Меня зовут Кожа́

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ Которая заканчивается словами моей мамы.

Я долго думал, с чем можно сравнить мое положение в последние дни. Потом я вспомнил рассказ об одиноком лодочнике, переплывавшем голубой океан. Вокруг бушевали волны. Огромные, наверно с высотное здание, водяные валы то поднимали лодку на высоту Московского университета, то швыряли ее вниз, на глубину самого глубокого колодца. А человеку оставалось одно — ждать!

Вот так и со мной. Что мог сделать я в эти дни — только покориться и ждать.

Все мысли мои были, конечно, заняты педсоветом, обсуждением, другими делами того же рода. И только теперь я могу спокойно подумать обо всем, что произошло.

Конечно, во всем виноват я сам. Все из-за недисциплинированности, из-за слабости характера. Разве могло бы случиться все это, если бы я был таким выдержанным и твердым человеком, как Тимур. Пришел бы ко мне Султан и предложил поехать на джайляу. Я бы ответил ему:

«Спасибо, дорогой. Но я уезжаю на уборку сена».

Стащил бы Султан шкурку почти что у меня на глазах. Я сказал бы:

«Уважаемый гражданин Сугуров. Верните шкурку владельцу. Если вы этого не сделаете, я разоблачу вас…»

Попалась бы мне в руки эта проклятая лягушка, я выбросил бы ее в окно.

И маме не пришлось бы скакать с джайляу. И она не плакала бы в отчаянии.

И не было бы никаких разговоров о «новой жизни», «мужской руке» и прочем.

Нет, хватит! Смешно даже: неужели я такой уж погибший человек, что не смогу исправиться? Пора прекратить безрассудство… Я во что бы то ни стало должен исправиться, стать другим человеком.

Конечно, это не первое мое обещание самому себе, что я буду вести себя по-другому! Сколько уже таких обязательств я давал. И ведь я не собирался обманывать ни ребят, ни учителей, ни самого себя. Клялся я всегда от души и был абсолютно уверен, что с завтрашнего дня начнется новая, честная и дисциплинированная жизнь.

Почему же каждый раз выходило так, что все клятвы и обещания рушились?

Почему же получается так, что я собирался быть самым тихим, самым смирным учеником во всем ауле и вдруг все выходило по-другому?

Одну причину я знаю. Мне почему-то никогда не приходило в голову, что, если разобьется стекло, у кого-нибудь под глазом появится синяк или в парте окажется уж, это событие само по себе плохо. Я всегда думал только о том, чтобы бросившим в стекло камень, подставившим синяк или подложившим ужа оказался не я. Раз меня в этом не обвиняют — значит, все в порядке. От этого был только один шаг до того, чтобы рассуждать так: если стекло будет разбито даже мною, но не по моей вине — значит, ничего страшного не случилось… И, когда мне под ногу подворачивался футбольный мяч, я долго не задумывался и лупил по нему изо всей силы. Если бы в этот момент меня кто-нибудь остановил и крикнул: «Эй, мальчик, что ты делаешь?», я ответил бы, вероятно: «Я гоняю мяч. У меня нет намерения разбить стекло». Так что, если оно и разобьется, то случайно.

Из всех этих мыслей я сделал для себя первый вывод: делая что-нибудь, нужно думать не только о том, сможешь ли ты оправдаться, но и о том, что в конце концов из-за твоих действий получится…

Так размышлял я, шагая из школы домой.

Я так углубился в рассуждения, что и не заметил, как дошел домой. На скамейке в тени молодой осины, на берегу арыка сидела мама. Она была тоже занята своими мыслями, и мне пришлось подойти к ней и крикнуть радостно:

— Мама, поздравляй — не исключили!

Мама не вздрогнула, не принялась радостно кричать, не обняла меня и не стала посылать проклятия на головы моих врагов. Она спокойно взглянула на меня добрыми, карими, немного красными от переживаний последних дней глазами и промолчала. На лице мамы я заметил целую сеточку мелких морщинок. Они появлялись всегда, когда мама плохо спала или сильно беспокоилась, но никогда их не было так много.

— Это хорошо, — сказала она после долгой паузы, — ну, а теперь что ты будешь делать?

— Исправлюсь, мамочка…

Мамины руки обняли меня за плечи:

— Что с тобой, Кожа?

— Ма-а-ама, — заныл я, — не надо… Не надо новой жизни! Не надо мужской руки, не выходи замуж за этого противного Каратая…

И вдруг мама рассмеялась:

— С чего это ты взял, глупышка, что я хочу выйти замуж за Каратая?

— А зачем он ездит к нам? Почему он молчит, когда я вхожу в комнату? Почему он стал говорить про урожай?..

Мама с трудом поняла, что речь идет о том, что Каратай сразу же переменил тему разговора, когда я принялся возиться со старыми журналами и газетами. Я писал об этом в самом начале повести.

Она принялась хохотать еще сильнее. И хотя смеялась она, по-видимому, надо мной, мне не только не было обидно, мне стало легче на душе.

— Ах ты, мой маленький мудрец! — говорила мама. — Все-то он видит… Обо всем у него есть свое мнение… Хочешь, я скажу тебе, зачем приезжал Каратай?

— Хочу.

— А ты умеешь держать язык за зубами?

— Умею. Я проглочу язык, но никто никогда не узнает ни одного слова.

— Ладно, верю… Так вот: у Каратая умерла жена, и он хочет жениться на моей помощнице Эмине. Но человек он стеснительный, робкий и просил меня поговорить с ней, намекнуть, словом, разведать, как она к нему относится… В тот самый день, когда он ушел таким расстроенным, я сообщила Каратаю, что Эмине ждет, когда вернется из армии ее Ботпол…

— А теперь он захочет жениться на тебе! — закричал я. — Не выходи за него…

Мама рассмеялась еще громче прежнего.

— Я думала, что ты уже знаешь! Каратай женился на продавщице совхозного магазина, дочери Асланбека. Недавно у них была свадьба…

Так вот куда вез зефир Асланбек. Значит, я, сам того не подозревая, содействовал женитьбе Каратая, вернув зефир! Недаром говорится, что всякое доброе дело в конце концов вознаграждается… Я сделал «стойку» и прошелся по траве колесом.

— Что с тобой, Кожа? — удивилась мама. — Меня приглашали на свадьбу, — продолжала она, — но на джайляу было как раз очень много работы. Я очень рада за Каратая. Так трудно мужчине одному воспитывать двоих детей.

— А женщине? — спросил я.

— Что — женщине? — не поняла мама.

— А женщине не трудно воспитывать одного ребенка? — Вопрос был очень хитрый.

Я хотел узнать, не собирается ли мама все-таки замуж, если не за Каратая, то за кого-нибудь другого. Но разве маму перехитришь!

— Это зависит от того, какой у нее ребенок. Помогает ли он ей, ведет ли он себя хорошо или доставляет одни только огорчения…

— Мамочка! — взволнованно сказал я. — Я клянусь… Я все, все, что хочешь… Я…

— Верю, — тихо сказала мама, — я знаю, что ты будешь молодцом.