Mayday. Я влюбляюсь

Глава 26

Tommee Profitt – Bullet with butterfly wings (feat. Sam Tinnesz)

Пантео́н (греч. Πάνθειον, «(храм) всем богам») — группа богов, принадлежащих к какой-то одной религии или мифологии, также храм или святое здание, посвященное всем богам какой-либо религии.*

Когда адреналин выбрасывается в кровь, чертоги разума открывают самые невозможные подробности событий из прошлого. Детали, которые, казалось, и не замечал – будь то статьи в журналах, что листал на борту самолета, значения вроде бы и неизвестных иностранных слов или… корешки книг, мелькнувшие перед глазами всего пару раз. Те, в которых Ника пыталась спрятать виноватый взгляд. В просторном зале встреч психиатрической больницы.

Он смотрел на оживленную площадь, что двигалась в ритме известных речитативов. Долгих секунд тридцать. И наконец обернулся.

– Привет, мелкая, – бросил Леша.

И душа Ники будто надорвалась.

Леша

С тех пор как сработал протокол зачистки, что уничтожил все следы деятельности секретного подразделения «Пантеона» в Нижнем Новгороде, прошло больше двух лет. А Леша до сих пор ясно помнил то острое и необъятное чувство страха, когда он осознал, что от прошлой жизни не осталось и следа: все личные записи долгой кропотливой работы и данные неудавшегося эксперимента оказались стерты. Они уничтожили все, даже резервные копии, хранившиеся в его домашнем тайнике. От него избавились слишком легко, и принять это ему не удалось. Лешу сорвало. С целой чередой последствий, из-за которых он побывал за гранью и теперь оказался на этом самом месте, в голой палате «три на три», что пахла безумием.

Леша всегда выделялся, был другим. Кем-то вроде «детей индиго» – слишком сложным и непонятным для окружающей толпы, уникальным. Читай неугодным. Еще в детском саду он стал держаться особняком, а к школьным годам эта привычка только укоренилась. Да подростки и сами по молчаливому согласию обходили его стороной. И как он ни старался послать весь мир, ему было больно – смотреть, как на школьном дворе одноклассники раскуривали одну сигарету на четверых, как старший брат зависал в гараже с грудастыми девчонками, как беззаботно веселились все вокруг, огибая его по касательной.

Но со временем он сумел. Научился бороться с болью и чувством всепоглощающего одиночества – он просто добивался авторитета и признания. Теперь во всем: в спорте, учебе, программировании – мама по первому заказу купила ему дорогой компьютер, пожертвовав семейным отпуском в Геленджике. И это помогало. Заглушало неприязнь к миру вокруг, скрепляло вдребезги разбитую душу, делало его почти нормальным. Но чем большего он достигал, тем сложнее было справляться с депрессией, сдерживать липкий страх, который пожирал. Тем чаще ему хотелось умереть. И Леша предпринимал попытки.

В последний раз – едва попал в больницу. Исписав формулами стены палаты и страницы блокнота, опять придя к ошибочному результату в подсчетах, он выкрал у матери сердечные таблетки и принял слишком много. Тем самым чуть не свел ее в могилу. И следом чуть было не шагнул сам.

Первые месяцы после срыва к нему не пускали никого, кроме адвоката. Жуткие времена он тогда прошел – его часто закрывали в отделении для буйных, кололи галоперидол, вызывавший мышечные судороги, дикие спазмы, привязывали к койке без матраца так, что резало руки и ступни. Множество дней – все прошли, как один, в тумане.

Когда он перестал бросаться на санитаров, его перевели в стационар общего типа, в надзорную палату. И вроде бы должно было стать легче, но нет: запертый с психически больными людьми, он ощущал себя никчемным «овощем», лишенным человеческого достоинства. Он потерял всякую веру, но как-то привык существовать. Привык к строгому распорядку дня и длинным очередям за таблетками. К тому, что в комнатах не было дверей. К зеленым и совсем немягким стенам, как в американских фильмах про психушки, хотя бы потому что любой сумасшедший мог расковырять их, сожрать наполнитель и сдохнуть. Краску, кстати, тоже пытались обдирать, но все же.

Леша и к персоналу привык: шестидесятилетним медсестрам с легкой формой шизофрении, наложенной на старческий маразм, и к санитарам, что больше походили на уголовного вида садистов и просто обожали армейские приемы дедовщины. Он нашел с ними со всеми общий язык. Даже с охраной, что вечно в самую нужную минуту шлялась непонятно где – так Леше однажды прилетело под ребро заточкой из зубной щетки, но ничего, выкарабкался.

В какой-то миг этой убогой жизни Леша себя отпустил. Избавился от навязчивой идеи, перестал просыпаться в холодном поту и искать ручку, чтобы записать снова неверную последовательность математических комбинаций. Он даже увлекся поэзией: всегда считал, что это хобби для слюнтяев, но наткнулся в библиотеке на сборник стихов Бродского и пропал. Та сила и мощь ненужного эпохе человека передалась и ему. Он между делом заучил книгу наизусть.

Все шло своим чередом. Врачи даже говорили об улучшении, но долгосрочных прогнозов не давали. Хотя и это радовало. Макс с Никой поддерживали его, как могли. И пусть Леша тосковал по матери, с которой лишь изредка беседовал по телефону о пустом, он все же воспрянул духом. Даже задумался, не бросить ли ему священные идеи, ради которых он шел по головам.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ Но несколько недель назад переменилось все. Когда он застал спорящих Макса и Веронику. И если бы не задержался еще на миг, то ничего бы не узнал. И дальше жил бы просто дураком!

Он увидел, как его брат целовал девушку, которую Леша по-прежнему считал своей. Предательство выжгло в груди все то немногое, что было живым.

Леша никогда не верил в Бога, в его понятии человек сам творил историю. Поэтому он вспомнил все, о чем на время забыл. В короткий срок, отгородившись от внешнего мира, он сумел восстановить бо́льшую часть эксперимента. И был готов идти дальше. Ему не хватало лишь исходных данных, что предоставил перед началом опытов «Пантеон».

И так кстати скорым вечером в больнице раздался звонок. Леша с первых нот узнал голос Хавьера, его испанского коллеги по секретному проекту. Тот говорил шифром – все, как учили, избегая слов-активаторов, по которым их разговор могли засечь. И ночью Леша не сомкнул глаз – все ждал, когда сумеет добраться до «врат рая», где «ангелы оставят послание». Для него.

С утра первым, на удивление санитаров, вызвался на уборку территории и обыскал все у входных ворот. Нашел там одноразовый телефон и, спрятавшись в подсобке, набрал единственный забитый в память номер.

Испанец, как все звали Хавьера в рабочей группе, сказал, что у него всего пятьдесят секунд безопасной связи, что есть резервные копии отчетности эксперимента и вместе они могут призвать «богов» к ответственности. Потому что после неудачи с Индонезийским бортом проект потерял государственную поддержку и выплыл лишь за счет военной экспериментальной базы в Южном, которую вместе с мощным реактором прятали на кладбище заброшенных самолетов. Хавьер упомянул, что скрывался в Испании и долго пытался выйти на них, чтобы остановить: судя по информации от инсайдеров, «Пантеон» не провел работу над ошибками, а решил выявить их опытным путем.

Он попросил помощи у Леши. Один и не надеялся справиться, ведь только вместе они смогли бы остановить «Пантеон». А Леша, не медля, согласился. Только из своих побуждений: он тоже хотел остановить «Пантеон», но лишь из мести, чтобы забрать у них власть и самому совершить прорыв.

Испанец объявил готовность – три дня. И пообещал выйти на связь через двадцать четыре часа. Леша обрел цель, чтобы дышать.

Но время тянулось беспощадно долго. Даже наркотики не помогали, а санитары насуетили хорошее вещество. Ему уже казалось, что сломает телефон – так крепко он его сжимал. Не отпускал, спал даже с ним, продумывал план побега.

Когда мобильный зазвонил и Леша услышал автоматическое сообщение, он уже все понял. Испанец мертв. До него добрались.

Леше хотелось все крушить, но он не дал отчаянию поглотить себя, оставил место надежде на переданный Хавьером шифр: «встретить в аэропорту его родственника, который прилетит из родной страны и может из-за склероза забыть багаж». Леша легко догадался, что испанец что-то для него оставил. Он верно понял и фразу про празднование дня рождения, который состоится в воскресенье днем в «четырнадцать часов и пять минут». 14-05. Это запуск программы «Пантеона».

Пробравшись на свой страх и риск к главному компьютеру в больнице, вскрыв легкий пароль – имя домашней собачонки заведующей, он обнаружил два равноценных варианта: рейс номер «1405» и рейс со временем вылета в «14-05».

Воспользовавшись защищенным каналом и волшебными пятьюдесятью секундами, Леша в нужное время оставил анонимное послание о бомбе на самолете. А чтобы наверняка не выпустили и второй борт, повторил заход с сообщением – сказал, что заминирован и аэропорт. Узнать точно, справился ли он, возможности не было. Леша не находил себе места, пока не вспомнил о малой. А позвонив Нике так вовремя, он убедился, что смог – никто не улетел. И Леша вызвал Орлову, потому что в голове созрел план.

С большим трудом ему удалось сдержаться и сыграть невозмутимую роль перед Вероникой. В душе пылала ненависть к каждому лживому слову. Терпел, пока не вытянул из ее кармана пропуск на перрон – вот его главная цель.

А вечером продолжил изображать понимающего, когда к нему пожаловала Ульяна – глупая молодая медсестра, которую от психически больных девчонок отличал один халат. Она давно была в него влюблена, а он ее исправно имел.

Ему не составило труда навешать на уши лапши, что дело сфабриковали и он сидел под наблюдением здесь ни за что. А Уля верила, переживала. Дурочка из неблагополучной семьи, которую поколачивал отчим, сбежала из родного дома, чтобы учиться. Сняла комнату у какой-то древней старушки и устроилась работать в эту больницу – в нормальную ее не взяли.

Благодаря ей Леша имел многие привилегии. Например, знал, что ближе к половине десятого вечера, когда все готовились к отбою, только три медсестры оставались на этаже. И вот сейчас одна пила чай на хозполовине, вторую Уля отправила записывать уколы в журнал, чтобы не беспокоила их в ближайшие полчаса до обхода, а сама явилась в процедурную, где ее ждал Леша.

Она зашла, держа в руках лоток со шприцами, закрыла кабинет на ключ. Все складывалось для Леши идеально.

Он не хотел ей делать больно. Девчонка и без того выглядела жалко – худосочная, с тонкими волосами, выжженными перекисью, дешевыми тенями на больших глазах и потрескавшимся лаком на ногтях. И все же ее искренний и живой смех часто радовал Лешу, гниющего в этой клетке.

Он не хотел делать ей больно, но долг мести звал его. Кровь бурлила в шаге от свободы.

Когда девушка отставила ящик с медикаментами и запустила руку в Лешины трусы, он лихо подтолкнул ее к стене, задрал короткое платье. Он отвлекал ее пошлыми поцелуями, пока нащупывал в лотке приготовленный для него шприц. И через пару мгновений вкатил ей полную дозу седативных средств.

Девчонка быстро потеряла сознание, тогда Леша уложил ее в койку и накрыл простыней. До утра ее точно не должны были искать, могли подумать, что уснула или развлекалась с ним. Санитары часто нарушали установленный порядок, этим здесь никого невозможно было удивить.

Он забрал у нее ключи, достал из шкафа припрятанный талмуд своей писанины. Подумал уйти, но задержался – все-таки взял шприцы с лошадиными дозами успокоительных. В подсобке стащил одежду одного из санитаров и его пропуск. Перевоплотился и спокойно прошел по больничному коридору на другой этаж, где заметно расслабился – в мужском отделении никто никого толком не знал, работники менялись, как перчатки.

Леша заглянул в одну из палат и отобрал у психозного пациента игрушку – тот как раз готовился ко сну и, как всегда, не выпускал потрепанного енота из рук. А пациент был опасный, кажется, пришиб даже кого-то топором в приступе неуправляемого гнева.

На крик сбежались дежурные, а Леша к тому времени уже спускался по лестнице вниз. Навстречу спешили охранники, но всем было на него плевать. Даже на посту никто пропуск не проверил, когда по рации позвали мужика на помощь.

Леша ушел. И ненадолго затаился в квартире, которую снимал на другое имя – деньги за нее до сих пор автоматически перечислялись владельцу со счета Быкова. Раз в месяц приходила уборщица, так что сейчас он вернулся в довольно уютную обитель. Хоть и удивил консьержку, у которой давно никто не просил ключей от шестьдесят седьмой.

Он развернул там временный штаб – расчертил схемы и прикинул алгоритм действий по карте. Картинка складывалась очень легко, как детская мозаика.

Переждав первую бурю, Леша тотчас отправился в аэропорт, чтобы забрать то, что предназначалось ему. И плевать, что вещи принадлежали испанцу. Леша надеялся, что «Пантеон» не добрался первым до них.

Правда, зря. Чемодан он не нашел. Пришлось ориентироваться на месте. Вырубить с таким количеством медикаментов охранника оказалось легко. Слава богу, в аэропорту имелись записи с камер – сначала ему почудилось, что те крутили изображение лишь онлайн. Леша промотал несколько дней, пока не встретил на экране знакомые силуэты – пантеоновские «шавки», так называли тех, кто исполнял черновую работу в их организации. Он узнал одного из них – Змея. У придурка татуировка кобры была на шее. Тот из-за нее ходил в водолазке даже в сорокаградусную жару.

Леша легко нашел его адрес, семью. И дочь. Дождался, пока жена Змея уснет, и пробрался к детской кроватке. Шантажировал его. Знал, что многим тот ему не поможет, слишком мелкой сошкой был, но даты ближайших испытаний выудить сумел – к такому готовились на всех уровнях системы.

Когда Леша собирался уходить, Змей обмолвился о девчонке, за которой их приставили следить. Сказал, что та опередила всех, забрав флешку с данными, что украл Хавьер. Начал рассказывать, что Сизый – его напарник – в больницу из-за нее попал, но Леша уже не слушал. Подключился к серверу аэропорта, перемотал записи еще раз и обнаружил… Нику. Все стало гораздо проще – и месть, и план.

Во вторник рано утром он надел длинный пуховик, купленный за копейки в магазине технической одежды, накинул капюшон и прошмыгнул через турникет мимо засыпающего к концу смены охранника в служебное здание аэропорта, использовав Никин пропуск. Он ранее изучил схемы кабинетов, поэтому легко нашел ЦУП, спокойно взял ключ от службы бортпроводников – никто даже не обратил на него внимания. Леша сел за компьютер, нашел там же стикер с паролем и вошел в систему. Скопировал себе программы, чтобы быть в курсе передвижений судов и бортпроводников. А затем спокойно добавил нового сотрудника в инженерный отдел под вымышленным именем. Распечатал с главного диска заявку на прием и ушел за двадцать минут до восьми.

Уже скоро Леша стоял в бюро пропусков – отдал заявление с копией документов, сделанных в фотошопе. Его просили подождать. Собирались согласовать вопрос с начальником по авиационной безопасности – а вот этого Леша не учел!

Он незаметно включил пожарную тревогу. И когда все сбежали из помещения, не заперев кабинеты, забрал из ламинатора удостоверение и прошел внутрь.

Все оказалось легко: изобразить стажера среди технического персонала, где наблюдалась жуткая текучка кадров, прикинуть, как собрать из подручных средств подобие бомбы, несколькими ходками – и не без помощи подкупленных за гроши работников – накопить необходимый материал.

В следующую смену он проник в самолет через второй багажник и внутренний люк, подключил систему мониторов, сделал муляж «умного» взрывного устройства и лишь надеялся, что этого достаточно, чтобы напугать. Самолет не должен был вылететь и пересечь точку эксперимента.

Оставалось дело за малым – загнать на рейс Веронику, которая клятвенно божилась, что всегда проверяла спасательные жилеты. Она должна была сыграть свою роль. Или придется стать космической пылью. Но этого варианта Леше хотелось бы избежать. Из-за «Пантеона», а не Вероники. Ведь каждые проведенные испытания могли стать успешным прорывом для них.

Поэтому вечером накануне вылета он забросил заимствованный пропуск к ней домой и закрыл дверь на три оборота ключами – копию сделал еще в хорошие времена.

И это Леша напал на ту девчонку, вместо которой из резерва полетела Ника. Только та идиотка должна была сразу Веронике позвонить. Но нет же, зацепилась за украденные драгоценности – за галимую, блин, цепочку! Позвонила не в восемь, как должна была, а в двенадцать. И все пошло наперекосяк.

Слишком явным оказалось вмешательство. «Пантеон» сел ему на хвост. Теперь вопрос стал в скорости – кто первый доберется до флешки, тот и водит.

За ним оставался последний ход. Самый масштабный. Пан или пропал.