9

— Сейчас вы фактически разорены, — начал я. — Вам приходится платить грабительские проценты по ипотеке. Вам платят в университете нищенское жалованье. Сбережений у вас нет. Вы питаетесь — простите, что я так говорю, — откровенными помоями.

— Мы живем вполне прилично.

— Нет, ничего подобного. И вы никогда не будете жить прилично, если не позволите мне вам помочь.

— Так в чем же состоит ваш план?

— Вы, сэр, сделали великое научное открытие, в этом нет никаких сомнений.

— Вы согласны, что оно имеет значение? — оживился Уорсли.

— Имеет, и огромное. Но если вы сообщите о нем в печати, что же тогда получится? Всякий встречный-поперечный украдет ваш процесс и будет пользоваться им для себя. Вы никак не сможете им помешать. Это случалось в истории науки не раз и не два. Вот возьмите, к примеру, пастеризацию. Пастер напечатал статью. Все радостно украли его процесс. А что же получил Пастер?

— Он стал знаменитым, — сказал Уорсли.

— Если вам этого вполне достаточно — вперед, публикуйте. Я тихо уйду за кулисы.

— А с вашей схемой, — спросил Уорсли, — смогу я когда-нибудь напечатать свои результаты?

— Конечно же. Как только у вас в кармане будет лежать миллион.

— И сколько же на это потребуется времени?

— Не знаю. Думаю, не больше чем пять лет, ну в крайнем случае десять. А потом становитесь знаменитостью на здоровье.

— Так рассказывайте, — сказал Уорсли. — Послушаем ваш блестящий план.

Портвейн был очень хороший. Стилтон был тоже хороший, но я его только немного пощипал, чтобы очистить нёбо, и велел официанту принести яблоко. Твердое, тонко нарезанное яблоко — лучший партнер для портвейна.

— Я предлагаю иметь дело исключительно с человеческими сперматозоидами. Я предлагаю отобрать самых великих и знаменитых людей из ныне живущих и устроить для них банк спермы. Мы будем запасать подвести пятьдесят соломинок от каждого из них.

— А в чем тут смысл? — спросил Уорсли.

— Вернитесь мысленно лет на шестьдесят назад, в год примерно тысяча восемьсот шестидесятый. Представим, что мы с вами живем в то время — и умеем хранить сперму сколь угодно долго. Кого из живших в тысяча восемьсот шестидесятом вы бы выбрали как донора?

— Диккенса, — сказал Уорсли.

— Продолжайте.

— И Рёскина… и Марка Твена.

— И Брамса, — продолжил я. — И Вагнера, и Чайковского, и Дворжака. Список получается очень длинным, а ведь все это самые настоящие гении. Переместитесь, если вам хочется, на столетие назад к Бальзаку, Бетховену, Наполеону, Гойе и Шопену. Представьте себе, как здорово было бы иметь на хранении пару сотен соломинок с живой спермой Бетховена.

— Ну и что бы вы с ней сделали?

— Продавал, что же еще?

— Кому?

— Женщинам. Очень богатым женщинам, желающим получить ребенка от одного из величайших гениев всех времен.

— Подождите секунду, Корнелиус. Никакая женщина, богатая там или нет, не позволит себя оплодотворить спермой давно уже умершего незнакомца всего лишь потому, что он был гений.

— Это вам только так кажется. Послушайте, я свожу вас на любой концерт бетховенской музыки и с гарантией найду там полдюжины женщин, готовых отдать что угодно, чтобы получить сейчас ребенка от этого великого человека.

— Вы имеете в виду старых дев?

— Нет, замужних женщин.

— А что же скажут их мужья?

— Их мужья не будут знать ровно ничего. То, что женщина забеременела от Бетховена, будет известно только ей самой.

— Это мошенничество, Корнелиус.

— Неужели вы не видите ее, — продолжил я, — эту богатую несчастливую женщину, вышедшую замуж за какого-нибудь невероятно уродливого, грубого, невежественного, отвратительного промышленника из Бирмингема, и тут у нее вдруг появляется что-то, ради чего стоит жить. Гуляя по прекрасно ухоженному саду огромного мужниного загородного дома, она мурлычет себе под нос такты из «Героической» Бетховена и думает про себя: «Господи, до чего же это прекрасно! Я беременна от человека, написавшего эту музыку сто лет назад!»

— У нас нет бетховенской спермы.

— На Бетховене свет клином не сошелся. Великие люди есть в каждом столетии, в каждом десятилетии. Нужно их только отобрать. И еще, — продолжил я, — есть одна вещь, дающая нам огромное преимущество. Как правило, очень богатые люди уродливы, грубы, безграмотны и весьма неприятны. Это же бандиты, настоящие чудовища. Вы только подумайте о менталитете людей, тратящих свою драгоценную жизнь на то, чтобы скопить миллионы, — этих Рокфеллеров, Карнеги, Меллонов, Круппов. Я перечисляю старшее поколение, но новое столь же непривлекательно. Промышленники, спекулянты, наживающиеся на войне. Весьма отвратительные личности. Они женятся на красивых женщинах из-за их красоты, а женщины выходят за них исключительно ради денег. У этих красавиц родятся от их уродливых загребущих муженьков уродливые никчемные дети. Они начинают ненавидеть мужей. Они скучают. Они увлекаются культурой. Они покупают полотна импрессионистов и слушают Вагнера. На этой стадии, дорогой мой сэр, они уже полностью вызрели. И тут вперед выходит Освальд Корнелиус, предлагающий оплодотворить их настоящей гарантированной вагнеровской спермой.

— Вагнер уже мертв.

— Я просто пытаюсь вам показать, чего будет стоить наш банк спермы через сорок лет, если мы заложим его сейчас, в тысяча девятьсот девятнадцатом.

— Кого мы в него возьмем? — спросил Уорсли.

— А кого бы вы предложили? Какие сейчас гении?

— Альберт Эйнштейн.

— Хорошо, — согласился я. — Кто еще?

— Сибелиус.

— Великолепно. А как насчет Рахманинова?

— И Дебюсси, — добавил он.

— Кто еще?

— Зигмунд Фрейд из Вены.

— А он великий?

— Он будет великим. Он уже всемирно известен в медицинских кругах.

— Верю вам на слово. Продолжайте.

— Игорь Стравинский, — сказал Уорсли.

— Я и не знал, что вы разбираетесь в музыке.

— А как же еще.

— Я бы хотел предложить парижского художника Пикассо, — сказал я.

— А он гений?

— Да.

— А вы примете Генри Форда?

— Да, конечно, — согласился я. — Очень хорошее предложение. И еще наш собственный король Георг Пятый.

— Король Георг Пятый! — воскликнул Уорсли. — А он-то тут при чем?

— В его жилах течет королевская кровь. Вы только себе представьте, сколько некоторые женщины заплатят за ребенка от короля Англии.

— Вы, Корнелиус, просто смехотворны. Нельзя же вот так вломиться в Букингемский дворец с вопросом, не соблаговолит ли его величество король предоставить нам порцию своей спермы.

— Не спешите с выводами, — сказал я. — Вы еще не слышали и половины плана. И мы не остановимся на Георге Пятом. Нам нужно будет иметь запас самой различной королевской спермы. От всех королей Европы. Давайте подумаем. Есть Хакон Норвежский. Есть Густав Шведский. Кристиан Датский. Альберт Бельгийский. Альфонсо Испанский. Кароль Румынский. Борис Болгарский. Виктор Эммануил Итальянский.

— Вы говорите глупости.

— Нет, очень даже не глупости. Богатые испанские леди аристократических кровей будут страстно мечтать о ребенке от Альфонсо. И то же самое в каждой стране. Аристократия преклоняется перед монархами. Очень важно иметь в нашем банке хороший набор королевской спермы. И я его обеспечу, не беспокойтесь.

— Это бессмысленный неосуществимый план, — сказал Уорсли.

Он закинул в рот кусок стилтона и смыл его в горло портвейном. Так он убил и сыр, и вино.

— Я охотно инвестирую, — произнес я с расстановкой, — в наше партнерство каждый пенни из моих ста тысяч фунтов. Вот насколько бессмысленным представляется мне этот план.

— Вы сошли с ума.

— Вы бы наверняка сказали мне, что я сошел с ума, когда я в возрасте семнадцати лет отправился в Судан на поиски волдырного жука. Ведь сказали бы, правда?

Это немного одернуло Уорсли.

— А сколько вы запросите за эту сперму? — спросил он.

— Целое состояние, — ответил я. — Никто не получит младенца Эйнштейна по дешевке. Или младенца Сибелиуса. Или младенца короля Альберта Бельгийского. Послушайте, у меня тут возникла мысль. А не будет ли ребенок короля одним из претендентов на трон?

— Он будет бастардом.

— И все равно он сможет на что-то там претендовать, с королевскими бастардами всегда так. Так что мы должны брать за королевскую сперму очень и очень много.

— А сколько вы будете брать?

— Тысяч двадцать фунтов за соломинку. Обычная публика будет слегка дешевле. Мы должны установить четкий прейскурант, но короли будут самые дорогие.

— Герберт Уэллс! — выпалил он неожиданно. — Он еще жив.

— Да. Мы можем внести его в список.

А. Р. Уорсли откинулся на спинку стула и отхлебнул портвейна.

— Предположим, — сказал он, — просто предположим, что у нас уже есть этот замечательный банк спермы. Кто будет подыскивать богатых покупателей?

— Я и буду.

— А кто будет их оплодотворять?

— Тоже я.

— Но вы не умеете это делать.

— Ничего, скоро научусь. Это будет довольно забавно.

— В этой вашей схеме есть изъян, — сказал Уорсли. — Очень серьезный изъян.

— И какой же это?

— Настоящую ценность представляет не сперма Эйнштейна или Стравинского, а сперма их отцов. Именно от этих людей родились гении.

— Согласен, — кивнул я. — Но к тому времени как человек становится общепризнанным гением, его отец, как правило, уже мертв.

— Так значит, ваш план — это чистое жульничество.

— Наша цель зарабатывать деньги, а не плодить гениев. Да к тому же эти женщины не захотят получить сперму отца Сибелиуса; им нужна такая прелестная инъекция двадцати миллионов живых сперматозоидов самого великого человека.

А. Р. Уорсли закурил свою жуткую трубку, и голову его обволокли громадные клубы дыма.

— Я готов признать, — сказал он, — да, я готов признать, что вы сумеете найти богатых покупательниц на сперму королей или гениев. Но, к сожалению, вся эта фантастическая схема обречена на провал по той простой причине, что вы не сумеете получить саму сперму. Вы же не надеетесь всерьез, что великие люди и короли будут готовы по первой просьбе незнакомого молодого человека предпринять, пардон, семяизвержение…

— Я представляю себе это несколько иначе.

— Ну и что же вы будете делать?

— Тому, как сделаю это я, не сможет противиться никто из них.

— Чушь. Я бы воспротивился.

— Нет, ни в коем случае.

Я взял в рот кусочек яблока и тщательно его разжевал. Я поднес бокал портвейна к носу. У портвейна был грибной запах. Я взял немножко портвейна в рот и покатал его по языку. Мой рот наполнился ароматом, напомнившим мне сухие духи. На несколько секунд я был захвачен прелестью этого вина. И какое же наступило восхитительное завершение, когда я сделал глоток. Аромат еще долго блуждал где-то в задней части моего носа.

— Дайте мне три дня, — сказал я, — и я вам гарантирую, что получу вашу подлинную эякуляцию вместе с распиской, подтверждающей ее подлинность.

— Не говорите глупостей, Корнелиус. Вы не сможете заставить меня сделать нечто, чего я не хочу делать.

— Это все, что я готов вам сказать.

Уорсли прищурился на меня сквозь трубочный дым.

— Вы пригрозите мне, так, что ли? Или будете меня пытать?

— Конечно же нет. Все будет сделано по вашей собственной доброй воле. Хотите, заложимся, что я преуспею?

— По доброй воле, вы говорите?

— Да.

— Тогда я поспорю с вами на все, что угодно.

— По рукам, — сказал я. — Если вы проиграете, то обещайте мне следующее: во-первых, воздержаться от публикации, пока каждый из нас не сделает по миллиону. Во-вторых, стать искренним, беззаветным партнером. В-третьих, предоставить мне все технические познания, необходимые для организации банка спермы.

— Мне ничего не стоит дать обещания, которые никогда не придется исполнять, — сказал Уорсли.

— Так значит, вы обещаете?

— Обещаю.

Я заплатил по счету и предложил отвезти А. Р. Уорсли домой на автомобиле.

— Спасибо, — сказал он, — но у меня есть мой велосипед. Мы, бедные преподаватели, не так роскошествуем, как некоторые.

— Скоро будете, — обещал я.

Я стоял на Тринити-стрит и смотрел, как Уорсли уезжает в ночь. Было еще только половина десятого. Решив сделать следующий шаг безотлагательно, я сел в машину и направился в Гертон.

Загрузка...