом, чтобы через пару часов сюда вернуться. Может, что и высмотрим, только не удаляйся: брод нужен здесь, неподалеку.

Группы разошлись в разные стороны вдоль берега, скрываясь в редколесье. Все так же безмолвной и пустынной оставалась река, ничто не нарушало покой ее берегов и, казалось, на многие километры вокруг нет ни единой живой души.

Когда Павел Дубинда со своими ребятами вернулся на прежнее место, так ничего и не обнаружив, группа Соколова уже поджидала их. Рядом с разведчиками сидел седобородый старик. Он внимательно смотрел на Павла, видимо, сразу угадав в нем командира, но в глазах у него не было страха.

— Это старый поляк, — доложил Соколов. — Мы встретили его километрах в двух ниже по реке.

— Откуда он? — спросил Павел, внимательно приглядываясь к старику. — Как сюда попал?

— Расспроси сам. Нам он уже все рассказал — пусть теперь расскажет тебе. Убедимся еще раз…

— Кто вы? — спросил Павел, глядя старику в лицо. Хорошее лицо: твердый взгляд, уверенность и решительность в чистых, выцветших от долгой жизни глазах. — Сидите, сидите, — остановил он, видя что тот стал подниматься.

— Я — поляк, — на ломаном русском языке ответил старик, делая ударение на первом слоге. — Я плохо говорю по-вашему, но я хорошо думаю по-вашему. Я — крестьянин.

— С того берега?

— Да, да, с того. Там фашисты издеваются над нами. — Старик поднялся, сжал маленькие, сухие кулачки. — Они обесчестили мою единственную дочь. Но у меня нет сил отомстить.

— Ничего, батя, успокойся, — сказал Павел, тронув его за слабое плечо. — Мы рассчитаемся за твою дочь, у нас сил хватит.

— О-о, товарищ, товарищ! — с благодарностью произнес старик, прижимая руки к груди. — Я не мог отомстить им, я бежал сюда, к вам. Я их ненавижу!

— Понимаю, батя, понимаю. Ну, а скажи: брод здесь поблизости есть?

— Есть, есть, — закивал головой старик. — Но это немного ниже. Я охотно покажу вам.

У Павла отлегло от сердца: значит, брод все-таки есть и не напрасно они торчали и мерзли здесь, а главное, задание взвод выполнит, и полк в скором времени может начать форсирование реки. Но он все же пока сомневался в том, что все так неожиданно и благополучно складывается, наконец, с бродом, ибо знал, насколько переменчиво на войне счастье. Вдруг этот старый поляк напутал что-нибудь, ведь ему так много лет, за семьдесят, наверно, а в таком возрасте можно ожидать от человека что угодно.

Но старик вел их уверенно, рассказывая по пути о зверствах фашистов, о горе, которое уже столько лет бродит по его родной земле.

— Это же не люди, это палачи, изверги! — часто восклицал он и грозил своим маленьким кулаком на тот берег, слал проклятья гитлеровцам.

Разведчики его успокаивали, уверяя, что в самом скором времени, как только переправятся на тот берег Западного Буга, отомстят за его дочь и за него самого. Старик ненадолго успокаивался, потом опять начинал грозить, и глаза его при этом гневно сверкали: он жаждал расплаты.

Наконец группа остановилась в густых зарослях кустарника, метрах в пятидесяти от воды, и старик сказал:

— Это здесь, товарищ!

Река в этом месте была значительно уже, но все же слишком широка для того, чтобы поверить, что ее можно перейти вброд до самого противоположного берега.

— Глубоко здесь, батя? — спросил Павел, с сомнением оглядывая свинцовую поверхность.

— Лето было нынче прохладное, солнце мало отпило воды из реки. До самого подбородка достанет, — ответил старик. — Есть еще один брод, но он намного ниже. До него километров восемь.

— Нет, нет, промеряем здесь.

— Вы что же, собираетесь на тот берег? — подивился старик, видя что бойцы начинают приготовления. — Там, с той стороны брода, немцы. Они охраняют это место.

— Посмотрим, — неопределенно отозвался Павел. — А много немцев?

— Их везде, как саранчи…

— А все-таки?

— Знаю, что есть, а сколько — не знаю. Я перебирался на этот берег дальним бродом, там тихо пока. — Старик искренне огорчился. — Вот беда. Знать бы, что вас встречу, приглядел бы и за этим бродом.

— Ладно, батя, не расстраивайся. И на том спасибо. — Павел оглядел ребят повеселевшим взглядом. — Ну, хлопцы, купнемся еще разок в Западном Буге и восвояси. Заждались нас в полку.

Как только стемнело, первая четверка — Борис Соколов, Александр Просолов, Николай Яцкевич во главе с Павлом Дубиндой — вошла, раздевшись, в воду. Остальные затаились на берегу, готовые в любую минуту прикрыть их автоматным огнем. С ними остался и старик, рассказавший Павлу перед уходом, как надо двигаться по реке, нащупывать брод, — не напрямую, а чуть наискосок, забирать малость против течения. «А то можно и в омут угодить — не выберешься, — заключил старик на прощание. — Ну, с богом, сынки…»

Дно оказалось под ногами надежное — твердый грунт, без всяких ям и расщелин, пологий спуск к середине реки. Вода к ночи была не очень холодной, можно терпеть, и луны не видать за облаками — так ловко все складывалось, что Павел и верил и не верил в удачу. Они шли фронтом, метрах в трех друг от друга, прощупывая вагами дно, боясь нечаянно тронуть сторожкую тишину, которую нарушали лишь едва слышимые всплески воды — точно рыба играла перед ночным покоем.

Изредка со стороны вражеских позиций взлетали ракеты. И тогда разведчики уходили, насколько возможно, под воду, затаившись, пережидали, когда они погаснут, чтобы опять неслышно и невидимо тронуться дальше.

Старый поляк оказался прав: на самом глубоком месте вода доходила Павлу до подбородка, не выше, и это было большой удачей. В сплошной темноте разведчики приблизились к чужому берегу, осторожно огляделись, но дальше идти не решились — можно загубить все дело. Немцы ни в коем случае не должны даже заподозрить, что у них под боком находятся русские, что они замышляют форсирование реки.

Когда вернулись на свой берег, Павел велел несколькими неприметными холмиками земли обозначить ширину брода — фарватера, как выразился он по старой морской привычке. А фарватер, на счастье, оказался не так уж и узок — вполне подходящий для форсирования. Павел еще раз поблагодарил старика-поляка, тот остался очень доволен, что оказал услугу советским бойцам, только все сокрушался, что не знал ничего о немцах на том берегу.

После трехдневного скитания разведчики тронулись в обратный путь. Теперь, когда брод был найден, они с легким сердцем возвращались в полк. Павел думал о том, что теперь смело сможет посмотреть в глаза командиру полка и доложить: «Товарищ полковник, ваше задание выполнено: брод через Западный Буг найден. Докладывает гвардии старшина Дубинда!» Он наперед знал, что командир полка, человек очень внимательный, чуткий, выслушает доклад и, видя, что разведчики с ног валятся, немедленно отошлет их отдыхать. Не забудет, конечно, поблагодарить. Скажет всего лишь несколько теплых слов. Но как важны такие слова для усталых, измученных вконец людей!

Все именно так и случилось, как предполагал Павел Дубинда: полковник Свиридов выслушал доклад и отослал разведчиков отдыхать. Всех, кроме самого Павла. Он подробно расспросил все о броде, о старом поляке и остался доволен. Наконец, чуть помедлив, спросил:

— Силы еще есть, старшина? Вижу: нелегко достался вам этот брод. И все-таки спрашиваю: хватит ли у вас сил выполнить еще одно очень важное задание?

— Так точно, товарищ полковник! Готов выполнить любое задание. — Павел еще более подтянулся, чувствуя, что за словами командира полка кроется что-то весьма и весьма важное. Понимал: по пустякам не стал бы сейчас беспокоить. — Сил хватит, я ведь спортсмен — боксом занимался, борьбой, на шлюпочных гонках моя команда брала призовые места. — Улыбнувшись, Павел легонько вздохнула — Правда, все это было еще до войны, на крейсере «Червона Украина». Но форму и сейчас не потерял, поддерживаю…

— При вашей очень трудной и сложной работе это очень важно, — одобрительно отозвался командир полка. — И сейчас как нельзя более кстати. — Он выдержал небольшую паузу, сказал — Никто, как вы сами понимаете, старшина, не знает брод лучше вас. А сегодняшней ночью мы начнем форсирование реки…

— Я готов, товарищ полковник!

— Вижу. Но тут вот еще какое дело, старшина. Очень важное и непростое дело. Командира роты, которая должна начать форсирование и зацепиться за плацдарм на том берегу, срочно отправили в госпиталь. Полагаю, что вы успешно замените его.

— Слушаюсь, товарищ командир полка! — Кровь жаром ударила Павлу в лицо: такое ответственное задание! Шутка ли!

— Во главе этой роты и сделаете бросок. Первым форсируете реку, захватите плацдарм, а уж следом за вами — весь полк. Держаться до подхода частей, по возможности расширяйте плацдарм. Вот обо всем этом и подумайте, время еще есть, — заключил полковник. — А сейчас согласуйте все необходимые вопросы с командиром первого батальона и попытайтесь все же хоть немного отдохнуть.

— Есть, товарищ полковник! Задание будет выполнено!

…Лишь чуть забрезжило с востока, над лесом позади едва стала проступать серая полоска зари, а рота во главе с Павлом Дубиндой уже сосредоточилась у реки, в прибрежных зарослях. Рассчитывать на то, что немцы не заметят переправляющихся, вряд ли приходилось: отступая, они не могли оставить брод без прикрытий. Значит, предстояло принять нелегкий бой. Артиллеристы, должно быть, уже застыли у орудий — приготовились поддержать огоньком.

— Оружие поднять над головой! — передал Павел приказание и первым вошел в воду. — Ширина брода обозначена холмиками земли, за них не заходить. За мной! — Именно в эти минуты ему вспомнился вдруг десант под Одессой, в районе Григорьевки осенью сорок первого, мощные залпы корабельных орудий, мчащиеся к берегу баркасы с десантниками, напряженные лица моряков, голубоватые в отсвете прожекторов…

По существу, тогда было его первое боевое крещение. Сколько потом пришлось ему увидеть и перенести! Да и эти последние месяцы — бесконечные жестокие бои, дерзкие рейды по тылам врага, когда все решают доли секунды, выдержка, личная храбрость, сила и выносливость… И все-таки как бы ни было трудно, а порой просто невыносимо, теперь три с лишним года войны остались позади, а впереди сейчас, в каких-нибудь двухстах метрах, уже лежала чужая земля, и это придавало сил. Впереди же, Павел хорошо это знал, предстояло еще много боев, и неизвестно, чем они кончатся для него: ведь до «своей» пули можно идти через войну целые годы и не встретить ее, а можно повстречаться с ней в любое мгновение… Он уже несколько месяцев воевал в этом полку, прошел с ним немалый и непростой путь. И его знали здесь и высоко ценили. Если ночами на вражеской стороне вспыхивали взрывы и открывалась пальба, бойцы уважительно говорили: «Павел со своими ребятами работает…»

Предстоящий бой всегда кажется самым ответственным. Так было и на этот раз, только сейчас Павел волновался больше обычного: шутка ли, целую роту за собой ведешь… Он слышал у себя за спиной тяжелое дыхание бойцов, всплески воды, чье-то легкое покашливание и уверенно вел роту знакомым бродом, забирая чуть правее, наискось против течения.

И вдруг, когда миновали благополучно середину реки, на вражеском берегу вспыхнули залпы, заговорили, захлебываясь, пулеметы. И тут же в ответ ударили наши орудия. Повисли над рекой осветительные ракеты, и стало видно все как на ладони, и воздух гудел в вышине, точно над головой бушевал чудовищной силы ураган.

— Вперед, ребята! За мно-о-й! За Ро-о-ди-и-ну-у!

Хлестали из-за спины полковые орудия, снаряды с

воем и шелестом проносились над рекой, вспарывали землю на той стороне. Закипела река вокруг, били по лицу брызги и мощное «ур-р-а-а!» тонуло в грохоте боя. Со стонами, короткими вскриками оседали в воду убитые, раненые. Павел, понимая, как дорога каждая секунда, рвался вперед, увлекая за собой бойцов. С болью видел, как редеют на глазах ряды наступающих.

— Вперед! Только вперед!

Совсем рядом был уже берег, и снаряды наших артиллеристов ложились так близко и кучно, что, казалось, сейчас придется прорываться сквозь собственный огонь. Но вот взрывы отодвинулись за реку, взметнулись в глубине, между какими-то небольшими домиками, и было видно, как забегали там солдаты, пригибаясь и падая. «Ага, не нравится?!»

Павел уже отчетливо видел жиденький кустарник на пологом подъеме, прикинул, что вот на этом подъеме надо будет сейчас и залечь, собраться с силами и вновь, не теряя порыва, ударить, а то атака может захлебнуться. А навстречу все бил и бил пулемет, и огонь его был так хлесток и плотен, что невольно хотелось нырнуть, скрыться под водой. Выбежав наконец на берег, Павел мгновенно, безошибочно определил, откуда ведется огонь, и ринулся туда, выхватывая на бегу гранату.

«Если ему не заткнуть глотку, он нас всех может положить на этом склоне… Ну, держись, собака!» — Он увидел: из-за небольшого холмика бьет пулемет, и рванулся навстречу кратчайшим путем. Прикинул: «Метров пятьдесят. Гранатой не достать, пожалуй. Надо наверняка…» Казалось, пули огненным роем летят прямо в лицо, но страха не было. Была злость да одно лишь неуемное, горячее желание: «Скорее! Скорее, иначе срежет и все пропадет!» — Пробежал еще метров пятнадцать и, не останавливаясь, прямо с разбега метнул гранату.

Взрыв раздался слабый, чуть слышный в грохоте боя. Но пулемет замолк. Двое немцев, согнувшись, хлопотали возле него. Разгоряченный Павел что-то крикнул им и полоснул на бегу из автомата: вражеские пулеметчики беззвучно осели. Затем подбежал, отпихнул их ногой и, почти не надеясь на чудо, развернул пулемет. Но чудо на этот раз произошло: пулемет оказался исправным. Павел со всей яростью ударил по мечущимся возле домишек фигуркам: «Получайте, подлюги, за все: за Одессу, за Севастополь! За «Червону Украину»!

Наши артиллеристы перенесли еще дальше огонь. Павел оглянулся — сзади никого не было. Он понял: немцы оставили первую линию окопов, но форсирование реки сумели все же приостановить. Значит, теперь ему предстояло выполнять вторую часть приказа командира полка — удерживать захваченный плацдарм до прихода основных частей, помочь им при форсировании реки, которое должно начаться в скором времени. Но когда? — этого Павел не знал. Как не знал пока еще и того, сколько бойцов переправилось на этот берег и сколько осталось в живых. Бой приутих, только из глубины обороны немцы непрерывно били и били из минометов по броду, боясь, видимо, что наши опять попытаются переправиться на этот берег. Начинало понемножку развидняться.

Когда совсем рассвело, возле Павла Дубинды собралось еще семеро бойцов — все, что осталось от роты численностью в восемьдесят человек… К счастью, ни один из них не был ранен, а это, как подумал Павел, внимательно оглядывая их, уже немалая сила.

— Будем драться, ребята, — сказал он. — Вряд ли фрицы подарят нам без боя этот берег. Как вы думаете?

Бойцы, закуривая, переглядывались, — мол, ничего у нас командир, с юморком, с таким можно неплохие дела делать.

— И я так думаю, что не подарят, — произнес Павел, поддерживая их молчаливый, согласный ответ. — Значит, придется встретить, как полезут. Плацдарм, братцы, надо удержать во что бы то ни стало — таков приказ! Да вы и сами видите: надо! Теперь прикинем, — Павел провел взглядом по их лицам — почти никого из них он не знал, а возможно, впервые видел. — Нас восемь человек осталось. А было, считай, восемьдесят. Арифметика простая: один за десятерых, если за всю роту стоять. А стоять надо.

— Постоим, — степенно произнес пожилой солдат. — Куда же тут денешься, постоим. Вот только жаль, рация при переправе погибла, а так ничего, терпимо.

Его молчаливо поддержали другие, и Павел понял, что ребята они все крепкие душой и надежные, хоть с ними он принял вместе пока только один бой сегодняшней ночью.

— Боеприпасы беречь, бить только наверняка, — сказал Дубинда, заключая этот короткий разговор. — Окопаться, занять оборону. Эти крестоносцы народец сволочной, но аккуратный — подремать не дадут.

Гитлеровцы полезли на группу Павла Дубинды часа через полтора. Держа все время брод под плотным артогнем, они направили к плацдарму шесть танков. Следом, укрываясь за броней, шли автоматчики.

— Эх, огоньку бы с того берега дали наши ребята, — проговорил пожилой солдат. — А так, голыми руками, их не возьмешь. Сомнут, проклятые.

И словно услышав его голос, эту его просьбу, ударили из-за реки полковые орудия. Видно было: первые снаряды далеко легли, с перелетом. Танки шли невредимыми прямо на плацдарм.

— Рации нет, подкорректировать бы. Нахально прут!

— Гранаты приготовить, бутылки с горючим! — крикнул Павел, внимательно следя из воронки за набирающими скорость тяжелыми бронированными машинами.

Метров двести оставалось до окопов. Снаряды стали ложиться плотнее. И вот уже между танками и плацдармом встала сплошная завеса огня.

— Молодцы артиллеристы!

Танки шли напролом. Взрывы, вздымая фонтаны земли, поднимались перед ними огненно-черной стеной. Вот танки, не сбавляя скорости, нырнули в нее, скрылись, но на простор выскочили только четыре из шести. Автоматчики бежали следом за уцелевшими, прячась за броней, отставая и падая.

— Прицельный огонь по автоматчикам!

Вспыхнул еще один танк, за ним — другой. И тут, не выдержав плотного огня, повернули назад два оставшихся. Автоматчики, лишившись прикрытия, заметались под губительным огнем горстки защитников плацдарма.

Так продолжалось каждый раз. Как только немцы начинали атаковать группу Павла Дубинды, принимались за дело наши артиллеристы. Иногда гитлеровцам удавалось прорываться настолько близко, что дело едва не доходило до рукопашной. В такие моменты артиллеристы прекращали стрельбу, боясь накрыть огнем своих, и бойцы отбивались в ближнем бою автоматным огнем и гранатами. Потом, после того, как удавалось отбить очередную атаку, они сами удивлялись тому, что сумели выстоять в этом аду. Выстоять и уцелеть… Земля перед позицией группы была вся перепахана взрывами, там и тут валялись десятки трупов вражеских солдат. Из наших бойцов лишь двоих легко ранило, их тут же перевязали, и они остались в строю…

Немцы никак не могли уничтожить защитников плацдарма, но и не давали нашим частям форсировать реку — все время обстреливали брод.

На рассвете третьего дня показались еще два танка. На этот раз они шли с разных сторон вдоль реки, норовя укрыться от снарядов за кромкой берега. И это им удавалось. Особенно хитро и опасно шел тот, что слева. Павел мысленно прикинул его путь к позициям и понял, что артиллеристы накрыть его не сумеют.

«Заутюжит ведь, сволочь!» — подумал зло, следя за ползущей машиной. Метров сто оставалось, не больше, и рассчитывать ни на что уже не приходилось — только на свои силы. Гранаты были на исходе. С какой-то досадой и болью за своих ребят, и за себя Павел подумал о том, сколько же можно отбиваться от наседавших почти беспрерывно немцев, сколько же можно ждать, когда придет, наконец, помощь — сил больше никаких не остается, но он хорошо знал, что там, на своем берегу, делают все, чтобы облегчить их положение и делают все для того, чтобы как можно скорее начать форсирование этой проклятой реки.

С какой-то отчаянной и злой решимостью Павел выхватил бутылку с зажигательной смесью и оценивающе прикинул, с какой стороны ползти навстречу грохочущей громадине. Скрипнул зубами: «Что ж, померимся…» — И крикнул ребятам:

— Займитесь другим танком!

В последнее мгновение Павел подумал было, что вот он сейчас идет, и вполне может так случиться, что погибнет, и тогда ребята останутся одни — сумеют ли они удержать плацдарм? Но подумал он не столько о себе, о своей гибели, сколько именно о плацдарме. Удержат ли, в случае чего? Но разве сам он не затем идет, чтобы удержать его, сохранить?

Павел выскользнул из окопчика и пополз, оставляя след в высокой, побитой осколками и пулями траве. «Если заметит, не уйти — ни складки на местности, пулеметом достанет… — Он полз, не спуская глаз с приближающейся тяжелой машины, слыша надсадный рев мотора, уже чувствуя, как вздрагивает под грудью земля. — Бутылку лучше швырнуть сзади. Надо попытаться пропустить его и тогда… — Павел совсем рядом, в двухтрех шагах увидел заросшую травой выемку, чуть было не бросился в нее, но все же сумел удержать себя и осторожно, перекатившись, сполз вниз, прижался к земле. — Нет, кажется, не заметил, проходит мимо». — Не поднимая головы, Павел следил за проходящей метрах в пятнадцати машиной.

И вдруг, когда он уже уверился в том, что остался незамеченным, танк приостановился почти напротив и заелозил хоботом орудия, нащупывая цель. Оглушительно грохнул выстрел. Танк вздрогнул, горячим воздухом качнуло траву, обдало лицо. Но вот мотор взревел опять, прибавив обороты, и Павел увидел удаляющуюся корму. Боясь как бы не опоздать, не упустить мгновения и в то же время боясь промахнуться или не докинуть, он, уже не остерегаясь и не думая о себе, приподнялся на локте и швырнул бутылку. Бросок вышел точным! Яркое пламя тут же рванулось кверху, сквозь густые клубы черного дыма. Через несколько секунд откинулась крышка люка. Почти не целясь, Павел полоснул из автомата по замельтешившим в дыму танкистам и, разгоряченный выигранной схваткой, поднялся и побежал к окопам, где его ребята вели поединок с танком…

Этой ночью Западный Буг удалось форсировать еще одной группе из восемнадцати человек. Она сразу же вступила в бой — немцы никак не хотели отдавать этот маленький клочок земли, беспрерывно атаковали. Старший лейтенант, возглавлявший эту группу, был убит осколком снаряда, едва ступил на берег.

К Павлу подбежала девушка-связистка. На плече у нее висели телефон и катушка кабеля.

— Вы старший группы? — Она тяжело дышала, запыхавшись. В грохоте боя голос ее был плохо слышен, ей приходилось кричать что есть мочи. Она протянула Павлу телефонную трубку. — Полковник вызывает!

— Ложись! — заорал он, видя что мины рвутся все ближе и ближе. — Ты что, ошалела? За милую душу разнесет! — И бросившись тоже на землю, выхватил у нее трубку, надеясь услышать голос своего командира полка. Но голос в трубке рокотал другой, глуховатый, тревожный.

— Дайте мне старшего лейтенанта! — требовал незнакомый полковник. — Немедленно его на связь!

— Старший лейтенант убит! — прокричал Павел.

— Как убит?

— Обыкновенно! Осколком!

— С кем я говорю?

— Старшина Дубинда. Из двести девяносто третьего полка!

— Ваш полк отошел правее… Кто возглавил первую группу форсирования? Кто старший на плацдарме? Дайте мне срочно старшего!

— Старшина Дубинда слушает, товарищ полковник!

— Значит, это вы?.. — последовала пауза.

— Так точно, я старший, товарищ полковник!

— Сколько у вас людей, старшина?

— Восемь человек. Вместе со мной.

— И вы столько времени удерживали плацдарм?

— Был приказ, товарищ полковник! — устало ответил Павел, прикрывая трубку ладонью. — Удерживали…

— Вот что, товарищ старшина, — несколько помедлив, сказал полковник. — Приказываю: возьмите под свое командование и новую группу, этих семнадцать человек. У вас теперь есть связь, будет полегче. Скорректируйте огонь артиллеристов, и мы начнем форсирование. Вы поняли меня, старшина?

— Так точно, понял! Будет выполнено!

— Приказываю и… прошу, товарищ старшина! — чуть дрогнувшим голосом сказал полковник.

Бой продолжался. Немцы ни на минуту не переставали обстреливать брод. Заливая ночную темень ослепительно ярким светом, висели, плавно опускаясь над ним, ракеты. Кипела в Западном Буге вода от взрывов, белыми столбами вспучивались фонтаны. Но все же судьбу переправы должны были решить не беспрерывные обстрелы, а люди, и решить эту судьбу, сойдясь в открытом, решительном бою.

Павлу наконец удалось собрать свою группу, насколько это было возможно в напряженной обстановке ночного боя. Попросив девушку-связистку тянуть следом за ними кабель, он успел сказать бойцам всего лишь несколько слов:

— Что ж, ребята, нас было восемь. Теперь двадцать пять. Это уже сила! Дело у нас одно — расширить плацдарм. Задача ясна? Тогда, за мной!

Рассыпавшись цепью, они бросились вперед, к домикам, откуда били и били минометы, обстреливая брод, не давая возможности нашим частям начать форсирование реки. Судя по всему, там находилась вторая линия вражеских окопов.

«Двадцать пять автоматов, гранаты… и такая удачная ночь — хоть глаз выколи, ничего не видать: можно немчуру и из окопов шугануть!» — горячил себя на бегу Павел. Но другой, внутренний голос подсказывал ему, что хоть это и заманчиво и, быть может, вполне возможно, однако рисковать он не имеет никакого права, потому как общая задача — форсирование реки основными силами — куда более важное дело, и ему, в первую голову, надлежит обеспечить это форсирование.

Бой складывался удачно. К тому же и связь теперь была налажена. И все-таки, как Павел ни жалел, углубляться слишком далеко во вражескую оборону было слишком рискованно. Он это сознавал вполне отчетливо. Внезапно подбежала запыхавшаяся девушка-связистка.

— Товарищ старшина, провод кончается. Связь дальше тянуть нельзя!

Группа залегла, ведя автоматный огонь. А через их головы все летели и летели, повизгивая, мины, туда, в сторону брода, где готовилось форсирование.

— Как тебя звать-то? — спросил Павел у девушки.

Совсем девчонка, подумал, покосившись на нее, лет восемнадцать-девятнадцать, а поди ж ты — тоже воюет. И вдруг ему стало хорошо и покойно от того, что видит ее, такую юную, рядом с собой, в таком нелегком и, конечно, не женском деле. А сколько их, таких вот, по всем фронтам? Сколько их сражается за Россию и на передовой, и в тылу? А ведь многих, очень многих из них даже не призывали, сами пришли… Выходит, вся страна бьется против фашистов поганых…

— Маша, — ответила она. — Что передать на тот берег?

— Проси, Маша, огоньку. А мы подкорректируем.

Маша закричала в трубку, требуя огня с того берега.

И тотчас на ее требование отозвались орудия, сильно и упруго прошелестели в ночной вышине снаряды. В глубине за домиками, за линией окопов взметнулись взрывы.

— Перелет! — кричал Павел в трубку. — Так, уже лучше. Еще чуточку! — И наконец, увидев, как в багровом пламени взлетели обломки разбитого вдребезги домика, воскликнул — Так держать!

У артиллеристов словно открылось второе дыхание; получив целеуказания, пристрелявшись, они открыла ураганный огонь! Почти одновременно вспыхнули еще несколько домиков, и отчетливо стало видно, как в отблесках пожара мечутся, ища спасения, фигурки вражеских солдат. В этой суматошной карусели их настигал плотный огонь, который хладнокровно и расчетливо вела из автоматов группа Дубинды.

Вскоре замолчал последний вражеский миномет и мины перестали лететь в сторону брода. А там, на том берегу, уже подтянулись батальоны, готовые начать форсирование Западного Буга. Все ждали только приказа. И такой приказ поступил сразу же, как только были уничтожены минометы противника.

— Все, амба, ребята! — крикнул Павел, поднявшись и вскинув над головой автомат. — А ну, еще разок ударим по немчуре! Вперед! За мной! За Ро-о-ди-и-ну-у!

И они побежали в темноту, на выстрелы, в тревожную, полыхающую пожарами ночь. Они бежали вперед уже не по своей, не по русской земле, и слышали сзади мощный, нарастающий гул движения — началось форсирование Западного Буга.