Мерзавцы! Однозначно

Глава 8

Бедненько, но чистенько…

В католический сочельник Варшава походила на пани из приличной, но разорившейся семьи, из кожи вон стремящейся выглядеть празднично накануне Рождества. Всего неделю, как ушли последние германские солдаты, и над дворцом Круля Посполитого развернулся красный флаг Российской республики. Под этим же флагом Новый год, скорее всего, встретит Краков, очищенный от австрийцев, Данциг стал Гданьском, река Одер — Одрой.

Проезжая по Иерусалимским аллеям, те обрывались сразу за Центральным вокзалом, дальше начинался пригород, Седов видел Варшаву, известную только по хроникам. После восстания 1944 года в его реальности нацисты уничтожили большинство исторической застройки, здесь она сохранилась. Пока…

И, похоже, никто здесь не горел желанием благодарить российских освободителей. Неподалёку от Крулевского тракта дорогу группе автомобилей преградила демонстрация с плакатами Rosjanie, wynoście się! То есть — «Русские, выметайтесь». Местная интеллигенция, как и в 1944−45 годах, пребывала в настроении, что не произошло никаких изменений, одни оккупанты сменили других, причём на смену полуцивилизованным европейским немцам пришли совсем уж нецивилизованные азиаты.

Как всё похоже! Из числа пленных, взятых Красной армией к 1945 году, большинство не являвшихся немцами составили не союзники Гитлера, в том числе целые итальянские и румынские соединения, сдавшиеся на Волге, а поляки, которые как бы жертвы нацистской оккупации. И здесь…

Из переднего авто выскочили чины военной полиции и оттеснили протестующих в сторону, освобождая проезд лимузинам с красными флажками. Колонна повернула направо и покатила по Краковскому предместью к особняку, вместившему резиденцию только что назначенного генерал-губернатора. С неба падал совершенно не рождественский снег — мокрый и липкий, моментально таявший на булыжной мостовой, чёрной в тусклом свете фонарей.

Пока лимузины разворачивались к стоянке как к причалу, достаточно просторной — рассчитанной на экипажи, запряжённые четвёркой лошадей, генерал-губернатор успел накинуть шинель и выскочить к парадному входу.

Генерал-майор Пётр Тышкевич, наследник рода польско-литовской шляхты в бог знает каком поколении, верно ещё из когорты грабивших Дмитрия Донского, внешность имел соответствующую — с длинными отвислыми усами на красном щекастом лице. Когда пожимал руку «дорогому товарищу Председателю», тот сразу обратил внимание на отсутствие мизинца на правой генеральской руке — весьма распространённая отметина у любителей махаться тяжёлыми саблями, у которых часть кисти, ближайшая к навершию рукояти, не защищена ничем.

Словом, это был достаточно типичный персонаж для Речи Посполитой с гордой осанкой и надменным взглядом, только годы царской службы наложили неизгладимый отпечаток чинопочитания по отношению к вышеназначенным. «Дорогой товарищ Председатель» в его устах звучало с интонацией «дорогой товарищ Леонид Ильич Брежнев». Ровно с той же долей искренности — нулевой.

С Лолой и Мэри расшаркивался куда убедительнее, обеим пани поцеловал шёлковые ручки. Себе граф позволить подобного не мог, завидовал Седову, оставившему где-то далеко обеих жён, законную Троцкого и его же гражданскую, обеих с детьми. Председатель путешествовал с двумя барышнями много моложе, миниатюрной нежной и крупной яркой. Пани Тышкевич смотрела на происходящее с непроницаемым выражением лица.

Ульянов, став Председателем Совнаркома, предпочитал являться «городу и миру» в компании жены и любовницы. Когда Инесса умерла, то жены и сестры. Седов, сопровождаемый под локти двумя эскортницами, обскакал «вождя мирового пролетариата».

«Старая добрая» Польша жила иными представлениями, следствием католической морали, акты прелюбодеяния, в любом обществе неизбежные, считались греховными и замалчивались, точно — не афишировались. Это три четверти века спустя, когда придут новые европейские нравы, мало кого удивит, что польская невеста изменила тебе сразу с целым автобусом арабов (1).

После протокольного ужина в компании весьма немногочисленной польской элиты, откликнувшейся на приглашение отужинать, Тышкевич уединился с Председателем в рабочем кабинете и здесь был вполне искренен.

— Вспоминая варшавское обчество до четырнадцатого года, должен заметить, что разговоры о свободной от русских Полонии звучали несравнимо реже. Вспоминать о героях восстания 1863 года было не принято — не желали бередить старые раны. Война всё изменила в корне, особенно последние месяцы, когда даже слепой видел: дни кайзера сочтены. Если бы победили русские социал-демократы, ратующие за сепаратный мир с германцами ещё в 1917 году, шанс на восстановление Польши увеличился бы… К тому же ни для кого не секрет, что германцев разгромили западные страны Антанты и САСШ. Поляки считают — русские пришли на готовенькое…

Седов кивнул. В 1990-е годы телевизионный персонаж Лёня Голубков из МММ убеждал россиян: «Я — не халявщик, я — партнёр». Паны приняли Российскую республику именно как халявщиков. В данном конкретном случае столь не лестная характеристика не лишена оснований.

— Товарищ пан генерал… Давай конкретно. Только коньячку ещё плесни, он знатный.

— Довоенные запасы, — похвастался губернатор.

— На заседании ВЦИК мы обсуждали особый статус бывшего Финляндского Княжества и бывшего Царства Польского. К конечным выводам не пришли. Что бы сами поляки хотели? Конечно, кроме выхода из республики и создания условий для выхода в дальнейшем. Понятно — язык, католицизм. Избрание местных муниципальных органов, назначаемые из Москвы — только губернаторы, командиры расквартированных частей, начальники губернских управ полиции.

— ВЧК? Чекистов боятся и ненавидят пуще всего. Заранее. Хоть ЧК ничем себя пока не проявила.

— ВЧК будет распущена, заменена на травоядный орган, более соответственный мирному времени — как закончим с Сибирью. Но всё равно это чисто московская служба.

— Понимаю…

— Товарищ пан! По нынешней обстановке — что лучше? Объявим приём в губернаторском особняке, меня подадим как украшение стола? Или созовём прессу?

— Бесспорно — газетчиков. Дорогой Леонид Дмитриевич, на приём явятся банкиры и заводчики, им едино при какой власти работать — русской, германской, польской, абы капали пенёнзы. Офицеры расквартированных русских частей придут охотно. Ещё, быть может, полдюжины. Остальные фыркнут: ежели согласимся, тем покажем признание русских оккупантов. А вот журналисты все прибегут: шанс задать вопрос самому Седову и потом высмеять его в бульварном листке мало кто упустит. Но будьте осторожны: перевернут и переврут каждое сказанное слово.

— Митинг организовать? Например — рабочих варшавских заводов? Я всё же — Председатель ЦК социалистической партии, к власти пришёл под лозунгами прав трудового народа, причём, заметьте, изрядную долю обещаний исполнил — землю крестьянам дал, армию распускаю, возвращая кормильцев к семьям. В России не голодают, да и в Польше голод уходит, как вернулись в родную русскую гавань.

— Только газетчикам не скажите про «родную русскую»! Для них — как красная тряпка для быка.

— Думаете, удивили меня? Что поляки русских ненавидят? Вместе с литовцами, без литовцев, вместе с турками, так или иначе, они с нами враждовали. Или нам приходилось вступать в мировые конфликты, и армии Наполеона или ещё кого-то двигались через Польшу на нас. Поляки помнят 1863 год? Мы тоже помним. Говорят: насильно мил не будешь? Значит, пусть изображают любовный оргазм и подмахивают.

Седов видел, что симпатии Тышкевича скорее на стороне сепаратистов. Зато верен Москве, потому что националисты не простят ему службу русским, только благодаря Русской армии сделал карьеру, получил достойное положение по окончании войны… Да, лишился части панских пахотных земель в Минской губернии, отданных крестьянам, получит за них компенсацию. Наравне со всеми и когда-нибудь. Если Польшу отделить, и он в ней останется, о каких компенсациях может идти речь? Скорее о конфискации всего родового поместья.

— Не нужно митинга с рабочими, — устало произнёс генерал-губернатор. — Как ушли немцы, политические партии вылезли что грибы после дождя, за считанные дни. Главная социалистическая — партия Пилсудского, а большего ненавистника русских в Царстве не сыскать.

При всём неоднозначном отношении к своему ставленнику одно Седов понимал точно: поляк тонко чувствует местную обстановку, разобрался в реалиях моментально. Ставка на него пока себя оправдывает. Жаль, что в глазах местных он — ренегат и шестёрка оккупантов.

Встречу с газетчиками Тышкевич запустил уже на следующий день, то, что через десятилетия будет именоваться пресс-конференцией. Не было софитов, микрофонов, диктофонов, кинокамер. Журналисты были вооружены блокнотами, фотографы — довольно массивными камерами, увенчанными лотками с магнием, его вспышки слепили, помещение домашнего театра в губернаторском особняке наполнялось неприятным дымом.

Поскольку стенографирование никогда не даст точности как звукозапись, переврать и извратить слова допрашиваемых VIP-персон здесь считалось обыкновенным делом. Седов, не баловавший вниманием русских газетчиков, кроме сотрудников придворного «Социалиста России», был готов, что подонки и мерзавцы припишут ему отсебячину, затем размажут Председателя за несказанные им слова.

Наряду с чисто польскими «Варшавски дневник», «Курьер Варшавски», «Час», сюда по первому свистку слетелись репортёры московских и петроградских газет, двигавшиеся на запад вместе с русскими войсками. Скорость, с которой люди генерал-губернатора оповестили их, впечатляла: здесь нет ни пресс-центров, ни общего чата в интернете, куда можно сбросить уведомление.

На сцене стояли всего два кресла — для самого Седова и Тышкевича. Дамское сопровождение сочли излишним и провоцирующим неприятные вопросы. В узком кругу Председатель вполне мог пошутить: «обнажённые женщины — это те места отдыха, где отдыхают европейцы», причисляя себя именно к таким любвеобильным европейцам, но не перед журналистами в религиозно-католической Польше.

Началось с неприятного: гости сетовали на личный досмотр и изъятие револьверов. Здесь ещё не привыкли к мерам безопасности, и именно с этого Председатель начал общение с ними:

— Пшепрашам, панове, за некоторые неудобства, а также господа, судари, товарищи и граждане, у нас победила республика, приветствуется демократичность в обращении. Война приостановлена, но не прекращена, и невозможно исключить, что в ваши ряды не проникнут агенты кайзера, замыслившие покушение на меня и товарища генерал-губернатора. Германцы, прекрасно зная, что Россия по праву претендует на все земли Речи Посполитой в границах до разделов, не выведут войска из западных воеводств. То же самое касается оккупации Кракова. Можете записать как первую сенсацию: командующий Западным фронтом Русской армии получил приказ занять Краков в ближайшие три дня! Если австрийские оккупанты рискнут оказать сопротивление, бои возобновятся.

Заявление вызвало нешуточное воодушевление, посыпались вопросы, практически в каждом звучало: когда русские предоставят Польше независимость.

Ульянов в прошлой реальности дал её сразу, с тем же успехом мог подарить независимость Калифорнии от США. Осенью 1917 года Польшу полностью контролировали австрийцы и германцы, русские вооружённые силы к этому времени большей частью были позорищем, а не армией, зато «вождь мирового пролетариата» встал в гордую позу, протянул пятерню в воздух и изобразил себя борцом за право народов на самоопределение. Седов позволить себе подобной клоунады не мог.

— Панове! Наипервейшей задачей российское правительство видит восстановление территориальной целостности Польши, разорванной в конце XVIII века преступным сговором трёх императоров при предательской поддержке разделов частью польской шляхты. Статус Польши определим позднее.

— То есть вы не обещаете свободу польскому народу? — не смирился представитель «Варшавы вечерней».

— Свободу поляки уже получили — как граждане самой свободной в Европе и Азии республики. Судьба Польши после её объединения пока не обсуждалась.

Как он не выкручивался, поляки практически единодушно гнули одно: отказ от обещания суверенитета равен отказу отпустить Польшу из российских объятий. То есть русская оккупация сменила германскую. Никакие прожекты восстановления экономики и помощи в развитии национальной культуры их не интересовали, если платой остаётся пребывание в составе России. Пусть бедные, но гордые и самостоятельные…

Это — всего лишь газетчики, не народные избранники-представители. Но показательный срез общества.

— Безопасность будущей Польши никак не возможна без русских, — попробовал он последний аргумент. — Знаю наверняка, что обиженная условиями капитуляции Германия в самые ближайшие годы взыграет реваншизмом.

Он знал, что может произойти, когда наступит 1 сентября 1939 года, но паны — нет! Заверения в необходимости русской защиты вызвали лишь ухмылки, газетчики считали не без оснований, что кайзеровскую армию размолотили французы, британцы и американцы, роль Российской империи, а потом Российской республики более чем скромна. А ведь если Польша и СССР находились бы в 1939 году в едином блоке против нацистов, Гитлер не полез бы в сентябре в Польшу! Но объединение было в принципе невозможно, никакой вменяемый польский политик не стал бы заключать альянс с людоедским коммунистическим режимом, как считал Седов, ненавидевший коммунистов хуже, чем Пилсудский — русских.

Если кто-то думает, что историю легко поменять, отправившись в прошлое наподобие янки из Коннектикута, попавшего во времена короля Артура, то — нет. Исторические события зависят от частных людских решений и от случайностей, но далеко не на 100%. Если бы сербский мерзавец-террорист не застрелил эрцгерцога в Сараево, Мировая война всё равно бы началась рано или поздно, слишком много было пушек заряжено, много конфликтов накопилось и слишком у многих чесались руки пострелять.

Но польскую прессу глобальности не интересовали. Газетчикам удалось продавить Седова лишь на обещание, что с социалистическими реформами, включая перераспределение сельхозугодий и частичную национализацию крупной промышленности, в польских землях спешить не будут, эти вопросы лягут на плечи избираемых из местного населения уездных и повятовых Советов. Генерал-губернатор, обладающей высшей административной и судебной властью, по-прежнему будет назначаться в Москве.

Апелляция к решению Даунинг-стрит признать самостоятельность Варшавы вызвала лишь раздражение. Желание обвинить Лондон во вмешательстве во внутренние дела России и послать товарищей лордов в пеший сексуальный поход Седов с усилием подавил в себе лишь потому, что хорошо представил, в каком ключе этот спич выставят в передовицах.

Уезжал утром следующего дня, отметив, что около особняка собралось куда больше народу, чем наблюдалось вечером прибытия. Её сдерживали солдаты. Когда шёл к машине, вдруг поскользнулся на булыжнике, нога уехала вперёд, повалился навзничь… И в этот миг грохнул выстрел.

Окружавшие бросились к рухнувшему вождю, думали — убит, но всего лишь отбившему пятую точку. Донеслись свистки и крики — ловили стрелявшего. Только когда Седова подняли, он первым заметил лежащую Лолу. Пуля, летевшая в его голову, угодила девушке в шею, не надо было иметь медицинской подготовки, чтобы понять — не выживет.

Он толкнул Мэри на заднее сиденье лимузина, вслед нырнул сам, пригнулся. Машина не бронированная, стрелок вполне мог ждать не один, но прицелиться из револьвера по сидящим внутри гораздо сложнее. Седов выкрикнул приказы позаботиться о раненой девушке и быстрее трогать.

К отправлению поезда примчался посыльный с запиской от Тышкевича: «Злоумышленник схвачен».

— Что-то передать?

— Передай: никаких своевольных расправ! Судить по всей строгости российских законов и прилюдно повесить. Что с пострадавшей?

— Преставилась, товарищ Председатель. До лекаря не довезли. Виноваты…

Седов только рукой махнул и велел быстрее отправить состав. По пути отметил, что Мэри не снимает зимнюю шубку, хоть в вагоне тепло. И не потому, что шубка соболиная-шикарная, любой пани на зависть, подругу бил озноб, не получалось согреться.

— Я могла там лежать…

Слышно было, как мелко стучат её зубы.

— Вообще-то пуля предназначалась мне. За то, что не пообещал Польше незалежность. Кур-рвы, мать их… Пообещал бы — никто бы в нас не стрелял. Но потом пролилось бы куда больше крови. Да, со мной рядом опасно! Какой-нибудь сумасбродный шляхтич вдруг подорвёт путь и пустит наш литерный под откос, почему-то считая, что тем самым обрушит на Польшу свободу, а не заставит объявить комендантский час по всей стране и ввести военно-полевые суды, приговаривающие к виселице за любое недовольство.

— Вы точно введёте?

— Не знаю. Стоило бы. Когда приедем в Москву — сама решай, останешься со мной, рискуя, или уйдёшь. Денег дам. Щедро. Хочешь — возвращайся в свою Англию. Или живи здесь, в России.

Поезд, наконец, тронулся. Мэри смотрела на сменяющиеся за окном станционные строения. По щеке сползла слезинка. Она ничуть не радовалась, что устранена соперница на место подле главного мужчины державы, тот щелчком пальцев пристроит рядом с собой целый кордебалет. Если захочет.

— Спасибо, Леонид. Я есть… отказываюсь ехать. Я имею сестру в Москве. Я не имею никого в Англии. И… Я имею тебя. Ты мне не есть муж. Но ты есть не чужой, — она, переходя на ломаный русский, говорила почтительно, правда, часто путала «ты» и «вы», не имея точного аналога «вы» в английском. — Ты без меня будешь одинокий.

«А я регулярно имею тебя», — хотел пошутить Седов, но в такой ситуации, да когда ещё Лола не остыла, шутка получилась бы неуместной даже по его меркам. Что двигало Мэри — в самом деле появилась привязанность либо положение суррогатной первой леди державы оставалось слишком мощным стимулом, он не знал.

Сам не то чтобы прикипел к любовнице, но — привык. И если бы та, приняв великодушное предложение, собрала чемоданы и сказала «Мани, иес? Гудбай!», точно не обрадовался бы. Женщины — это не только места отдыха для европейских мужчин, нечто большее.

Хорошо, что англичанка неизбалованная. Приодёл девушку, купил косметики, духов, колечек, пару серёжек, дал на карманные, не скупясь, — счастлива. Седов невольно сравнивал каждую подругу в революционной России с женой в прошлой жизни, не в пользу последней: «тридцать лет эта её дурацкая фраза: сапоги, шуба, сапоги, шуба. Всё, что интересует — сапоги, шуба, сапоги, шуба. Уже сто пар сапог у неё, двадцать шуб, и всё одно и то же. И ещё чего-нибудь». Краткосрочные связи лучше — за ограниченное время даже самый щедрый мужик свою не распустит безгранично.

А импортная мисс добросовестно исполняет обязанности в обстановке, приближенной к боевой. Вон, даже под пулями. Пусть остаётся.

(1). Отсылка к известной у них песне «Jolka-Jolka pamiętasz…» 1982 года рок-группы Budka Suflera, в ней есть слова: «Невеста с автобусэм арабов здрадзила». О времена, о нравы… Кстати, сама песня прекрасна: https://www.youtube.com/watch?v=NpZHBMjyzN0 или https://www.facebook.com/reel/615793469489532