20

В воскресенье чуть свет Пуртов с товарищами прибежал в школу. Долго упрашивали мальчики Елену Сергеевну доверить им телегу и лошадь.

— Лошадь-то хорошая, вожжистая, да вы-то с норовом. Как покалечите Рыжуху, тогда что? А если сами не убережетесь? С меня спрос!

— Будто в первый раз, — говорил Володя. — Дрова-то кто летом навозил? Мы!

— Я могу зиму промерзнуть, — убеждал Веня, дядю Яшу жаль.

— Знаете, с какого боку подойти! — сказала техничка. — Струмент-то есть?

— Есть, — ответил Дима, — и пила и топор.

— Если что стрясется, уж лучше на глаза не показывайтесь!

Но ничего не стряслось — не считать же за событие короткий спор из-за кучерского места! Решили, что раз будут три поездки, то все будут править Рыжухой по очереди, а Веня, конечно, выплакал кучерство в первую поездку, и, едва запрягли лошадь, он уже сидел на передке, нетерпеливо перебирая вожжами. Рыжуха, маленькая, мухортая лошадка, испуганно косила глаз на кнут с желтым узким ремешком и помахивала длинной и пустой метелкой хвоста.

— Но-о!

Бродом, мимо Тополиного острова, выехали они за Урюм, в тайгу.

Первый воз привезли после полудня.

Разгружая в ограде пахнущие морозцем и грибами лесины, мальчики не заметили, как появилась у калитки Лиза Родионова в своей вязаной шапочке с помпоном, в вязаной серой кофточке. Она высмотрела в окно, что мальчишки возятся в ограде у дяди Яши. От Лизы ни у кого не должно быть секретов. Всюду она сует свой нос. Вот и сейчас, запрятав руки в карманчики кофты, она прислушивалась к разговору мальчиков.

— Кубометра два будет, а, Дима? — подсчитывал Веня. Обняв тонкий березовый ствол, он волочил его к заплоту. — А может, и все три!

— Еще два раза съездим и хватит! — ответил Дима. — Давай, Володя, эту листвянку вдвоем сбросим.

— Еще бы кубов пять — тогда бы как раз до весны.

— А до той осени не хочешь? — засмеялся Володя. — Хитрый ты, Венька!

— Нет уж, — сказал Дима, — и так воскресенье пропустили!

«Пропустили воскресенье? Как это… пропустили? Ох, что-то затеяли!»

Лиза тихонько двинулась было в ограду, поближе к мальчишкам, и вдруг вздрогнула от трубного голоса Еремы, раздавшегося за спиной:

— Эй, Пуртов, где дрова брали — за Ерничной?

— Ну, за Ерничной, — недовольно ответил Дима. — А что?

— Там, в сторонке, за сопочкой, сушняку сколько! Бери да складывай! Показать, что ли? — Ерема был уже в ограде. Он взял обеими руками березовую леснику, которую с трудом волочил Веня, и выжал ее, как штангу. Лицо его побагровело. Он бросил деревце к заплоту. — А Лизка тоже с вами?

— Тоже! — вызывающе сказала Лиза.

— Иди, иди отсюдова! — тоненько прокричал Веня. — А то сейчас все веснушки на носу пересчитаю.

— Развоевался, кучерявый… Вы, Володя, кому дрова привезли?

— Дяде Яше, — неохотно ответил Володя.

— А почему только мальчишки помогают? Мы тоже хотим.

— Иди, говорю! — снова закричал Веня.

— Пусть, если хочет, — шепнул Дима, — а то подумают что-нибудь.

Лиза мигом слетала за Ниной и Риммой.

…Рыжуху на этот раз так нагрузили, что маленькая, сильная лошадка едва не сдала: на крутом подъеме на Аммональную воз потянуло назад. Ерема с риском размозжить пальцы успел подвалить под колеса каменные подпоры. Дружно подталкивая воз, уже в сумерках добрались до вершины. Все-таки всемером получалось веселей, чем втроем. Здесь, на верхушке Аммональной сопки, немного передохнули.

Дима, держась рукой за тонкую листвянку, засматривал с крутика в темнеющую падь. Прииск смутно угадывался внизу. Но ведь все дома и все проулки Чалдонки знакомы ему с малых лет! И вдруг прииск представился Диме живым человеком. Будто шел большущий человек вдоль железной дороги, притомился и прилег отдохнуть в широкой пади Урюма, меж круглых сопок. Площадь — словно бы туловище, Партизанская и Приисковая — две ноги, и уперлись они в старые разрезы. А труба электростанции — самокрутка у человека во рту: пых-пых!

Почему-то мелькнула мысль о матери, о Чугунке, о дяде Яше. Что-то защемило у сердца. «До свидания», — сказал он тихо, словно боясь разбудить спящего внизу человека, и боль отошла, стало легко и свободно в груди. Дима достал из кармана брюк самодельный маночек: два блестящих кусочка жести, вставленные один в другой и по-особенному загнутые. Маночек тоненько засвистел.

— Ну прямо как рябчик! — восхищался Ерема.

— Дай мне, дай мне! — закричала Лиза. Она надула щеки — жестяная свистулька молчала.

— Тихонько надо, лопнешь! — выхватил у нее свистульку Дима. — В прошлом году косач из кустов вылетел на манок — крылья распластал, хохолок дыбом.

— Подстрелил? — спросил Володя.

— А как же! Ну, поехали.

За разъездом вспыхнула и погасла макушка Веселовской сопки, словно навели на нее под солнцем увеличительное стекло и быстро убрали. Над сопкой по небу, как на пестром флаге, пошли цветные полосы — багровые, нежно-алые, светло-желтые, иссиня-темные, — и все будто в дыму. Небо морщил ось, дымилось, полосы смещались, и вдруг точно кто-то смахнул все краски большой ладонью, и небо застлалось синей ровной мглой. И тотчас же, от сопок ли, от реки ли, потянуло холодком.

— А там что? — Веня махнул кнутом в сторону крутой излучины Урюма. — Костер, что ли?

Между землей и темным небом избоченилась струйка огня, словно горел фитиль огромной керосиновой лампы.

Рядом появилась вторая струйка. И третья. И похоже уже не на фитиль, а будто на невидимой рукояти воткнулись в небо огненные вилы.

— Это же пожар! — крикнул Ерема. — У нас на Первом стану горит!

— Ох, только бы не драга!

Нина испуганно прижала руки к материнской телогрейке. Огненные струйки соединились, овились жгутом и рванулись кверху, опалив темное небо, обагрив побеленные снегом сопки.

— Ребята, давайте скорее!

Ну и плелась эта Рыжуха, прямо зло брало! Ни кнут, ни окрики не помогали. Пока до брода дошли, из сил выбились. Дима все забегал вперед: его просто трясло от нетерпения. Наконец выбрались на тот берег. По Партизанской улице, громыхая, промчалась пожарная повозка.

Тут Дима не выдержал:

— Вы, ребята, без меня!

И побежал по середине улицы вслед за пожарной повозкой, а за ним и Веня с кнутом в руках. Володя и Ерема сделали два-три шага рядом с возом: на большее их не хватило.

— Вы, девочки, к дяде Яше в ограду заведите. Потом сгрузим!

— Ребята, куда же вы? Вот бессовестные!

Дима по пути на Первый стан забежал домой. Вспотевший, растрепанный, он бросился к кадушке. Зачерпнув литровым ковшом ледяной воды, он пил жадно и торопливо — на горле, под грязной кожей, ходил кадык, вода струилась по подбородку.

— Откуда его принесло, водохлеба окаянного? Где цельный день колобродил? Хватит тебе!

Дима бросил ковш на полуотодвинутую крышку, утерся рукавом стеганки.

— Поди-ка, бык водяной, поешь!

— Некогда, на Первом стану пожар! Прямо как смолье горит! — И к двери.

Прасковья Тихоновна, сунув голые ноги в катанки, побежала за сыном.

Горел дом Чугунка, сложенный из старые мощных лесин, принесенных полсотни лет назад из тайги Самотягом и сыновьями. Пожар не сразу приметили, и сухие лиственничные бревна занялись, как порох. Пламя охватило дом сплошной и подвижной стеной. Струя воды из единственного шланга, шипя, словно растворялась в огне. Трещали бревна, дым валил клубами, кругом сыпались искры. Суетились люди, беспорядочно крича что-то друг другу; возле пожарной бочки-повозки посвистывал ручной насос; по ограде, распустив крылья, с оголтелым кудахтаньем носились куры; тыкался туда и сюда, дико визжа, пятнастый, словно опаленный, поросенок.

У самой ограды Дима увидел Чугуниху. У ног ее валялись бидоны, туес без крышки, пустые чуманы-плетенки. Чугуниху крепко держали Тоня и Карякина. Она рвалась из рук и осипшим, обессиленным голосом кричала:

— Пустите, люди добрые, пустите!

Среди женщин, стоявших в сторонке, была и Димина мать.

— Ушла Чугуниха на разъезд к поезду, — рассказывала Хлуднева, размахивая короткими, толстыми ручками, — а печь не протопилась. Видать, уголечек выпал.

— Она Семена-то про печь упредила, — добавила Родионова, — а он, дурной, на драгу заспешил.

— Так ей, падле, и надо, — резко сказала Пуртова. — Чтоб чужим горем не кормилась!

— Ух, злющая ты, Паша, — покачала головой Хлуднева. — Не трогает тебя чужое горе! Этот дом Самотяжки своим плечом поставили. И Сеня-то чем виноватый?

— Хорошо хоть стайку успели растворить, корову выпустить, — сказала Родионова. — Сама-то Чугуниха чуть не сгорела. Прибежала с разъезда и — в огонь.

— Денежки припрятала, — зло засмеялась Пуртова, — вот и кинулась. Значит, сгорела кубышка!

— Вон Семен бежит! — показала Хлуднева в сторону реки. — Хватился парень!

Чугунок забежал в ограду. С фасада пламя бушевало с особой яростью; проникнуть в дом было невозможно. Чугунок перепрыгнул через боковую загородку, отделявшую двор от огорода, и обежал дом кругом. Дима и Веня, сами не зная зачем, понеслись за Чугунком. Тот подскочил к угловому окошку, ловко подтянулся на руках и, еле держась на выступе подоконника, вышиб ударом ноги раму. Вместе с рамой он ухнул в комнату. Из развороченного окна повалил серо-зеленый дым, густой, удушливый.

— Как из паровоза! — Веня не решился близко подойти к дому. — Чугунок! Сеня!.. Как бы не задохнулся.

Из клубов дыма вырвался голос Чугунка:

— Кто там есть, возьмите!

Дима принял из невидимых рук тяжелый двухведерный самовар и сунул его Вене.

— А ну, суслик! — Дима разбежался, подпрыгнул и исчез в дыму.

Веня стоял в обнимку с самоваром, а тот, как живой, и дышал, и пыхтел, и чихал, и отплевывался дымом. А из окна выглядывали короткие и быстрые язычки огня.

— Дима! — жалобно выкрикнул Веня.

Рядом с ним что-то шлепнулось, зазвенев, — не то корыто, не то таз… Дима показался Вене черным, страшным.

— Что, самовар-то не вскипел? — Это вынырнул из дыма Чугунок в обгорелой телогрейке и с полосами сажи на лице. Под мышкой у него был большой черный футляр — баян!

— Держите ее, держите, она с ума спятила! — услышали они голос Карякиной.

Чугунок и мальчики побежали во двор. Они видели, как вырвалась из рук женщин Чугуниха. Она была уже в нескольких шагах от охваченного огнем крыльца, как вдруг с грохотом, разбрасывая головешки, взметая тысячи искр, рухнула крыша. Тетю Дусю словно толкнуло в грудь: она остановилась, шумно выдохнула воздух…

Чугунок постоял рядом с матерью, тупо смотревшей в землю, поправил на ней шаль.

— Что ж теперь делать-то, мать! — сказал он. — Дом-то слезами не воротишь… Не помирать же из-за этого!

Чугуниха не отвечала — стояла, словно окаменев, с темным, застывшим лицом.

Сеня растерянно почесал затылок.

— Приглядите уж за ней! — сказал он подоспевшей Тоне. — Да пристройте пока… А я на драгу: у меня еще смена не кончилась.

Он раскрыл футляр, вытащил баян, и на лице его появилась обычная беспечная усмешка.



— Какой-такой спектакль без музыки? — И вдруг развернул баян:

Опустилось небо низко,

Звезды крупные зажглись.

По таежному прииску

Бродит Сенька-гармонист.

И пошел под частушку к протоке, на драгу.

— Вот дурило! — сказала Пуртова. — Распелся на пожарище!

Уже за кустарником, возле протоки, слышалось:

Бродит в ватнике китайском,

В половинчатых унтах.

Если в сердце неприятность,

Он фальшивит на басах…

Загрузка...