Молодой лес

X

Как давно я не поднимался сюда, на Белый Верх, где застал меня конец сражения. Враги изуродовали его, срезав вершину тяжелым снарядом. Земля была взрыта, снег на склонах горы смешался с грязью. Белый Верх стал ниже ростом. Смотрю на него, и меня охватывает грусть. За что его так наказали: ведь на нем за время наступления не было ни одной живой души. Он обезглавлен. Теперь вместо белой, гордой вершины зияет глубокая воронка, словно вершина перевернулась и голова ее потонула в туловище.

Я спустился в воронку и погрузился по колено в пыль. Пороховой дым и смрад окружили меня. Над головой виднелось только грязное небо. Если бы бойцы могли правильно понять меня! Я собрал бы сотню людей, чтобы засыпать эту яму и соорудить новую вершину в память старой. А может, эта яма послужит могилой для убитых, которые лежат вокруг и ждут погребения? Тогда над ними вершина поднялась бы в своей прежней красе, как заслуженный памятник погибшим. Дождь омоет ее, и она снова станет белой.

Если бы Весна увидела Белый Верх сейчас! А увидит ли она его когда-нибудь?

Сегодня Белый Верх привлек меня не для того, чтобы любоваться красотой долины. Да и красоты этой нет больше. Долина чернеет кладбищами сожженных сел. Вместо дома Сильного торчит закопченный остов высоких стен. Он возвышается над скелетами низких обгорелых домишек. Вот во что превратился красавец дом. Даже враг не пощадил его, а мы, когда он был в расположении противника, щадили. Чернота поглотила тысячи красок. Огонь любит все превращать в черноту.

Сегодня я на Белом Верхе — так буду называть его всегда, даже если он останется черным, — чтобы встретиться с Глухим. С тех пор как мы виделись последний раз, о нем ни слуху ни духу. Он знает мою слабость к Белому Верху и, может, догадается, если остался жив, где найти меня. Если каким-то чудом Глухой появится, для меня это будет огромным счастьем, радостью, какой я давно не переживал. Только тогда и я смогу присоединиться к общему веселью народа, прославляющего победу.

Такого праздника Витуна еще не знала. В этот день эхом в горах отзывается только песня, прославляя победу людей и гор. Витуна успокоилась, стала кроткой, отдыхает, лечит свои раны, а раны ее велики. Я чувствую их, как чувствовал свою рану.

Таков первый день победы. Противник уходит, небо отдыхает от самолетов, воздух очищается от порохового дыма. На истерзанных склонах танцуют «коло». Танцуют даже возле самого Белого Верха. Завтра праздник кончится, завтрашний день может стать днем печали и скорби. То, что сегодня нельзя увидеть под свежим впечатлением минувшей опасности, завтра отчетливо встанет перед глазами людей. Завтра пересчитают убитых, завтра на всех весах измерят победу и ее цену. Дорогой ценой досталась эта победа. Но для меня это завтра уже наступило. Если бы я мог знать, живы ли те двое: Весна и Глухой! Пока я не знаю этого, не могу разделить общую радость, не могу войти в круг хоровода. А вдруг оба мертвы?!

После полудня из леса наконец появился Глухой. Я бросился ему навстречу, крепко обнял и поцеловал. Он не ответил мне и не особенно обрадовался.

— Жива? — спросил я.

— Жива, жива. Дай немного передохнуть.

— Письмо ей передал?

— Не об этом речь, Испанец, успокойся.

Никак не хочет ответить мне прямо. Не могу догадаться, что скрывает.

Наконец Глухой издалека начал рассказ о беженцах, которых сопровождала Весна. Рассказывая, он вел меня по всем дням битвы, от ущелья к ущелью, от вершины к вершине, от одного сражения к другому, пока не привел к тому дню, когда я послал его в дорогу. Письмо, оказывается, он сразу же распечатал, исправил, зачеркнул последнюю фразу и даже поставил дату, какую я хотел. Караван беженцев был окружен со всех сторон. Для спасения оставался только узкий проход. Двадцать бойцов во главе с Весной вступили в бой, чтобы люди могли пробиться. Партизаны сдерживали целый батальон, пока из окружения не вышли все беженцы. Прикрывая их, начали постепенно отступать и бойцы, один за другим, перебежкой. И Весна перебегала с ними до ложбинки, в которой надо было отстреливаться дольше, чтобы караван отошел подальше. Она стреляла до последнего патрона, а этот последний оставила для себя, чтобы не попасть живой в руки противника. Выстрелила в последнюю минуту, но в сердце, к счастью, не попала. Она не упала, а попыталась бежать. Окруженная со всех сторон, бросилась со скалы, чтобы исправить ошибку пули, но смерть щадила ее. Под самой скалой ее уже ждали солдаты, она вырывалась, пока хватило сил. Связав девушке руки и ноги, солдаты унесли ее.

— Живую или мертвую?

— Я все сказал. Рана не тяжелая.

— Это правда?

— Да. Звала на помощь с носилок и ругала солдат.

— В чьих она руках?

— У итальянцев. Это лучше, чем у немцев.

— А письмо ей передал?

— Конечно.

— Теперь все кончено, Глухой.

— Нет, Испанец. И у нас есть пленные итальянцы.

— Да, но на сегодня еще нет таких, чтобы обменять на нее.

— Ах, эта твоя прямолинейность! Всегда она останется непреодолимой преградой.

— В этом случае это действительно большая преграда. Сколько людей томится в тюрьмах и ждет обмена на пленных!

— Она же ранена. Раненые прежде всего.

— Она стрелялась из револьвера?

— Да.

— Из того, что я ей подарил?

— Наверное. И только благодаря тому, что это был пистолет, она осталась в живых. Если бы она стрелялась из винтовки, то погибла бы.

— Это слабое утешение, Глухой.

— Но ведь она жива!

— Иногда смерть лучше жизни. Почему она так упорно ее искала?

— Не потому, что не хотела жить. Она не самоубийца. Ты когда-нибудь думал о пуле, попадая в безнадежное положение?

— Она нарочно искала смерть.

— Нет, совсем не это. Жертвовала собой ради беженцев.

— Ты всего не знаешь, Глухой.

— Больше знаю, чем ты думаешь. Она искала смерти. Выбирая плен или смерть, она предпочла умереть.

— И нашла то, чего больше всего боялась, — плен. Это хуже смерти.

— Но ведь она не сдалась. Не ее вина, что она промахнулась. Нельзя осуждать раненого за то, что он не в силах дальше бороться.

Всегда ли, размышлял я, жизнь лучше смерти? Лучше бы она умерла сразу. Плен для нее — это унижение. Если бы оккупанты сжалились над ней, она приняла бы это как самое страшное наказание. Только смерть она восприняла бы как избавление. Для всех нас плен является бесчестьем, поэтому каждый боец бережет для себя последний патрон. Весна не первой использовала его. Только ей не удалось это сделать, как другим. Если девушка еще жива, она никогда не простит себе, что не воспользовалась винтовкой, а доверилась такому ненадежному оружию, как подаренный мною револьвер. Но я ведь дал ей пистолет не как оружие, а как подарок: ничего иного у меня не было тогда. Как она обрадовалась этому подарку! Пистолетик был совсем маленький, блестящий, походил скорее на детскую игрушку. Хорошо помню, как Весна прижала оружие к своей груди как самый дорогой подарок.

На долю Весны выпали только страдания. Может быть, даже больше, нежели другим, так как она была первой с Витуны женщиной, попавшей в плен, хотя ее и взяли раненой. Что она могла больше сделать? Разве она виновата, что доверилась револьверу?

Мысль об обмене пленными мне пришла в голову и без Глухого. Такой обмен у нас практиковался и раньше. Мы меняли пленных офицеров на наших людей, заключенных в тюрьмы оккупантами. Но сколько нам надо иметь пленных, чтобы освободить всех наших, прежде чем их расстреляют. Два десятка солдат, захваченных нами во время неприятельского наступления, не представляют особой ценности, на которую можно серьезно рассчитывать.

Кроме Весны многие наши товарищи давно ждут смерти или освобождения. Но я все же хотел первой обменять ее. Понимаю, что в отношении тех, кто давно, намного раньше ее, получил на такое право, это было бы несправедливо, но все же… И это не только потому, что я люблю ее… Прежде всего потому, что в моих глазах она поднялась очень высоко. Я как бы отвечаю за ее судьбу. Совесть не позволяет мне оставаться равнодушным к ее судьбе, хотя я не вижу никакого способа спасти ее. Но почему иногда и не поверить в чудо? А что такое чудо, как не особое выражение человеческих способностей, воли, активности? Разве не является чудом, что Витуна сегодня празднует? Кто бы мог сказать несколько дней назад, что на ней вообще когда-нибудь зазвучит песня?

Такие размышления наполняют меня верой в какую-то пока еще не известную возможность освобождения Весны. Ответственность, которую я чувствую, заставляет меня найти такую возможность. На тех пленных, какими мы располагаем, я не рассчитываю. За Весну нужен иной выкуп.

Из многих планов, что вертелись в моей голове, один не давал мне покоя. Вспоминаю, что еще в те времена, когда я собирался идти к партизанам, встречался с одним человеком. И тогда я был уверен, что под этим мундиром скрывается личность, приказам которой подчиняются воинские части. Позднее я часто испытывал стыд за то, что так легко прошел мимо этого человека, что у меня не хватило решимости захватить его.

Жил он на краю местечка, в отдельном доме возле корчмы, без охраны, будто сам подставлял себя под удар. Каждый день он заходил в корчму, там мы и встречались. Вел себя он свободно, разговаривал с людьми так, словно находился среди своих. Правда, тогда мы еще не были врагами. Несколько раз я отвечал на его приветствие, когда он здоровался, входя в корчму. Я предчувствовал, что через несколько дней поздороваюсь с ним иначе. У меня появилась мысль разделаться с ним, когда я узнал, что он фашистский главарь. Не пойму, почему я этого не сделал. Или у меня не хватило настоящей решимости и ненависти, или я боялся за людей, которые меня укрывали и берегли.

С тех пор этот человек у меня не выходит из головы. Даже вижу его во сне. В нескольких письмах из того местечка еще перед наступлением нам предлагали захватить эту важную птицу. Сам не знаю почему, я все откладывал эту операцию. И вот теперь наступил этот момент.

Я поделился своими мыслями с Глухим. Он с радостью воспринял мой план. Мы решили никого не подвергать риску и вдвоем провести операцию под видом разведки. Да, только я и Глухой! Мы знали, где находится этот человек. При мысли о счастливом исходе операции меня охватывает восторг. Военное счастье было благосклонно ко мне с первого дня. Пусть Глухой отдохнет немного, мы отправимся на охоту, и за два дня все будет окончено.

— Он генерал? — спросил Глухой.

— Точно не знаю.

— Ну, это неважно. Дай мне двух человек, и я его доставлю.

— Пойдем только я и ты. Никого больше.

— Такая операция не для тебя.

— На этот раз больше, чем когда-либо, для меня. Достань у пленных новую форму. Мы должны выглядеть настоящими офицерами. Мундиры спрячь куда-нибудь подальше. Наденем, когда отойдем отсюда. Только бы не догадался комиссар.

— Он мне сказал, что потребует Весну в обмен на пленных. Надо торопиться, чтобы его опередить.

— Смотри, Глухой, выйдем, когда совсем стемнеет и комиссар заснет.

Мне вдруг захотелось спать, и я заснул, хотя в тот вечер не собирался так бездарно проводить время.

Мне показалось, как только я уснул, что передо мной появился свежевыбритый, напудренный, пахнущий одеколоном Глухой в форме итальянского офицера. Мне он принес целую кипу мундиров, предложил любой на выбор. Тот, который я взял себе, оказался большим.

— Тебе больше подошел бы мундир лейтенанта, — усмехнулся Глухой. — Это соответствовало бы твоему возрасту. А в этом, что ты выбрал, нас легко поймают.

И он показал мне другой, такой же, как и на нем.

Откуда-то передо мной появилось большое зеркало. Поворачиваясь, я начал всматриваться в свое отражение. Настоящий офицер! Серьезно, форма мне идет. Теперь перед нами открыты двери во все гарнизоны. Радость охватила меня, когда я увидел себя с темными волосами, без седины. Какой бы я был лейтенант с седой головой? И вдруг я увидел Весну. Она стояла возле того же окна, где я ее увидел впервые. На ней белая блуза с красным пятном над сердцем. Она шла ко мне, но никак не могла приблизиться. Земля под ней уходила назад и уносила ее. Забыв, что передо мной зеркало, я бросился вперед, ей навстречу, но ударился о зеркало. Я понял, что лицо девушки только отражается в зеркале, и обернулся, но там царил мрак. «Не ищи меня там, — послышался голос из зеркала. — Там жизнь». Я снова повернулся к зеркалу, боясь, как бы она не убежала от меня. Весна быстро приближалась, раскрыв объятия и подняв голову, словно желая подставить шею под мои губы. Я потянулся, чтобы обнять ее за талию и привлечь к себе, но руки встретили пустоту. Я обнял только ее тень, которая исчезла, как бы растворилась в моих руках. И вот я снова увидел ее в глубине, на каком-то перекрестке дорог, где ее схватили вооруженные люди. Прежде чем они увели Весну, на зеркало опустилось покрывало.

Что с ней сейчас? Как вырвалась из моих рук ее тень? Почему ее повели вооруженные люди? Почему на зеркало опустилось покрывало? Чтобы я не видел, какой дорогой ее увели? Чтобы проникнуть в глубину зеркала и напасть на ее след, я быстро заглянул за него. Там был мрак слепоты. Неужели это я ослеп и больше никогда не стану зрячим? Из темноты слышится мой голос, он заклинает меня не колебаться, не падать духом, пока еще свежи следы. Путь далек. Выдержишь, не пропадет решимость, преодолеешь все препятствия, придешь к ней.

Я пробираюсь сквозь мрак, ударяюсь о стволы деревьев то головой, то туловищем, а они меня все окружают, наскакивают, как бы играя со мной. Что-то горячее ударило меня по глазам, и я прозрел. Зеркало снова блеснуло передо мной, открыв свою недостижимую глубину. Где-то в ней должна находиться Весна. Но девушка все не появлялась. Но вот показался тот перекресток, где ее поймали. И стрелки времени повернули назад. Я стою на перекрестке вместе с Глухим, оглядывая каждый путь, чтобы понять, по какому ее унесли. Все они одинаковы, все извилисты и все теряются в бескрайней дали. Каким путем идти? Как найти ее путь? И снова слышу свой голос: «Выбирай! Одна дорога — жизнь, другая — смерть. Ошибешься — поправить нельзя!» Ах, освободиться бы от этой ложной тени, которая преследует меня и заставляет колебаться! Какой-то отвратительный тип говорит моим голосом, чтобы помешать моему намерению. И снова: «Даю тебе последний совет: не спеши!» Не могу поверить, что эти пути ведут совсем в противоположную сторону. Я ищу только ее путь, я найду его. Вдруг на одном из них я заметил следы. Это следы ее ног. Вот путь, который я ищу. Пойдем только по нему. И снова слышу свой голос: «Ложные это следы. Они отведут тебя дорогой, откуда не вернешься!» Ты меня не испугаешь, двойник! Кто-то говорит моим голосом. Но мы оба смело идем выбранным путем. После нескольких шагов раздается голос комиссара: «Вернись, Испанец, это не твой путь. Забываешь, зачем ты пришел на Витуну». Потому и иду, что знаю, зачем пришел. «Мы ее выкупим, Испанец! У нас найдутся пленные и для нее!» Я ее потерял, я ее и выкуплю. Это мой долг. Мы бежим, чтобы не слышать больше ничьих голосов.

Мы вошли в какой-то туннель, где нет ни света, ни жизни. Зеленая слепота поглотила все. В ушах у меня все время звучат голоса комиссара и мой. Я остановился на секунду, словно собираясь вернуться, мне показалось, что начинаю колебаться, и, не раздумывая, я бросился вперед.

Мы проникли в мертвое царство, чтобы победить его. Эта мысль придает мне сил, чтобы выдержать все, победить и снова увидеть свет. Не вернуться ли мне туда, где я слышал эти голоса в последний раз, чтобы снова потянуть их за собой? Кто знает, где конец этому зеленому мраку? Еще немного. Впереди всегда день. Только один шаг отделяет несчастье от счастья. Мы бежим быстрее. Туман начинает рассеиваться, зеленое отступает, открывая солнце. Наступает царство тепла и света весеннего дня.

Мы у подножия Витуны, перед самым домом на краю. Подошли ближе, чтобы рассмотреть обстановку. Здесь все по-старому. Воинские части на другом краю. Оттуда доносятся редкие выстрелы. Если ведется учебная стрельба, опасности нет. Возле дома никого. Не видно пулеметных и винтовочных стволов. Еще раз осматриваем, в порядке ли наша одежда, и идем вперед. Остановились перед ступеньками крыльца и прорепетировали еще раз приветствие поднятой рукой. У Глухого два раза не получилось: рука сжималась в кулак. Я выругал его: ведь эта мелочь могла все испортить. Затем спокойно вошли внутрь. Только мы переступили через порог, как перед нами появился человек, которого мы искали. Он был в пижаме. Мы вытянулись и подняли в знак приветствия руки. Он ответил нам тем же.

— Почему так рано, господа?

— Партизаны наступают, — ответил я, не назвав его по чину, так как не знал его. — Надо отойти. Нас окружают. Мы посланы для вашей охраны.

— Они нас окружают?

— Да. Слышите стрельбу?

— Откуда они появились? Разве так исполняются мои приказы? Разве их не уничтожили?

— Видимо, не всех. Да и тяжело это сделать с таким народом, и в таких горах, — заметил Глухой, беря нить разговора в свои руки, словно потеряв ко мне доверие.

— Я приказал все стереть с лица земли.

— Уничтожено все, что можно. Только разве уничтожить народ и горы?

— Об этом сказано в приказе о наступлении.

— Надо все поправить новым наступлением, господин майор, — Глухой наградил его первым пришедшим в голову, званием.

— Не майор, а генерал. Вы, лейтенант, теряете присутствие духа.

— Волнуюсь. Впервые приходится говорить с генералом.

— Значит, отступление? Перед ними? Это печально, господа.

— Не отступление, а заманивание их в ловушку.

— Вы подогнали мою машину?

— Надо добираться до нее кружным путем. Один участок простреливается партизанами. Может, и прошли бы, но не имеем права подвергать опасности вас. Приготовьтесь как можно скорее.

Генерал переоделся в мундир. Он не такой толстый, как мне казалось раньше. Если понадобится, сможем тащить его на себе.

— За мной, господин генерал. Небольшой подъем — и мы у машины.

Глухой шел впереди, пригибаясь, словно вокруг свистели пули. Снизу слышалась стрельба. Создавалось впечатление, что на местечко кто-то напал. За Глухим важно шагал генерал, только изредка пожимая плечами. Я следовал за ним с револьвером и веревкой в кармане, на случай если придется его связать. Когда мы подошли к подъему, Глухой повернулся к генералу и стал снимать с него пояс с револьвером.

— Дайте мне револьвер! — резко приказал генерал. — Без него я чувствую себя неловко. Такой помощи мне не надо.

— С нами вы в полной безопасности.

— Но я солдат!

— Генерал командует, а не стреляет.

— Мне приходилось и стрелять.

— Что ваша пуля из револьвера в сравнении с вашим словом? Одно генеральское слово закрывает глотки тысячам стволов… Вы стреляете словом. Оно ваше оружие.

— И револьвер никогда не лишний. Пуля из револьвера иногда стоит больше, чем орудийный снаряд. Путь в высшие слои общества нелегок. Его защищают оружием. Оружием приходится этот путь прокладывать.

— Но не личным.

— И личным. Верните револьвер, я приказываю!

— Ваши приказания — закон. Пока вы находитесь под нашей защитой, мы не смеем ставить вас в положение обычного бойца. Это было бы для вас оскорблением. Если понадобится, мы прикроем вас своим телом. Мы горды тем, что нам доверена ваша защита.

Отойдя от населенного пункта на приличное расстояние, мы надели на головы партизанские пилотки. Генерал с изумлением и страхом взглянул на нас.

— Что это?

— Это на случай, если встретимся с бунтовщиками. Мы хорошо говорим на их языке.

— Вы служите нечестным способом. А вам известен смысл этой кокарды?

— Пятиконечной звезды?

— Да…

— Сколько раз нас обманывал противник, переодеваясь в нашу одежду. Разрешите и нам хоть раз воспользоваться подобным обманом?

— А моя генеральская форма?

— Это легче легкого. Если мы встретим партизан, мы скажем, что вы наш пленник.

— Разве они так близко?

— Они повсюду и появляются чаще всего там, где их меньше всего ожидают.

Вдалеке раздавались чьи-то голоса.

— Что это? — спросил генерал.

— Это поют партизаны.

— Они поют, когда сражаются?

— И когда умирают.

— Почему мы идем вверх, в горы?

— Такая тактика. Мы ее меняем: до сих пор мы нападали снизу, а партизаны отступали в горы. Теперь роли переменились. Они, используя нашу тактику, нажимают снизу: так почему же нам не отойти вверх. Партизаны, как видно, хотят отдать нам горы, а сами занять города.

— Иллюзия, лейтенант.

— Большая иллюзия, генерал. — Глухой впервые назвал его так, не добавив слово «господин».

— Вы забываетесь, лейтенант. Как себя ведете? — обиделся генерал.

— Меня волнует ваше присутствие. Вы поймете меня, если нам удастся осуществить план выхода из окружения. Один деликатный вопрос: вы когда-нибудь думали, как поступить, если попадете к ним в руки?

— Живым?

— Да, живым.

— Раздумывать о таких глупостях недостойно меня. Генералы живыми не сдаются. Без генералов человечество бы было обезглавлено. Кто бы вел народ на войны?

— Но на войне бывали генералы, которые сдавались.

— Это не настоящие генералы.

Ответы генерала приводили меня в восторг. Его цена росла, превосходя все ожидания. Такого пленника я как раз и хотел заполучить. Могу поклясться, за такого отдали бы не только Весну, но распахнули бы двери всех тюрем. Его пленение аннулирует десятки смертных приговоров и тысячи лет каторги. Никогда бы не думал, что генерал, в которого я бы с радостью всадил пулю, может стать такой ценностью. Это крупная разменная монета, хороший ключ для тюремных дверей. Какое веселье наступит, когда мы вернемся с освобожденными заключенными! Но об этом сейчас лучше не думать. Главное, чтобы и она и все другие вернулись. Комиссар бы осудил мой поступок, но когда он увидит, кого мы в обмен на генерала освободили, протянет руку ей и мне и поздравит нас. Я словно слышу его голос: «Вы выдержали экзамен на зрелость. Это настоящая любовь. А она не знает границ».

— Господин генерал, — продолжал Глухой, — согласен с вами, что настоящие генералы не позволяют себя взять в плен.

— Не только генералы, но в принципе и все наши офицеры.

— Оставим принципы. Предположим, что вы случайно попадаете к партизанам в руки. На войне всякое бывает. Предположим, что вас обманули. Вы даже рук вверх не подняли. Вот если бы мы были партизанами, что бы вы сделали?

— У вас больное воображение. Вы не имеете права рассуждать подобным образом.

— Человек на войне должен думать обо всем.

— Если уж так любите рассуждать, сами ответьте на свой вопрос.

— Я потребовал бы, чтобы меня обменяли на кого-нибудь, чтобы я мог продолжать борьбу.

— Согласен, хотя это предположение и глупое. Но для меня это был бы единственный выход.

— Для вас, однако, такой обмен представлял бы большую трудность. У партизан нет генералов.

— Ошибаетесь. Их генералы хотя и без звездочек, но для партизан они больше чем генералы.

— А если бы в обмен на вас потребовали, предположим, женщину?

— Вы меня оскорбляете, лейтенант!

— Нет. Это же только предположение.

— Какая же это женщина? Разве существует такая, которая представляет такую же ценность, как генерал?

— Это вроде как бы их женский генерал. У них ведь женщины воюют и командуют. К тому же она красива. Одна такая попалась в ваши руки.

— Что значит «в ваши руки»?

— Да, да в ваши. Я не ошибся. Мы уже отошли довольно далеко и можем вам представиться: я — связной Глухой, а товарищ — командир Испанец. Он эти дни командовал партизанами на Витуне. По его милости вы должны были отступить.

— Слишком жестокая шутка.

— Мы не шутим больше. Повторяю, мы отошли довольно далеко. Вы говорите с самыми настоящими партизанами. Как видите, случайно и генерал может попасть в плен. Сколько вас надо в этом убеждать? Руки вверх! Спасибо, обыскивать вас не стану. Можете опустить руки. — Глухой показал ему револьвер: — Одно движение — пристрелю вас из вашего же револьвера.

— Поздравляю вас, хоть вы и противник, если это правда.

— Правда. Вы наш пленник. Наши намерения вы теперь знаете. Убивать вас сейчас не станем. Возможно, в другой раз, когда поймаем снова. Мертвый вы для нас не представляете ценности. Только обмен.

— Какой обмен?

— На одну нашу женщину. Но не на обычную. Она стоит дюжины генералов. Вам бы дали премию, как первому генералу, которого обменяли на женщину.

— Вы меня оскорбляете. У пленных есть свои права.

— Боюсь, генерал, что оскорбляем ее, а не вас.

— А кто эта женщина?

— Перед ней вы бы упали на колени.

— А где она сейчас?

— У вас. Ее взяли раненой. Только так она и могла попасть в ваши руки.

— Знаю, о ком вы говорите. Но возможность обмена отпадает. За меня можете требовать кого угодно, только не ее. Этого не позволяет моя честь.

— Видите ли, генерал, мы за вами пришли только из-за нее. Для других у нас есть другие пленные. Правда, не откажемся, если нам в придачу дадите еще кого-нибудь из наших, из тюрьмы.

— Я стою намного больше.

— А сколько она стоит? Признаться, у нас разное мерило. Добро и зло не измеряются на одних и тех же весах.

— Я же генерал. Требуйте кого угодно, кроме нее.

— Сначала ее, а потом других.

— Это большое пятно на моей чести.

— Гораздо более тяжелое для девушки, — вмешался я.

— Невозможно, невозможно, я уже отдал приказ.

— О расстреле? — воскликнул я.

— Нет. Об обмене на несколько наших офицеров.

— Вы же, наверное, стоите больше, нежели несколько ваших офицеров.

— Мой приказ вошел в силу. Никто не может его отменить.

— А вы?

— Даже я. Неужели я откажусь от своего слова?

— Вы должны сделать это.

— Только под давлением.

— Не откажемся и от давления.

— Вы угрожаете?

— Мы не бросаем слов на ветер.

— Дадите мне письменное подтверждение о том, что меня принудили?

— Сразу же. С нашей красной печатью.

— Кого еще требуете?

— Вот вам список. — Я протянул генералу длинный список заключенных, первым в котором стояло имя Весны.

— Обмен должен состояться завтра. Скажите, как это сделать практически? У нас в этом деле еще нет опыта. Не умеем и торговаться. Не знаем, собственно, чего вы стоите, сколько пушек загремит по вашему приказу.

— Больше, чем по вашему приказу винтовок.

— Ваши пушки отступили на Витуне перед нашими винтовками.

— Ошибаетесь. Только переменили позицию. Будете еще иметь возможность их снова услышать.

— Так же, как и вы, — наши винтовки. Они хорошо служат нам, пока мы еще не добрались до ваших пушек. Труднее добраться до генерала, но мы, как видите, сделали это.

— До всех не доберетесь.

— В один прекрасный день и до всех. Тогда уже вас не будем менять.

— Слишком большие мечты у вас.

— Не мечты, а действительность.

Здесь сон оставил меня. Действительность победила. А жаль. Дождаться бы обмена! Передо мной чернел Белый Верх. Возле воронки валялся жестяной ящик от мармелада, и солнечные лучи, отражаясь от него, слепили мне глаза. Я долго лежал, всматриваясь в блестящую жестянку, пока не исчез ее отблеск.

Я заметил над жестяной коробкой прядь волос и две маленькие руки. Они поворачивали жестянку и пускали солнечный зайчик на головы спящих партизан. Вот зайчик остановился на голове Глухого. Партизан вздрогнул и заворчал.

Неизвестный архивариус после войны написал на найденной тетрадке, пробитой пулей: